Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени

Глава 1. Разговор после совета

Письмо лежало на столе так, словно его положили мне под ребра. Я развернула его сразу, как только Нина вышла, потому что ждать у двери она не умела и заглядывала каждые полминуты, а мне нужно было увидеть буквы без чужих глаз. Плотная бумага, печать с гербом Сейд — драконья чешуя по кругу, внутри вензель, который я когда-то вышивала сама. Теперь этим вензелем скрепляли мою высылку.

Я перечитала первый абзац дважды. «По решению совета рода и матери-старейшины Аэлис брак между Тарвеном Сейд и Ирмой, урожденной Вес, расторгается. Имя вычеркивается из домовой книги. Имущество и приданое возврату не подлежат. Опека над младшей кровью Вес остается на усмотрение совета». Под текстом стояла подпись Тарвена — ровная, как клинок, без нажима, будто он расписывался за хлеб у пекаря. Под подписью чернилами было вписано имя «Ровена» тонким женским почерком, и рядом приписка: «будущая хозяйка замка».

Серый ободок на запястье сжался ровно на пол-оборота. Пока не больно. Просто напоминание, что меня уже нет.

За дверью раздались шаги. Я успела положить письмо под салфетку и закрыть его ладонью. В кабинет вошел Олтон Грей. Управляющий двигался так, будто считал каждый шаг. Он поклонился ровно на ту глубину, которая положена вычеркнутой жене лорда, то есть почти никакой.

— Госпожа, — он запнулся и поправился без улыбки. — Серая. Лорд просил передать, что ужин подадут в малой зале. За одним столом с леди Ровеной. Распоряжение совета.

Я кивнула. Кивок не считался словом. Ободок чуть потеплел — молчание мне разрешалось.

— Совет также постановил, что отныне вы будете занимать комнату в восточном крыле. Ключ у ключницы. Ваши вещи уже перенесены.

Я знала, какие у меня вещи. Платье, в котором меня вычеркнули. Гребень с тремя выпавшими зубцами. Лента Лены, которую она сунула мне в руку, когда меня выводили из покоев. Я не стала спрашивать, почему перенесли без меня. Ответ был в письме: у хозяйки скоро будет новая рука для гребня.

— Лорд будет ждать к седьмому звону, — добавил Олтон и положил на край стола медный ключ без бирки.

Ключ от комнаты, в которой меня теперь не звали по имени. Я взяла его, повернула в пальцах, чтобы не смотреть управляющему в переносицу. Холодный металл лег в ладонь.

— Еще одно. Лин Кейт, королевский инспектор, прибудет через три дня. Совет хочет, чтобы к тому времени недоразумение с вашим статусом было улажено.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Я осталась одна с письмом, которое пахло чужими духами, и ключом, который пахнул холодной медью.

Я снова развернула бумагу и провела пальцем по подписи Тарвена. Чернила не смазались. Значит, не дрогнула рука. Я сложила письмо вчетверо и спрятала под подкладку сумки, где лежала лента Лены. Пусть рядом с живым будет мертвое.

В коридоре послышались голоса. Женский смех — легкий, хозяйский — и тяжелый ответ Тарвена. Ровена вошла в замок не как гостья, а как человек, который уже выбирает, какие занавески повесить. Я прижала сумку к груди и пошла к двери.

На пороге я столкнулась с Мирой Кесс. Ключница смотрела на меня так, как смотрят на ожог, который уже заживает, но все еще тянет. Она протянула мне второй ключ — от лечебной кладовой.

— Я сказала совету, что без травницы замок сядет на кашель к зиме, — тихо сказала она. — Это не благодарность. Это работа.

Я взяла ключ и впервые за день почувствовала под пальцами что-то настоящее. Медь, которая откроет мне дверь туда, где я умею делать дело. Я кивнула и пошла по коридору мимо смеха Ровены и молчания Тарвена, потому что ужин подождет, а кладовая — нет.

Лечебная кладовая пахла так, будто здесь никто не болел. Старые пучки мяты, сухая кора ивы, банки с прошлогодним зверобоем стояли ровно, будто я уходила отсюда вчера, а не три месяца назад. Я провела пальцем по полке и стерла пыль. Под ней лежала моя метка — ногтем, мелкая царапина в форме полумесяца. Я оставляла такие на всех своих полках, чтобы знать, чьи руки тут трогали.

Ключ лег в замок с тихим щелчком. Я вошла и закрыла за собой, чтобы смех из коридора остался там, за деревом и камнем.

