Анклав 84

Глава 1. Когда приходит закон

33 098 цикл

Комната размером примерно шесть на восемь метров казалась ещё меньше из-за низкого потолка и серо-зелёного цвета стен — специальная краска, поглощающая свет, чтобы не слепить глаза при долгом чтении под светодиодными панелями. Свет здесь не менялся никогда: ни тёплого закатного оттенка, ни мягкого утреннего — только постоянный, холодный. Хирургически точные 4000 кельвинов, как скальпель, которым вскрывают не рану, а саму идею темноты.

Вдоль дальней стены тянулся металлический стеллаж — шесть полок, каждая прогнулась под тяжестью учебников и распечаток, сложенных в стопки с маниакальной аккуратностью. Большинство страниц давно пожелтело: бумага впитывала влагу быстрее, чем рециркуляторы успевали её забирать, и текст на некоторых листах расплывался, буквы теряли контуры, словно слова пытались сбежать с поверхности. Учебники были потрёпаны так, как могут быть потрёпаны только книги, через которые прошли сотни рук — корешки истончились до нитей, обложки залоснились от прикосновений. На нижней полке стояли три толстых тома «Экспериментальной ядерной физики» Мухина — единственные книги, к которым никто не прикасался без крайней необходимости. Их берегли, как реликвии, потому что перепечатать было не на чем и некому.

В углу — вентиляционная решётка размером с ладонь взрослого мужчины. Из неё доносился низкий, едва уловимый гул — басовая нота, которая не прекращалась ни на секунду вот уже три десятилетия. Дыхание бункера, спящего гиганта, в чьём каменном чреве копошились восемьдесят четыре человеческих существа, как бактерии в кишечнике левиафана. К этому звуку привыкали, как к собственному сердцебиению, — его переставали слышать, но стоило ему измениться хотя бы на полтона, и каждый обитатель Анклава вздрагивал, как дремлющий от внезапно наставшей тишины.

Запах — старая бумага и лёгкий привкус озона от бактерицидного генератора, работавшего непрерывно. Озон мешал прорастать спорам плесени, которая была здесь не неприятностью, а врагом — тихим, терпеливым, невидимым. Плесень пожирала бумагу, хранившую знания, — единственное, что отделяло Анклав от пещеры дикарей.

Молодой человек среднего телосложения сидел за столом — единственным в комнате, привинченным к полу четырьмя болтами, — слегка сгорбившись. Не от усталости, а от привычки: потолки в бункере были рассчитаны на средний рост шестидесятых годов прошлого века, и любой мужчина выше ста семидесяти пяти сантиметров вынужден был чуть сутулиться, проходя через дверные проёмы, пока это не въедалось в позвоночник, как ржавчина в сталь.

Русые волосы средней длины, зачёсанные назад, чуть жирные у корней — частое мытьё было непозволительной роскошью. Два литра воды на человека в сутки — на всё: питьё, гигиену, бритьё. Бритьё требовало воды и лезвий, лезвия — стали, а сталь забирали инженеры. Поэтому короткая, аккуратно подстриженная растительность покрывала его угловатое лицо — не по моде прошлого мира, а по экономике нового. Лицо это ещё не успело обрасти морщинами, но уже утратило мягкость юности — как глина, побывавшая в печи. Карие глаза были спокойны и почти неподвижны, как поверхность воды в колодце, где не бывает ветра. Они смотрели на стопку листов, которую он только что отложил на край стола.

На левом запястье — идентификационный браслет. Пластиковый корпус, потемневший от пота, с крошечным экраном, на котором светилось число. Двадцать семь. Номер, который заменял фамилию в документах, должность в субординации и цену в уравнении выживания. Номер, принадлежавший профессии следователя, чья функция заключалась в том, чтобы находить трещины — в стенах, в показаниях, в людях.

Последняя страница рукописи всё ещё лежала сверху. Почерк — мелкий, убористый, с характерным наклоном влево, выдающим человека, которого учили писать правой рукой, хотя ведущей у него была левая. Чернила — самодельные, из сажи и рыбьего клея, чуть расплывшиеся на влажной бумаге. Последняя строка: «…чтобы убедиться: мы всё ещё люди».

