Развёртка
Горы появились не сразу.
Сначала шли пологие складки земли, потом рельеф начал ломаться, собираться, затягиваться в узлы, и через какое-то время под нами лежала совсем другая страна. Камень, тени, резкие склоны, узкие долины, белые шапки снега далеко наверху, река, режущая дно ущелья, как лезвием. Я смотрел и автоматически просчитывал: сектора обстрела с каждого гребня, мёртвые зоны в распадках, точки, где колонна встанет намертво, если что пойдёт не так. Красоты я не видел. Видел геометрию. Такая уж профессиональная деформация.
По бокам какое-то время шло прикрытие. Потом в эфире щёлкнуло, и голос, спокойный, почти скучающий, сказал:
— Зона активного контакта закончена. Передали наземному сопровождению. Ударная пара — отбой.
Обе машины прикрытия ушли в стороны красиво, почти лениво, и исчезли между склонами. А мы пошли дальше одни.
Перед самой посадкой пилот повёл машину так, что у меня на секунду сжались зубы.
Потом я уже узнал, что лётчики называют это по-разному. Для меня тогда всё выглядело проще: вертолёт вдруг перестал быть тяжёлой железной тушей и превратился в злую, точную птицу. Пошёл вниз резко, почти неприлично резко, закрутил пространство вокруг себя, вписался в площадку так, будто не садился, а врубался в неё. Быстро, жёстко, без сантиментов. Именно так и надо входить в места, где излишняя плавность может дорого стоить.
Когда мы коснулись площадки, мне показалось, что бетон сам дёрнулся нам навстречу.
Винты ещё молотили воздух. Пыль и мелкий мусор подняло стеной. Запахло раскалённым железом, камнем и чем-то электрическим. Мы выскочили наружу, пригнув головы.
Первое, что я увидел, была не казарма и не люди.
Периметр.
Инженер во мне просыпался быстрее, чем нормальный романтик. Я всегда сначала смотрел не на красивое, а на правильное. А тут всё было слишком грамотно, чтобы считать место обычным.
Соединение сидело в узкой горной чаше, как заноза в ладони. Въезд перекрывали бетонные ежи и тяжёлые ворота. Дальше — двойное ограждение, колючка, проходы, рассчитанные не на парадный порядок, а на то, чтобы в случае чего резать поток. Низкие серые точки наблюдения с узкими щелями. Локаторная мачта на склоне — поставленная с умом, почти без мёртвых секторов. Генераторный блок, укрытый сетями и бронёй. По углам — автоматические пулемётные точки, а ближе к тыловому рубежу угадывалось кое-что ракетное, тяжёлое, не для показухи.
Между строениями стояли бронетранспортёры, грузовики, ремонтный тягач, санитарка, несколько машин связи. Всё не новое, но рабочее. А в таких местах рабочее всегда ценнее нового.
— Смотри-ка, — сказал Серёга, идя рядом. — А тут не скучают.
— Здесь, похоже, вообще не знают этого слова.
Нас встречал капитан. Крепкий, невысокий, с лицом человека, который давно перестал тратить силы на производимое впечатление.
— Лейтенанты? — спросил он, даже не замедляя шаг.
— Так точно.
— Пошли. Командир хочет лично посмотреть, кого ему опять прислали вместо нормальных людей.
— А нормальных куда девают? — спросил Серёга.
Капитан впервые посмотрел на нас внимательнее.
— Нормальные сюда сами не просятся.
— Тогда всё честно, — сказал я.
Он хмыкнул.
— Уже лучше. А то я боялся, совсем деревянных привезли.
Внутри расположения всё было не по уставной картинке, а по живой логике службы. Люди работали. Кто-то возился с техникой. Кто-то курил, глядя в сторону гор. Кто-то тащил ящик. Кто-то сидел на бетонном блоке и с тем ленивым интересом смотрел на новеньких, с каким в любой части смотрят на свежеприбывших: либо обживутся, либо быстро станет видно, что зря приехали.
Командир части оказался подполковником. Сухим, жилистым, с лицом, на котором юмор, если и появлялся, то только как побочный эффект усталости.
Доклад. Рукопожатие. Короткий взгляд, после которого сразу понимаешь: тебя уже оценили, и в этой оценке нет ни грамма праздничного настроения.
— Значит, вместе попросились? — спросил он, переводя глаза с меня на Серёгу.