Первой я нашла корзину с бинтами. Те самые, лавандовые, от которых пахнет зимой и дымом. Кто-то перенес корзину сюда вместе с моей памяткой о пропорциях для отвара от кашля, но забыл снять с крючка записку о Тарвене. Я вытащила листок, развернула. Тарвен Сейд. Драконья кровь. Ожоги от оборота лечить через два часа, не позже, иначе кожа сходит пластом. Подпись: Ирма Вес, травница. Я сложила листок и спрятала под подкладку сумки, где уже лежало письмо о разводе.

Дверь скрипнула. В проеме стояла Нина. Она всегда входила так, будто вырастала из половиц.

— Вам тут письмо принесли. От леди Ровены. Через служанку, не сама.

Я протянула руку. Конверт был тонкий, дорогой, с лентой, которая ничего не скрепляла, а только делала вид. Внутри одна строчка: «Серая, прошу не появляться в большой зале до ужина. Это не просьба, это порядок».

Я скомкала записку и бросила в печь, где еще тлели угли. Бумага вспыхнула и сгорела за секунду.

— Нина, у нас в замке кто-нибудь кашляет?

— Брин. Мальчишка с кухни. Третий день, уже с кровью.

Брин. Тот самый, что таскал мне горячие лепешки из печи и норовил сунуть в карман украденный кусок сахара. Я знала его кашель, знала, какой у него свист на выдохе.

— Собери мне сухой чабрец, мать-и-мачеху, медную ступку, чистую глиняную кружку. Кипяток возьму на кухне сама. И не говори никому, куда пошло.

Нина убежала. Я вытащила чабрец, понюхала. Не мой, прошлогодний, но крепкий. Насыпала в ступку, растерла, добавила мать-и-мачеху. Руки помнили движение, даже если голова еще спорила с новым миром, в котором мне полагалось быть серой тенью у чужого стола.

Дверь снова скрипнула. Я не обернулась, потому что по запаху кожи и холодного железа узнала Тарвена раньше, чем он шагнул через порог. На скуле темнел свежий ожог — узкая полоса, будто кто-то провел раскаленным прутом.

— Ты не в зале, — сказал он.

— Я сортирую травы.

— Леди Ровена ждет тебя к ужину.

— Ужин через час.

— Она не любит ждать.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, как смотрят на чужую посуду, которую поставили не на ту полку.

— Она пишет мне записки с приказом не показываться в зале. А теперь требует, чтобы я появилась. Это не приказ, Тарвен. Это каприз. Ты учил меня отличать одно от другого.

Он шагнул внутрь, и кладовая сразу стала меньше. Я чувствовала запах дорогого мыла и его кожи, которая после драконьего оборота всегда пахла железом. Через два часа на его скуле начнется воспаление.

— Дай мне, — сказала я и кивнула на его лицо.

— Что?

— Мазь. У тебя через два часа кожа лопнет. Сядь.

Он не сел. Я достала банку с гусиным жиром и заранее растертой календулой, нанесла мазь на чистую тряпицу и подошла к нему. Ободок на моем запястье сжался, потому что я сделала шаг ближе, чем положено серой невесте. Но мазь была лекарством, лекарство входило в условия договора, и ободок отпустил.

Я провела тряпицей по его скуле. Он не отстранился.

— Ты не ужинала сегодня, — сказал он тихо.

— Я работаю.

— Это не работа. Это наказание.

— Для кого?

Он смотрел на мои пальцы. У меня на безымянном когда-то было его кольцо. Теперь там была только тонкая белая полоса, как шрам от слишком тугой перчатки.

— Я ухожу к жене, — сказал он.

Ободок на моем запястье вспыхнул серым. Боль прошла по руке до локтя, и я зашипела. Он отшатнулся.

— Не смей, — выдохнула я. — Не смей называть ее при мне. Договор касается прошлого. Это не прошлое. Ты сам нарушил.

Он побледнел. На его запястье, под рукавом, проступила серая полоса — отражение моей боли, зеркало договора. Он схватился за руку, сжал, и я впервые за долгое время увидела на его лице не гнев, а страх.

— Иди, — сказала я и отступила. — К Ровене. К той, которую ты выбрал. А у меня мальчишка кашляет кровью, и твоя мать забыла, что в этом замке есть люди, которых она должна лечить.