Он перечитал её трижды — не потому, что не понял, а потому, что пытался понять, зачем человек тратит свободные циклы на то, чтобы записывать историю, которую все и так знают. Историю, которая не приносит калорий, не производит кислорода, не латает прорвавшуюся трубу. Историю, которая с точки зрения протокола является нецелевым расходованием ресурса. Бумага, чернила, время — дефицит. Дефицитом было всё, кроме смерти: её всегда хватало с избытком.

Когда дверь отворилась, он не вздрогнул — просто поднял взгляд, медленно, как рептилия, учуявшая движение.

В комнату вошёл старик.

Когда-то он был высок, вероятно, выше ста девяноста, но годы и потолки согнули его, как ветер сгибает одинокое дерево на скале. Худой, почти прозрачный: кисти рук, торчавшие из рукавов пиджака, напоминали пучки хвороста, перевитые синими верёвками вен. Морщинистое лицо было картой — не географической, а хронологической. Каждая складка — год. Каждая борозда — потеря. Серые, мудрые, усталые глаза смотрели через очки в тонкой металлической оправе. Левое стекло треснуло по диагонали: тонкая линия рассекала линзу от верхнего угла к нижнему, как молния на замедленной съёмке. Он его не заменил. Запасных оправ не было, запасных линз тоже — как не было и запасного мира. Трещина преломляла свет, и левый глаз старика видел реальность чуть искажённой. Впрочем, подумал следователь, возможно, именно так и следует видеть реальность, в которой они жили.

Коричневый пиджак — из тех, что шили на фабриках «старого мира». Ткань, видавшая солнечный свет, свежий ветер и химчистку. Ткань, которая помнила другую жизнь. Швы обтрепались, локти лоснились, подкладка давно была заменена на грубую бункерную дерюгу, но пуговицы, все четыре, были на месте, а воротник — безупречно отглажен. Гладил он его нагретой алюминиевой пластиной — каждый цикл, педантично, ритуально, как молитву. Галстук, когда-то полосатый, теперь выцветший до почти однотонного серо-бурого, был завязан виндзорским узлом с академической точностью. Не ради красоты — ради памяти, ради принципа, ради иллюзии, что мир, в котором мужчины носили галстуки, а женщины — платья, где-то ещё существует.

Это был педагог. Номер семьдесят восемь. Корней Иванович. Семьдесят три года — по меркам Анклава, геологическая эпоха. Один из одиннадцати оставшихся, кто лично помнил «старый мир». Мир, в котором было небо.

— Александр Юрьевич. — Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, но не дряблый — голос, привыкший к классным комнатам, к тишине, в которой слышно, как ученик переворачивает страницу. — Вижу, вас заинтересовала моя рукопись.

Вопроса в этом не было — так учитель отмечает, что ученик всё-таки открыл учебник: без похвалы, без удивления, с лёгкой удовлетворённостью.

Молодой человек аккуратно сложил листы. Выровнял стопку по краю стола, миллиметр к миллиметру. У другого это выглядело бы нервным тиком, у него было инструментом: любое упорядочивание внешнего мира давало ощущение контроля — единственной валюты, имевшей здесь хождение.

— Номер семьдесят восемь, — произнёс он медленно, делая ударение на номере так, как ставят штамп на документ. Не «Корней Иванович», а номер: координата в системе, функция в уравнении. — Ведение хроники — это обязанность достопочтенного номера четыре. Для педагога подобная… — он помедлил, отмерив паузу, как отмеряют дозу препарата, — литературная деятельность представляет собой дополнительную нагрузку. Нагрузку, способную негативно сказаться на продуктивности. Протокол требует от каждого специалиста максимальной концентрации на основной функции.

Он говорил так, как говорят люди, выучившие язык не из жизни, а из инструкции: каждое слово на своём месте, как болт в креплении, ни одного лишнего и ни одного эмоционального. Слова проходили фильтрацию, как воздух через NBC-мембрану, — стерильные, безопасные.

Старик улыбнулся одними уголками губ — они дрогнули, как дрожит стрелка вольтметра при скачке напряжения. Глаза остались серьёзными. Он знал этого мальчика. Учил его читать — водил его пальцем по буквам в истрёпанной азбуке, единственной на весь Анклав, где буква «А» была проиллюстрирована арбузом, которого ни один ребёнок бункера никогда не видел и не увидит. Учил его писать — ставил ему руку, исправлял наклон. Учил его считать — и видел, как этот мальчик научился считать слишком хорошо: людей, их номера, их нарушения, их отклонения от нормы. Считать — и вычитать.