— Так точно.
— Люблю оптимистов. Они особенно полезны первые две недели.
Серёга чуть дёрнул уголком рта.
Подполковник это заметил.
— Ладно, шутка. Почти. Смотрите, орлы. У меня к вам пока простое требование: не надо сразу пытаться произвести впечатление. Обычно этим занимаются те, кого потом ищут по склонам.
— Поняли, товарищ подполковник.
— Хорошо, что поняли. Ещё лучше, если запомните. Разместить их.
* * *
Казарма была рабочая.
Не жилая — именно рабочая. Разница чувствуется сразу. Жилая — это когда люди здесь живут. Рабочая — когда восстанавливаются между выходами, чтобы снова идти. Металл кроватей, запах ткани, сапожной мази, старой пыли и чая. Несколько коек заправлены так, будто хозяев нет уже давно. Несколько — наоборот, явно чьи-то, с личными мелочами, придавленными к матрасу или засунутыми под подушку.
Нас встретил сержант. Широкий, как шкаф, с лицом бывшего боксёра — не того, который выиграл, а того, который дрался долго.
— Саратов? — спросил он, не глядя на документы.
— Он самый, — ответил я.
— И как там? Всё ещё учат Родину любить?
— Учат, — сказал Серёга. — Но без фанатизма.
Сержант кивнул.
— Уже неплохо. Фанатики здесь не задерживаются.
Он показал койки, объяснил где что и исчез так же молча, как появился.
Серёга немедленно лёг, закинул руки за голову и уставился в потолок с видом человека, который уже всё решил и решение ему нравится.
— Знаешь, — сказал он, — а кровать вполне ничего.
— Ты лежишь три секунды.
— Трёх секунд достаточно. Я опытный.
С соседней койки приподнялся боец. Молодой, но с глазами старше лет на десять. Посмотрел на нас не враждебно, но оценивающе — как механик на двигатель, который ещё не знает, что его ждёт.
— Выпускники? — спросил он.
— Они самые, — сказал Серёга.
— Первый выход когда?
— Пока не знаем, — сказал я.
Боец помолчал секунду.
— Хорошо. Значит, есть хоть пара дней, чтобы осмотреться.
— Значит, нам повезло, — прокомментировал Серёга.
— Это смотря с какой стороны считать, — ответил боец и снова лёг, закрыв тему с той же лёгкостью, с какой открыл.
Я бросил вещи, осмотрел помещение ещё раз — уже не как новый, а как человек, которому здесь предстоит ночевать. На стене над одной из коек кто-то написал маркером: «Не геройствуй. Герои лежат левее». Ниже другим почерком дописали: «И правее тоже». Ещё ниже — третьим: «И прямо».
Серёга проследил за моим взглядом.
— Жизнеутверждающий интерьер, — сказал он.
— Честный, — поправил я.
* * *
В оружейке было то, что я люблю больше всего на свете.
Порядок.
Не парадный — живой. Стойки, крепления, ящики, маркировка. Всё на месте, всё с логикой, всё без лишнего. Оружейник, прапорщик лет сорока, смотрел на нас с выражением человека, который за свою жизнь видел столько выпускников, что давно перестал делить их на плохих и хороших. Только на тех, кто понимает, и тех, кто пока нет.
— Новые? — спросил он.
— Так точно.
— Оружие уважаете или любите?
— Уважаем, — сказал я.
Прапорщик чуть прищурился.
— Правильный ответ. Любят оружие только два типа людей: те, кто в кино насмотрелся, и те, кто ещё не стрелял по-настоящему. Остальные уважают.
Он дал мне автомат. Я взял, привычно проверил вес, посадку, ремень. Прапорщик кивнул — почти незаметно, но я заметил.
— Этот хотя бы руками думает. Второй?
— Я тоже руками, — сказал Серёга и взял свой автомат с видом, будто здоровается со старым знакомым.
— Все вы сначала руками, — сказал прапорщик. — Потом некоторые начинают головой — и тут обычно начинаются проблемы. — Он помолчал и добавил: — Хотя голова тоже нужна. Без неё руки не знают, куда идти.
— Мудро, — сказал Серёга.
— Это не мудрость. Это статистика.
Серёга хотел что-то добавить, но заметил табличку на стене над стойкой. Написано было от руки, крупно, без затей: «Оружие не заряжено. Проверь сам. Дважды. Третий раз — для успокоения совести».