Он ушел. Я выждала, пока стихнут его шаги, и вытерла тыльную сторону ладони, на которой осталась капля его крови из лопнувшей кожи. Впустила Нину с кружкой кипятка.

— Закрой. И никому.

Она закрыла. Я заварила отвар для Брина, поднесла кружку к губам и почувствовала, как ободок медленно теплеет. Работа меня кормила, договор меня держал, боль меня будила.

Я вымыла руки до локтя дважды, с мылом, пахнущим дегтем и полынью. Кровь Тарвена сходила медленно, тонкой рыжей ниткой. Кружка с отваром для Брина остывала на столе. Рядом лежала чистая тряпица, которую я не успела использовать.

Дверь скрипнула. В проеме стояла Мира Кесс, ключница, моя первая наставница в этом доме. Она была в темном платье, без передника, с ключами на поясе, и держала их так, будто они жгли ей бедро.

— Госпожа, — начала она и осеклась. — Ирма. Прости. Я забываю.

— Уже привыкла. Что принесла?

Она оглядела кладовую: банки с травами, печь, ступку, чистые банки из-под мазей.

— Олтон Грей велел передать. Завтра Лин Кейт начнет проверку с кладовой. Она смотрит, откуда идут лечебные поставки, кому уходят отвары, кто подписывает рецепты.

Я вытерла руки о чистую тряпку. Олтон Грей, управляющий, ставленник совета, который должен бы сдать меня первым, а вместо этого шлет предупреждение через ключницу.

— Что именно она хочет видеть?

— Книгу учета. У нас ее нет. Ровена вынесла рецепты из замка, когда перебирала бумаги мужа.

— Бывшего мужа, — поправила я.

Мира вздрогнула.

— Ирма, у тебя есть выбор. Ты можешь сказать, что варила отвары по личной инициативе, и Олтон подтвердит. Тогда Лин Кейт запишет тебя как лекаря-приживалку, и вопрос закроется. Или ты можешь сказать правду: что ты серая невеста, и тогда она потребует печать на договоре.

Я поняла. Если я скажу правду, Лин Кейт увидит оловянную печать на дверной ручке спальни. Если увидит печать, она увидит договор. Если увидит договор, она спросит, на каком основании бывшую жену вернули без имени. И тогда на стол ляжет не рецепт от кашля, а домовая книга рода Сейд, где мое имя вычеркнуто, а рядом подпись Тарвена и матери-старейшины Аэлис.

— Спасибо, Мира. Иди.

Она не ушла. Ключи на ее поясе тихо звенели, потому что руки дрожали.

— Я не сказала тебе главного. Ровена сегодня утром была в твоей комнате у Тарвена. Слуги видели. Она входила с корзиной белья и выходила с корзиной белья. Только белье после нее осталось мятое, как будто его не складывали, а рылись.

Спальня. Тонкая стена, за которой слышно каждый вздох. Если Ровена рылась в белье, она искала не простыни. Она искала печать на дверной ручке, или записку под подушкой, или след от крови, которую я не до конца смыла с тряпки.

— Она нашла?

— Не знаю. Но она вышла довольная.

Я взяла кружку с остывшим отваром и вышла из кладовой. Нина ждала в коридоре. Я отдала ей кружку.

— Брину. Три глотка, через час еще три. Если спросит, кто прислал, скажи — кухня. Не я. Поняла?

Она кивнула. Я вернулась в кладовую, заперла дверь на засов, села на низкую табуретку у печи и посмотрела на свои руки. Под ногтями еще темнела полоска его крови.

Завтра Лин Кейт войдет в эту комнату, посмотрит на банки, на ступку, на чистые полотенца, и спросит, кто здесь работает. Я отвечу: серая невеста. И это будет первое слово о моем статусе, произнесенное при инспекторе. Договор разрешал мне говорить о себе как о серой невесте. Но он не разрешал мне говорить, почему я ею стала.

Ободок на запястье потеплел. Я открыла сумку, достала из-под подкладки записку о лечении драконьих ожогов, развернула, перечитала собственные слова. Подпись: Ирма Вес, травница. Я положила записку обратно и крепко затянула ремень сумки. Завтра я снова буду серой. Сегодня я еще помнила, как меня зовут.

Я стояла у двери спальни и не сразу нашла ручку. Серый ободок на запястье потеплел, едва я коснулась оловянной печати, и дверь открылась без скрипа. Я вошла босиком, неся в руках сумку с лечебными записями. Тарвен лежал на своей стороне кровати, на спине, с рукой, перевязанной мной же. Я положила сумку на стул, достала из-под подкладки записку о лечении ожогов и положила поверх остальных листов.