Ему было жаль, что из мальчика, который когда-то спрашивал «а что такое арбуз?» с искренним любопытством в карих глазах, вырос человек, не желающий видеть, что за номерами — живые люди. Со своими снами, привычками и страхами. Впрочем, возможно, именно нежелание это видеть и делало его хорошим следователем: хирург не должен любить ткани, которые режет.

— Господин следователь, — ответил Корней Иванович с лёгкой иронией, подчеркнув титул так же нарочито, как тот подчеркнул номер: приём, отработанный за полвека у доски. — Это не просто литература. Это история. И знать её нужно всем — каждому из восьмидесяти четырёх. Забыть — значит повторить.

Он сделал паузу. Оглядел комнату — шесть на восемь метров серо-зелёного бетона, подземный ковчег, последний оплот в мире, отравленном людьми, которые забыли свою собственную историю. Стеллаж с пожелтевшими книгами. Вентиляционная решётка, из которой тянуло озоном и вечностью. Молодой человек за столом, прямой и неподвижный, как штык.

— И возможности для повторения, — добавил старик негромко, — у нас больше нет.

Следователь не ответил сразу.

Он, как всегда, наблюдал. Угол наклона головы собеседника — два градуса вправо, лёгкая защитная поза. Движение зрачков — вниз и влево, внутренний диалог. Напряжение в жевательных мышцах — едва заметное, но достаточное, чтобы зафиксировать: старик контролирует речь. Не лжёт — но выбирает. Фильтрует, как рециркулятор CO2: не всё пропускает, не всё задерживает, но процесс — непрерывный.

Читать людей Александр умел лучше, чем кто-либо в Анклаве, — не по словам, которые можно подобрать, как отмычку к замку, а по телу. Тело не врало. Оно было старше языка на миллионы лет и помнило то, что разум научился скрывать: страх, вину, ярость, правду.

— В цикл тридцать три тысячи девяносто пять, — произнёс он тем же ровным протокольным тоном, каким зачитывают показания дозиметра, — на номер восемьдесят было совершено нападение. Удар тупым предметом в затылочную область. Закрытая черепно-мозговая травма. Ушиб мозга средней тяжести. Субдуральная гематома. Потерпевший временно нетрудоспособен. Я провожу расследование.

Пауза — три точно рассчитанные секунды. Достаточно, чтобы собеседник успел среагировать, но недостаточно, чтобы подготовить ответ.

— Не замечали ли вы чего-либо необычного в поведении вашего коллеги? Конфликты. Ссоры. Трения с учениками, с другими специалистами. Что угодно. И — где вы сами находились в указанный период?

Перемена темы — от рукописи к преступлению — была мгновенной, не грубой, но и не плавной, как переключение передачи на высокой скорости: механизм лязгнул, но машина не замедлилась.

Старик вздохнул, медленно снял очки и начал протирать линзы краем пиджака — автоматическим движением, отточенным до рефлекса. Большой палец правой руки описывал на стекле круги — по часовой стрелке, всегда по часовой, всегда три полных оборота на каждую линзу. Александр отметил это и занёс в память. Повторяющееся стереотипное поведение — не признак лжи, но признак стресса, или просто привычка старого человека, у которого осталось так мало привычек, что каждая стала священной.

— Денис Маратович… — начал Корней Иванович. Нарочно. Полное имя, полное отчество. Не номер восемьдесят и не «потерпевший», а человек с именем, которое ему дали родители, и с отчеством, которое связывало его с отцом. Маленький акт неповиновения — незаметный, мирный, непреследуемый, но акт. — Хороший специалист. Усердный. Я сам его готовил. — Он надел очки обратно, трещина на левом стекле снова рассекла мир пополам. — Если чем он и мог вызвать чью-то злобу — то разве что своей требовательностью к ученикам. Он не терпел лени. Не прощал невнимательности. Я учил его — быть таким.

Старик помолчал, затем продолжил:

— Но нападение? Нет. Определённо нет. В указанный вами цикл я вёл занятие по базовой физике. Механика Ньютона. Второй закон. Это зафиксировано в журнале учёта рабочего времени и может быть подтверждено учениками. — Он чуть наклонил голову. — Но я убедительно просил бы вас их не отвлекать. Им нужна сосредоточенность. Они — будущее Анклава. Вы это знаете, господин следователь.