— А четвёртый? — спросил Серёга, кивнув на табличку.
Прапорщик даже не посмотрел в ту сторону.
— Четвёртый — значит, нервничаешь. Выпей чаю и начни сначала.
* * *
В оружейке замкомроты появился раньше, чем мы успели толком осмотреться.
Быстрый. Жёсткий. Взвинченный ровно настолько, насколько должен быть человек, которому сверху уже успели накидать задач. Он скользнул по нам взглядом и сказал без вступления:
— Всё, выпускники. Кончилось ваше торжество. Сегодня ночью выход.
В оружейке сразу стало тише.
— Работаем в усилении. Прикрываем одну контору. Контора, как вы понимаете, не налоговая. Что там у них конкретно, никто толком не знает. В горах какая-то нехорошая движуха. Верхам не нравится. Нам — тем более. Подробности через час на брифинге. До этого — привести себя в чувство, разместиться, не путаться под ногами.
Серёга спросил:
— Приём, я так понимаю, у вас действительно тёплый.
Замкомроты посмотрел на него без раздражения.
— Тёплый — это когда вас сначала кормят, потом ругают. А это так, лёгкое знакомство.
Потом повернулся ко мне:
— Фамилия?
— Северцев.
— Ты инженер?
— Так точно.
— Хорошо. Там, по слухам, хрень какая-то техническая. Разберёмся на месте. Через час у командира.
Он ушёл так же быстро, как появился.
Я посмотрел на Серёгу.
Серёга посмотрел на меня.
За бетонным периметром темнели горы. Где-то там, в складках рельефа, который я уже успел мысленно разложить по секторам и мёртвым зонам, сидела та самая «нехорошая движуха» и та самая «хрень какая-то техническая».
И вот это последнее мне не нравилось больше всего.
Люди в погонах обычно боятся засад, мин и чужих стволов. Это хотя бы честные опасности: у них есть направление, дистанция и звук. А я с детства слишком хорошо знал другое: самые большие неприятности начинаются тогда, когда кто-то уверенно говорит, что «там по технике какая-то ерунда».
Потому что техника, если она действительно обиделась на человека, сначала делает вид, что подчиняется. А потом очень спокойно объясняет, кто здесь дурак.
Глава 2
Ночная станция
Собрались мы не быстро.
Вообще, когда в части говорят: «Через час брифинг, потом выход», — нормальный человек берёт необходимое и идёт. Но мы с Серёгой к тому моменту уже успели переварить первую порцию вводных: непонятные аномалии, сдохшая электроника, конторские с гранатомётами размером с небольшую мечту и где-то за перевалом — «нехорошая движуха», которую никто толком объяснить не может.
Это не тот набор вводных, с которым берут лёгкую броню и надеются на лучшее.
— Смотри, — сказал Серёга, когда мы зашли на склад. — Вот стоит нормальный разумный человек перед выбором снаряжения. Он не знает, что его ждёт. Что он делает?
— Берёт всё, что может унести.
— Правильно. А что делает неразумный человек?
— Берёт лёгкую броню и надеется на лучшее.
— Именно. Мы — разумные люди, Саня.
Мы взяли тяжёлую броню — не для красивой зачистки, а для работы, у которой в уставе обычно нет нормального названия. Керамика, боковая защита, усиленные наплечники. Тяжело, неудобно, правильно. Разгрузки забили магазинами почти до неприличия, сверху добавили по два подсумка. Серёга взял ещё пояс с гранатами — и не только световыми.
— Ты как вьючная лошадь, — сказал я.
— Зато живая, — ответил Серёга. — Что принципиально важно.
Со склада я забрал кое-что ещё.
Прибор ночного видения — не стандартный армейский, а тот, который прапорщик держал в отдельном ящике и выдавал только тем, кому доверял. Трофейный, с тепловизионным каналом. В нём темнота не просто становилась зелёной — она становилась читаемой. Живое светилось. Холодное молчало. Разницу между человеком, машиной и камнем можно было поймать с двухсот метров.
— Зачем тебе это? — спросил Серёга, глядя на прибор.
— Не знаю, — сказал я. — Но если там что-то такое, что нормальным взглядом не видно, — хочу хотя бы попробовать увидеть в другом диапазоне.
Серёга помолчал.