Тарвен не спал. Я поняла это по дыханию — слишком ровному, с той мелкой задержкой на вдохе, которую он себе позволял, когда слушал.

— Ты оставила записку, — сказал он в темноту.

— Это моя рабочая записка. Она лежит в моей сумке.

— В моей спальне.

— Договор разрешает мне хранить вещи в комнате, где я ночую. Я ночую у вас.

Тишина была плотной. Я слышала, как он сжал пальцы на одеяле.

— Завтра инспектор будет в кладовой, — сказала я в стену.

— Я знаю.

— Книги учета у нас нет. Ровена вынесла рецепты, когда перебирала ваши бумаги.

Он промолчал. Я слышала, как он сдержал имя, которое хотел сказать, и это имя было моим. Он не мог произнести «Ирма» в этой комнате после захода солнца, потому что договор бил его по горлу так же, как мне по запястью.

— Я составлю опись лечебных поставок за две недели. Подпишу как серая невеста. Если инспектор спросит, на каком основании я варю отвары для ваших людей, отвечу: по договору.

— А если спросят о печати?

— Тогда спросят о домовой книге. А домовую книгу вы сами не хотите показывать инспектору.

Тишина стала другой. Не тяжелой, а голой, как раздетая комната.

— Подпись, — сказал он тихо. — Ты подписала записку как Ирма Вес.

— Это моя подпись. Я всегда так подписываю.

— В этом доме ты серая.

— В этом доме я серая после захода солнца. Утром я травница, которая варит отвары для вашего конюха и лечит ваши ожоги. Мне нужна подпись, которую знает аптекарь на рынке. Если я подпишусь «серая», он откажет в поставках, и через неделю у вас не будет ни мази, ни зелья от кашля.

Я не стала говорить, что это подпись, на которой держится моя работа, а работа — это единственное, что у меня осталось после развода. Он понял.

— Хорошо. Подписывай как хочешь. Утром.

Подписать «Ирма Вес, травница» я должна была утром, но рука у меня тряслась, и я отложила перо. Вместо этого пошла проверить, что осталось от моих запасов.

Кладовая при кухне пахла сушеной мятой и подгоревшей корой. Я открыла шкаф, пересчитала горшки: мазь от ожогов — три, от кашля — два, от лихорадки — один. Травница с такими запасами не прожила бы и месяц. Без подписи меня не возьмут на рынке, а без рынка я не вылечу даже Брина, у которого третий день идет кровь горлом.

Я подошла к полке, где обычно хранила свои личные записи. Нашла чистый лист, развернула чернильницу и начала выводить буквы медленно, по одной, чтобы рука не дрожала. «Ирма Вес, травница». Каждая буква давалась как камень в кладке. Это была та же подпись, которую я ставила под рецептами для аптекаря на рынке, под долговыми расписками за муку, под списком трав, которые покупала для Миры, когда та еще учила меня варить отвары. Теперь этой подписью я скрепляла собственное существование.

Закончив, я подержала лист над чернильницей, чтобы подсох, и положила его под ключ от шкафа. Потом вспомнила: ключ от шкафа я получила от Миры вчера вечером, когда она сунула его мне в руку в коридоре и прошептала: «Завтра Олтон будет считать горшки. Если не сойдется, он запишет недостачу на тебя, а не на Ровену».

Я открыла нижний ящик. Под мешочком с корой лежала тетрадь в кожаном переплете, исписанная мелким Мириным почерком. «Учет расходов лечебной кладовой, лета седьмого года». Я пролистала. Записи обрывались на середине страницы, дальше шли чистые листы. Ровена вырвала то, что ей было нужно, а остальное бросила, когда поняла, что доказательств против меня все равно хватает.

Я взяла перо и начала переписывать. «Первое: мазь от ожогов, основа — гусиный жир, добавка — календула. Списано два горшка по приказу леди Ровены для личных нужд, дата не указана». Рука больше не дрожала. Когда пишешь долг, дрожать некогда.

За стеной хлопнула дверь кухни. Я замерла. Шаги были тяжелые, мужские, и шли они не к лестнице, а в мою сторону.

Стук раздался раньше, чем я успела спрятать тетрадь.

— Открыто, — сказала я, потому что прятать было поздно, а запирать — подозрительнее.