Александр знал.

Ребёнок, рождённый в Анклаве, получал номер раньше, чем имя. Так было всегда — с того самого дня, когда Совет утвердил протокол воспроизводства. Рождение было не радостью, а назначением. Вакантный номер умершего или утратившего дееспособность специалиста присваивался новорождённому, и с этого мгновения его путь был определён, как траектория снаряда, покинувшего ствол. Интенсивное, точечное, безальтернативное обучение — с первых дней жизни.

Будущие инженеры вентиляции ещё в пелёнках слушали записи шума воздуховодов — не колыбельные, а гул турбин. Их первыми «игрушками» были упрощённые макеты вентиляционных лабиринтов бункера: крохотные пальчики, ещё не научившиеся держать ложку, ощупывали повороты каналов, клапаны, развилки — и к четырём годам ребёнок мог с закрытыми глазами нарисовать схему воздухоснабжения третьего уровня. Будущие врачи играли резиновыми муляжами органов вместо кукол — мяли в руках миниатюрные сердца, лёгкие, печени, запоминая форму, текстуру, вес. К семи годам они уже различали по звуку здоровое дыхание и хрипы. Будущие химики нюхали пробирки с безопасными растворами, учась отличать кислоту от щёлочи по запаху раньше, чем по формуле.

Игры становились сложнее, постепенно и неуклонно, пока незаметно не переставали быть играми. В семь лет дети уже помогали действующим специалистам — подавали инструменты, считывали показания приборов, заучивали последовательность действий при аварии. В двенадцать — становились стажёрами. К шестнадцати — полноценными специалистами, часто превосходящими своих предшественников, потому что те учились на ходу, по обрывкам знаний и обломкам прошлого мира, а они росли в профессии неотделимо, как дерево растёт вокруг вбитого в него гвоздя.

Александр и сам прошёл этот путь. Его «игрушками» были карточки с лицами, на которых нужно было определить эмоцию; «сказками» — протоколы допросов, адаптированные педагогом для детского восприятия; «прогулками» — обходы коридоров с наставником, который учил его смотреть. Не видеть — видят все. Смотреть. Замечать. Царапину на стене, которой вчера не было. Пятно на полу, которое кто-то пытался затереть. Взгляд, который задержался на секунду дольше, чем следовало.

В этот момент открылась ещё одна дверь. Пневматика зашипела, и в комнату шагнула девушка. Молодая. Лет шестнадцати на вид — хотя по «бункерным» меркам, где совершеннолетие определялось не возрастом, а переносом браслета с лодыжки на запястье, она была уже взрослой. Тёмные волосы туго стянуты в хвост на затылке — ни одной свободной пряди, ни одного лишнего штриха, и оттого открытая линия шеи, ключиц и высоких скул казалась почти вызывающей. Лицо скуластое, с чуть вздёрнутым носом и широко посаженными зелёными глазами, в которых горело то, что у большинства обитателей бункера давно погасло. Не усталость — нет. Огонь. Тот самый, который ещё не успели придавить тысячи тонн камня и десятки тысяч циклов. И всё тело было под стать этому огню — молодое и сильное. Грубая форменная ткань, скроенная, чтобы стирать в людях всякую породу, на ней сдавалась: натягивалась на груди, очерчивала тугую талию и мягкую линию бёдер — и с каждым вдохом, с каждым движением выдавала больше, чем скрывала. Двигалась девушка точно и текуче, без единого лишнего жеста — как человек, привыкший к тесным пространствам, где каждый лишний жест — это локоть в чьи-то рёбра, — но в этой звериной грации было что-то, отчего взгляд цеплялся за неё и не отпускал.

— Номер двадцать семь, — произнесла она официально, но в голосе, как пузырёк воздуха в толще воды, всплыл еле заметный энтузиазм. Александр заметил и его: он всё замечал. — Личный кабинет номера семьдесят восемь и его рабочий стол осмотрены в соответствии с протоколом. Подозрительных предметов, материалов или нарушений складского регламента не обнаружено.

Корней Иванович нахмурился так, что кустистые седые брови сошлись над переносицей, как два облака перед грозой. Он посмотрел на девушку не как следователь смотрит на подозреваемого и не как подозреваемый — на следователя, а как учитель смотрит на ученицу, которая пришла на урок и вместо задания разобрала его стол.