— Знаешь, — сказал он наконец, — раньше я думал, что ты параноик. Теперь думаю, что ты просто опережаешь события.
— Это одно и то же.
— Только одно из них полезно для здоровья.
Помимо этого — усиленные наколенники, потому что горы колени не прощают. Дополнительный аккумулятор для рации. И маленький инженерный набор — не весь, только то, что влезло в боковой карман: мультитул, детектор напряжения, моток тонкого провода, пара зажимов.
Серёга посмотрел на провод с таким выражением, будто хочет спросить, но не уверен, что хочет знать ответ.
— Провод зачем?
— Если там что-то электрическое и непонятное — хочу иметь возможность прозвонить.
— А если там что-то живое и непонятное?
Я подумал секунду.
— Тогда провод тоже может пригодиться. Как растяжка.
— Ты романтик, Северцев. Это всегда подкупало.
На выходе со склада нас тормознул один из старших бойцов — тот самый, с тяжёлым лицом человека, который слишком много видел и никому не советовал повторять.
Он скользнул взглядом по нашей броне, по гранатам у Серёги, по моему ПНВ и сказал:
— Правильно грузитесь.
— Так заметно? — спросил Серёга.
— Да. Те, кто идут на обычную работу, так не готовятся. А вы уже поняли, что это не обычная.
Он помолчал секунду.
— Если внутри начнётся херня — не лезьте вперёд без команды. Геройство в тесных бетонных кишках — самая тупая форма самоубийства.
— А умная? — спросил Серёга.
— Умной не бывает, — ответил боец. — Бывает только быстрая и долгая.
И ушёл.
Я посмотрел ему вслед.
— Люблю таких, — сказал Серёга. — Говорят мало, зато сразу хочется жить аккуратнее.
— Это потому, что они обычно правы.
К брифингу мы выходили последними. Тяжёлые, нагруженные, готовые ко всему, что можно придумать, и ещё к паре вещей, которые придумать сложно.
Когда мы шли на брифинг, я снова увидел одного из конторских.
Он стоял у стены общего корпуса и разговаривал с замкомом.
Вернее, говорил в основном он один. Замкомроты слушал. Страннее всего были не слова — обычные, короткие, без повышенного тона — и не почти отсутствующая жестикуляция, а лицо замкома. Он кивал, уточнял, пытался вставлять что-то в ответ, но по нему было видно: понимания в этой беседе ровно столько же, сколько у человека, которому инженер объясняет реактор через мясорубку. Лицо держал — как положено нормальному офицеру перед подчинёнными. Но в глазах сидело раздражение пополам с тревогой.
А конторский был спокоен.
Не демонстративно и не театрально — по-настоящему. Как врач, который уже видел внутренности хуже, чем у вас в животе, и потому не суетится.
Он заметил, что я смотрю, и перевёл на меня взгляд.
Ненадолго. На секунду.
Хватило.
Будто тебя не рассматривают, а сразу помещают в какую-то внутреннюю таблицу. Рост, вес, реакция, степень наглости, пригодность, вероятность выживания. Всё это без единой лишней эмоции.
— Чего замер? — буркнул Серёга рядом. — Жених невесту увидел?
— Не нравится он мне.
— Это нормально. Они для этого и сделаны.
— Для чего?
— Чтобы нормальным людям рядом с ними было не по себе.
В общем зале командир уже ждал.
Помещение было обычное: столы вдоль стен, грубые стулья, карта района, старый проектор. На экране — фотография горного объекта. Электростанция стояла в узком распадке, прижатая к камню, как чужой металлический организм. Бетон, технические галереи, служебные дороги, кабельные линии, въездной коридор, подпорные конструкции. Даже по снимку было видно: место неприятное. Из тех, где сама география работает против человека.
Зал быстро затих.
Командир начал без раскачки.
За последний месяц в районе станции шла непонятная движуха. Сначала местные решили, что духи подтягивают что-то серьёзное: техника, машины, ночные рейсы, непонятные грузы. Потом подключилась разведка. И вот там начались вопросы, на которые никто не любил отвечать вслух.
На объекте засветились люди из ФСБ.
Не по легенде, не под видом энергетиков — именно засветились, будто намеренно. Несколько машин, короткая работа на местности, потом исчезли. Быстро и чисто. Так чисто, что это смутило даже наших разведчиков.
А смутить опытного разведчика — задача сама по себе нетривиальная.