Вошел Олтон Грей. Управляющий замка двигался так, словно считал не только шаги, но и плитки пола. Он поклонился ровно на ту глубину, которая полагалась вычеркнутой жене лорда, то есть почти никакой, и остановился у порога, не входя дальше.

— Лорд Тарвен желает знать, готова ли опись расходов к проверке инспектора.

— Готова, — ответила я и закрыла тетрадь ладонью. — Но в ней не хватает страниц. Тех, что вырвала леди Ровена.

Олтон посмотрел на меня так, словно я сказала, что небо зеленое.

— Я не уполномочен обсуждать действия леди.

— Конечно, не уполномочен. Вы уполномочены доложить лорду, что опись неполная и без его подписи инспектор запишет недостачу на кладовую, а кладовая числится за лордом, а не за мной.

Молчание. Олтон всегда молчал, когда я загоняла его в угол его же регламентом. Я видела, как он перебирает в голове пункты устава: «Управляющий обязан доложить лорду о несоответствии учета в течение дня». Пункт был короткий, и Олтон его знал наизусть.

— Я доложу, — сказал он наконец.

— И добавьте, что без подписи я не могу вести закупки на рынке. Аптекарь отказывается отпускать травы без моей подписи.

— Лорд не уполномочен подписывать за травницу.

— Лорд уполномочен разрешить мне подписывать как мне удобно. Или прикажите ему, чтобы он сварил отвар для Брина сам.

Олтон наклонил голову. Это означало, что я его дожала, но он сделает вид, что это его решение.

— Я передам лорду ваши слова дословно.

Я кивнула. Когда за ним закрылась дверь, я выдохнула и открыла тетрадь снова. Рука больше не дрожала.

Дальше я работала быстро, потому что времени до полудня оставалось мало. Закончила опись, перечитала каждый пункт, убедилась, что везде стоит «Ирма Вес, травница» и дата. Положила тетрадь под ключ от шкафа, поверх нее — лист с подписью. Встала, размяла плечи.

За окном кладовой кто-то возился у колодца. Я выглянула. Во дворе стоял мальчишка лет двенадцати, тощий, с испуганными глазами. Брин. Кашель у него душил так, что слышно было через стекло. Он плевал в снег, и снег розовел.

Я открыла окно.

— Брин. Иди сюда.

Он подошел, втягивая голову в плечи, как будто ждал подзатыльника.

— Кто тебя послал?

— Никто. Я сам. У конюшни душно.

Я протянула ему кружку с оставшимся отваром.

— Пей. Не спорь.

Он выпил, не морщась, и я заметила, что руки у него спрятаны за спиной. На правой ладони, если он ее чуть повернул, был свежий ожог.

— Кто?

— Сковорода.

— С каких пор подмастерья жарят на сковороде?

Брин промолчал. Я достала из кармана тряпицу с мазью, щедро намазала ожог, перевязала. Он смотрел на мои руки, потом вдруг сказал:

— Леди Дара сказала, что вы отравите лорда.

— Леди Дара ошибается.

— Я знаю. Она ошибается часто.

Он ушел, прижимая перевязанную руку к груди. Я закрыла окно.

Через час вернулся Олтон с ответом. Он стоял на пороге, держа в руках лист с печатью замка.

— Лорд разрешает вам подписывать рецепты и учетные книги именем «Ирма Вес, травница». Печать совета для этого не требуется. Лорд ставит свою.

Я взяла лист. Почерк Тарвена, тот самый ровный, без нажима, но в этот раз я заметила, что последняя буква чуть дрогнула. Как будто рука на мгновение перестала слушаться.

— Передайте лорду, что подпись я получила.

Олтон поклонился и ушел. Я положила лист рядом с тетрадью, достала чистый пергамент и вывела вверху, четко, по бумаге:

«Опись расходов лечебной кладовой замка Сейд.

Ведется по требованию инспектора королевской канцелярии Лин Кейт.

Травница: Ирма Вес».

Под именем поставила дату и пошла относить пергамент в кабинет лорда. По дороге пересчитала ступеньки: их было ровно семнадцать, и каждая скрипела по-своему. На пятой я остановилась, потому что услышала из-за двери кабинета голос Тарвена.

— Я подписал разрешение. Этого достаточно.

— Достаточно для кого, лорд? — ответил женский голос, гладкий, с улыбкой. Дара. — Для инспектора, которая считает печати, или для совета, который считает голоса?