— Анна… — Его голос стал холоднее на градус. Ровно на столько, сколько нужно, чтобы ребёнок — нет, уже не ребёнок, формально взрослая, формально облечённая полномочиями, — поняла, что переступила черту. Тот самый голос, который, должно быть, звучал в классной комнате, когда провинившийся ученик пытался списать. — Вы обыскали мой кабинет?

Прежде чем кто-либо успел ответить, воздух рассекли три коротких гудка, сухих, отрывистых, как стук металла о металл. Затем — низкий вибрирующий тон, длящийся ровно четыре секунды. Сигнал смены цикла.

Звук, который каждый обитатель Анклава слышал — каждые восемь часов, без исключений, без переносов, без опозданий — на протяжении всей жизни. Он был впечатан в нервную систему глубже, чем собственное имя. Новорождённые дети вздрагивали от него в первые дни, потом переставали — как перестают вздрагивать от ударов метронома. Взрослые реагировали автоматически, мышечной памятью: кто работал — останавливался, кто спал — просыпался, кто ел — дожёвывал последний кусок и вставал. Тело знало раньше разума, что цикл кончился и начался новый, — шестерёнка провернулась.

Суток в бункере нет. Нет дня и ночи, нет рассвета и заката, нет лунного света в окне — окон нет. Есть циклы — восьмичасовые интервалы, сменяющие друг друга с механической неотвратимостью. Восемь часов работы, восемь часов свободного времени, которое ты волен потратить на сон, на еду в столовой, на близость с партнёром, на чтение одного из пятидесяти истрёпанных учебников в рекреационной зоне, на тихое безумие за задёрнутой шторкой. И снова восемь часов работы — и так без выходных, без отпусков, без права на выбор.

В коридорах послышались шаги — десятки ног, шаркающих по бетонному полу. Заскрипели двери. Где-то наверху, на втором уровне, лязгнул затвор шлюза, отделяющего жилую зону от технической. Живая машина Анклава сменила передачу.

Корней Иванович выпрямился — насколько позволяли позвоночник и потолок. Взял со стола заранее приготовленную стопку книг — два учебника и тетрадь с конспектами, перевязанные обрезком электрического кабеля, который служил ему закладкой, ручкой портфеля и поясным ремнём попеременно: экономия, привычка, необходимость.

— Прошу прощения, господа следователи, меня ждут дети. Пора начинать урок. Так требует Анклав.

Дверь закрылась с шипением пневматики. Шаги старика — неторопливые, чуть шаркающие — растворились в коридорном гуле. Александр несколько секунд смотрел на створку, потом повернулся к Анне.

— Номер двадцать восемь, — произнёс он без интонации. — Нам тоже пора. Нужно ещё раз осмотреть место преступления.

Анна коротко кивнула — ни слова, ни вопроса.

Следователи, в отличие от прочих специалистов, не подчинялись восьмичасовым циклам. Их смена определялась не сигналом, а делом. Пока дело не раскрыто — смена не окончена. Анклав не прощал нераскрытых преступлений — не из чувства справедливости, а из практичности. Каждый час, который следователь тратил на расследование, — это час, вычтенный из другой работы, а каждый день нетрудоспособности жертвы — день, когда Анклав функционирует на одну единицу ниже оптимума. А ниже оптимума — это ближе к порогу. А за порогом — арифметика, которая не сходится. А несходящаяся арифметика — это голод, болезнь и смерть.

Глава 2. Жизнь в двухстах метрах под землёй

Коридор встретил их тем же немилосердным светом — неизменным, холодным, вертикальным, без теней.

Светодиодные панели, утопленные в бетон потолка через каждые три метра, горели ровно, без мерцания, без колебаний — четыре тысячи кельвинов, оптимальный спектр для бодрствования, для работы, для послушания. Свет, при котором зрачок не расширяется и не сужается, а застывает в среднем положении, как стрелка прибора на отметке «норма». Такой свет не намекал ни на утро, ни на вечер, ни на время года, потому что здесь не существовало ни того, ни другого, ни третьего. Убивал он не тело, а нечто более уязвимое — само ощущение, что время существует, что где-то за миллиардами тонн камня солнце поднимается, описывает дугу и садится, и этот простейший, древнейший ритм — восход, зенит, закат — всё ещё управляет хоть чьей-то жизнью.