— То есть даже те, кто обычно замечает всё, нихрена не поняли? — тихо пробормотал кто-то сзади.
— Именно, — сухо сказал командир, даже не оборачиваясь. — И если вам от этого спокойнее — у меня для вас плохие новости.
По залу прошло короткое движение. Не шум, а именно нерв.
Дальше пошло то, что в нормальной бумаге называют осторожно, а в курилке — коротко и матом.
Командир, конечно, использовал слово «аномалии». Произнёс его с таким видом, будто ему самому после брифинга хотелось вымыть рот мылом.
Сначала начала дурить электроника. Потом — системы автоматического наведения турелей и ракетных модулей. Пару раз связь падала сразу на нескольких каналах. Один раз локатор на десять секунд нарисовал такую кашу, будто половина перевала решила взлететь. Наблюдательные посты докладывали о свечении за перевалом — не ярком, не постоянном. Такое бывает, когда в глубине горы кто-то временами открывает дверь в очень неправильный свет.
— Уже отлично, — тихо сказал Серёга. — Мне пока всё нравится.
— Помолчи, — ответил я.
Потом посыпались мелочи. Те самые, от которых нормальный человек тревожится сильнее, чем от большого взрыва. На станции часы в разных помещениях начали расходиться между собой: сначала на секунды, потом на минуты. Камеры наружного наблюдения писали пустой коридор, по которому в этот же момент шли люди. Один техник клялся, что трижды подряд открывал одну и ту же дверь и трижды попадал в разные помещения. Его сперва списали на усталость, но записи доступа на замке подтвердили: три открытия одной двери с интервалом в шесть секунд — и три разных сектора объекта.
— Блядь, — негромко сказал кто-то справа. — Вот это уже совсем не по технике.
— А по чему? — так же тихо спросил другой.
— По херне какой-то, — честно ответили ему.
Командир продолжал, будто не слышал.
Собак на территорию больше не пускали. Они упирались всеми четырьмя лапами, скулили и рвались обратно. Птиц над станцией почти не стало. Не потому, что их распугали, — просто не было. Воздух над объектом будто выжгло до самой высоты.
Потом нашли мёртвых.
Местные гражданские. Несколько человек. Всех нашли в одном месте — не просто убитых, а аккуратно сложенных после чего-то непонятного и очень делового. Повреждения на телах были такие, что медики сначала решили: либо редкая химия, либо сильный термический эффект. Но химии не нашли. Обычного огня — тоже. С ожогами это сочеталось плохо. Ещё хуже было другое: у двоих кожа на руках и лице выглядела так, словно её обварили изнутри.
Фотографии на экране мелькнули быстро.
Но хватило.
Зал молчал.
Потом кто-то выдохнул:
— Да ну нахуй...
Никто его не одёрнул.
Командир выключил проектор на пару секунд — дал залу проглотить это молча. Потом экран снова засветился. Планы объекта, спутниковые снимки, маршруты.
— На станции постоянное движение. Противник таскает технику, ящики, что-то роет, что-то протягивает. Чёткого понимания нет. ФСБ запросили общее прикрытие. Формулировка официальная — дать им возможность не отвлекаться на мелочи.
— На мелочи, — пробурчал кто-то сзади. — Люблю, когда нас так ласково называют.
Зал коротко хмыкнул.
Командир сделал вид, что не услышал.
Роли распределили быстро. Нам с Серёгой досталась точка ближе всех к объекту — как технической связке и внешнему усилению. Конторским нужен был кто-то, кто понимает железо, кабели, внутреннюю начинку станции и всё, что там может начать вести себя не по-человечески.
Серёга наклонился ко мне:
— Ну всё. Дожили. Значит, если там шайтан-машина, лезть к ней будем мы.
— Ты хотел романтики.
— Я хотел чай. Чай и койку. А не вот это всё.
С другого края кто-то буркнул:
— Да ладно вам. Вон простые десантники дворец Амина брали, а потом все лавры опять Альфе достались. Историческая традиция. Мы сделаем грязную работу, а кто-нибудь в штатском потом расскажет, как они всё грамотно организовали.
— Ты, главное, живым останься, историк. А то тебя потом даже в примечания не вставят.
Смех был короткий, злой, правильный. Такой, каким в армии смеются не потому, что весело, а потому что иначе совсем уж мрачно.
Командир дослушал это с каменным лицом и сказал:
— Насмеялись? Отлично. Теперь слушаем внимательно. Если там действительно происходит то, что мне тут по бумаге называют «нестандартной активностью», то я очень не хочу потом собирать вас по склону в мешки. Поэтому запоминаем: самодеятельности не будет. Умников не будет. Попыток лично разобраться с тайнами мироздания — тоже не будет. Работаете по задаче. Всё непонятное сначала докладываете, потом уже пугаетесь.
— А если сначала напугаемся? — спросил кто-то.
— Тогда делайте это тихо.
К ночи мы уже были в броне.
Двигались на БТР без фар, на ЭОПах. Машина шла медленно, тяжело, по камню и разбитой горной дороге. В этом глухом ночном движении было что-то древнее и правильное: не колонна идёт, а земля сама тащит тебя туда, куда надо.
За бронёй — темнота.
Не городская, не деревенская. Настоящая горная ночь. Сначала кажется просто тёмной. Потом понимаешь: нет. Она не тёмная — она живая. Смотрит со склонов, дышит холодом из распадков, держит звук и иногда возвращает его так близко, будто кто-то прошептал прямо в ухо.
Серёга сидел рядом, прижавшись к металлу. Молчал. Только пальцы чуть двигались — привычный жест, как у человека, который мысленно перебирает всё снаряжение ещё раз.
А у меня в голове всё не складывалось.
Слишком много переменных. Слишком мало логики.
— Ты сейчас снова думаешь лицом, — сказал Серёга.
— Чего?
— У тебя есть такая рожа. Когда ты не просто думаешь, а уже споришь с мирозданием.
— И кто побеждает?
— Пока счёт не в твою пользу.
БТР качнуло на камне — разговор сам собой закончился.
Через пару минут Серёга снова заговорил. Тише.
— Слушай.
— Ну.
— У тебя бывает такое чувство, когда ещё ничего не произошло, а ты уже знаешь, что сейчас начнётся какая-то дрянь?
— Бывает.
— Вот у меня сейчас оно.
Я промолчал.
Потому что у меня было то же самое.
Это был даже не страх, во всяком случае не тот, что бывает перед боем. Простой и понятный страх работает честно: вот опасность, вот ты, вот дистанция между вами. А здесь было другое. Опасность уже сидела где-то внутри и только выбирала, какой формой себя показать.
— Я, если что, не трус, — сказал Серёга, глядя в темноту.
— Знаю.
— Но вот эта херня мне не нравится.
— Мне тоже.
— Прям очень.
— Угу.
— Отлично. Значит, умираем в полном взаимопонимании.
Я усмехнулся, но как-то криво.
Потому что шутка была хорошая. И слишком своевременная.
Высадились далеко от станции. Дальше шли ногами.
И вот тут началось то, что я потом долго не мог объяснить словами.
Это было не похоже ни на обычную опасность, ни на страх. Что-то другое.
В приборе ночного видения мир стал зелёным и чётким: камни, кустарник, срезы склонов, сухие русла. Всё на месте, всё понятно, всё поддаётся логике. Но между картинкой и реальностью стояла тонкая плёнка. Шаг — и через секунду мозг догоняет, что ты уже прошёл это место. Звук — и только потом понимаешь, что услышал его позже, чем он случился.
Горы не отвечают. Они только слушают.
Мы двигались в тишине. Шаги по камню — тихие, мягкие, выверенные. Дыхание — ровное, через нос. Оружие — в руках, не на ремне. Мир сузился до коридора между тем, где мы были, и тем, куда шли. Всё остальное — небо, холод, далёкие огни в долине — существовало где-то за пределами этого коридора, как декорация, которую никто не убрал.
Я слушал.
Ветер в камнях имеет свой звук — низкий, почти органный. Мелкая осыпь под ногами — другой, сухой, как шёпот. Где-то далеко — то ли эхо, то ли что-то ещё.
Я остановился на секунду, поднял кулак. Колонна встала.
Тишина.
Потом снова — ветер. Только ветер.
Серёга подошёл вплотную, наклонился к уху:
— Что?
— Ничего, — сказал я тихо. — Показалось.
— Хорошо, — сказал он так же тихо. — Потому что если бы не показалось, я бы расстроился.
Мы пошли дальше.
Но ощущение не ушло.
Оно, наоборот, стало плотнее. Место замечало нас. Привыкало. Примерялось.