Он падал отвесно, без углов и полутонов, выхватывая из пространства каждую деталь с безжалостной чёткостью рентгеновского снимка. Царапины на стенах — длинные, параллельные, оставленные краями тележек, которые тридцать лет возили по этому коридору кабели, водоросли, трупы. Капли конденсата, медленно ползущие по трубам вентиляции, — каждая отливала серебром, и каждая несла в себе миллиграммы влаги, отвоёванной у выдохов восьмидесяти четырёх пар лёгких, очищенной и возвращённой обратно в систему. Вода здесь не пропадала, как и всё прочее. Даже пот, даже слёзы — всё возвращалось в контур, фильтровалось, обеззараживалось и снова текло по трубам.

Воздух был плотным и слоистым, как геологический разрез. Верхняя нота — озон, порождённый бактерицидными генераторами, работавшими непрерывно: острый, хирургический запах, от которого покалывало в носоглотке. Под ним — едва ощутимый металлический привкус, тонкий, как послевкусие монеты на языке: озон электрощитовых, медь проводки, сталь арматуры. И наконец — хлор, почти неразличимый, из систем водоочистки: 0,5 миллиграмма на литр, ровно столько, сколько нужно, чтобы убить бактерии, и ровно столько, сколько нужно, чтобы напоминать человеку при каждом вдохе — ты дышишь не воздухом, а продуктом переработки.

Этот запах — сложный, многослойный, неистребимый — въедался во всё. В кожу, в волосы, в ткань комбинезонов, в резиновое покрытие пола, в бумагу книг и особенно в сны. Александр знал, что обитатели Анклава, рождённые внутри, видели во сне запахи бункера. Им снились не ветер, трава и дождь, а озон, хлор и аммиак. Запах, который стал для них запахом жизни, потому что другого они не знали. И если бы кто-то из них однажды вышел на поверхность и вдохнул настоящий воздух — с пылью, с пыльцой, с гнилью, с сыростью, — он, вероятно, задохнулся бы. Психологически, не физически, — как рыба, вынутая не из воды, а из формалина, который она всю жизнь принимала за воду.

Воздух имел свой голос.

Низкий, монотонный, вездесущий гул вентиляции — бас-континуо, над которым строилась вся акустическая архитектура бункера. Он шёл отовсюду: из стен, из пола, из потолка, из самой скалы, передававшей вибрацию турбин, как кость — звук камертона. К нему нельзя было привыкнуть, как к тиканью часов, — его нельзя было перестать «ощущать». Он проникал через кожу, через подошвы, через зубы, резонировал в грудной клетке на частоте двадцать-тридцать герц, на самой границе слышимости, там, где звук перестаёт быть звуком и становится давлением. Врачи, ещё помнившие медицину мирного времени, называли это «синдромом низкочастотного шума»: хроническая тревожность, нарушения сна, фантомные звуки в тишине. Но тишины в бункере не бывало, так что тревожность давно перестала быть синдромом и стала нормой.

Здесь, в коридоре, к басовому гулу примешивался другой звук — тихое, свистящее шипение фильтров. Четыре шахты диаметром в метр, уходившие на двести метров вверх, сквозь толщу хибинских сиенитов, к поверхности, которую никто из рождённых здесь не видел, — были оснащены многослойными NBC-HEPA-фильтрами. Тридцать сантиметров стекловолокна, пропитанного активированным углём и йодидом калия. Каждый кубометр воздуха, прежде чем попасть в лёгкие восьмидесяти четырёх человек, проходил через эту толщу — медленно, под давлением, как кровь через искусственную почку. Фильтры улавливали пыль, споры, бактерии — это было тривиально. Но главная их функция была иной: они ловили невидимое. Летучий, прилипчивый цезий-137 оседал на волокнах угля и оставался там, как муха в паутине. Радон-222 — газ без цвета и запаха, альфа-излучатель, убивающий лёгочную ткань с терпением часового мастера, — диффундировал сквозь стекловолокно, замедлялся, распадался на короткоживущие дочерние изотопы, а те оседали на углеродных стенках пор. Тихая, непрерывная, невидимая война — химия против химии, минерал против радиации, двести метров камня и тридцать сантиметров стекловолокна против целой отравленной планеты.