Я прислонилась к стене. Обедок на запястье потеплел, но не сжался. Это означало, что меня не звали и не выгоняли. Я могла подождать.

— Для обоих, — ответил Тарвен. — Я ставлю свою печать под ее именем. Если совет не согласен, пусть совет пришлет свою травницу варить отвары для моих людей.

Тишина. Потом Дара сказала тише:

— Вы ставите печать под именем женщины, которая сегодня ночью будет спать за стеной от вас. И вы называете это деловым соглашением.

— Я называю это тем, что есть. Договором без имени. С печатью, которую нельзя обойти.

— А если я расскажу инспектору про ночь?

— Расскажите. Договор от этого не перестанет быть договором. А вот ваш ключ от источника перестанет быть вашим.

Я услышала, как Дара встала. Скрипнул стул.

— Вы угрожаете мне ключом, лорд?

— Я напоминаю вам, что источник — мужское наследье рода Сейд. И что ваш отец-советник не имеет к нему отношения.

Шаги Дары к двери. Я успела отойти от стены и сделать вид, что только подхожу. Дверь открылась, Дара вышла, бледная, с идеальной прической, ни один волос не выбился. Она посмотрела на меня так, словно впервые увидела, и прошла мимо, не сказав ни слова.

Я вошла в кабинет.

Тарвен сидел за столом, руки на пергаменте. Он поднял голову, и я впервые увидела у него под глазами тени, какие бывают у людей, которые не спали всю ночь. Хотя ночью он лежал за стеной и считал вдохи, как я.

— Опись, — сказала я и положила пергамент на стол.

Он взял, прочитал. Пробежал глазами имя «Ирма Вес, травница» вверху листа. Ничего не сказал. Взял перо и подписал внизу, рядом с моей подписью. Поставил печать.

— Довольны? — спросил он.

— Довольна, лорд.

Я взяла пергамент и пошла к двери.

— Ирма.

Обедок сжался. Я остановилась, не оборачиваясь.

— Я не говорил «серая». Я говорил ваше имя.

— Я слышала, лорд.

Я вышла и закрыла за собой дверь. В коридоре облокотилась о стену и дала себе ровно десять секунд, чтобы перестать сжимать пергамент так, что пальцы побелели. Потом разжала руки, разгладила лист, пошла в кладовую. У порога меня ждала Нина с кружкой молока и хлебом.

— Ты ничего не ела с утра, — сказала она. — Зина сказала, ты не ела и вчера.

Я взяла хлеб, откусила. Он был теплый, с хрустящей коркой. Зина пекла по утрам, когда не злилась, а сегодня, видимо, не злилась.

— Передай Зине спасибо.

Нина кивнула и убежала. Я осталась одна в кладовой, с тетрадью, с пергаментом, с подписью, которая теперь была не только моей, но и его.

Завтра в полдень инспектор Лин Кейт сядет за этот стол и проверит каждую цифру. И каждую букву. И если найдет недостачу, спишет на меня. Если найдет лишнее — на Ровену. Если спросит, почему лорд подписал под именем травницы, я отвечу: «Потому что лорд уполномочен разрешить мне подписывать как мне удобно». И это будет правда, которую нельзя вычеркнуть.

Я заперла кладовую, сунула ключ в карман и пошла в подвал проверить, цел ли источник.

Слово «утром» повисло в темноте. Означало оно две вещи: что ночью я серая и он не произнесет моего имени, и что утром я снова стану человеком, к которому он может прийти за лечением.

Я легла, натянула одеяло до подбородка и почувствовала, как ободок на запястье остывает. Тонкая стена между нами не пропускала ни слов, ни взглядов, но пропускала дыхание. Я лежала, считая его вдохи, пока он не уснул, и это была та близость, которую нам оставил договор: слышать, но не касаться.

Я уснула последней. Завтра у меня будет чистая подпись и грязная комната для допроса, и обе вещи были моими.

Глава 2. Ключ от кухни

Медный ключ я сжала в кулаке сразу, как только вышла из кабинета Олтона. Борозда на стержне впилась в ладонь, и я подумала, что этим ключом до меня открывали не кухню, а чью-то кладовую с долгами. Олтон сказал «на время», как будто «на время» — это не клетка. Олтон сказал «потом отдашь», как будто у меня есть что отдавать, кроме сестры.

Я поднялась по черной лестнице, держась за стену, чтобы не звенеть.

Мира Кесс догнала меня на третьей ступени. Я услышала, как она перекладывает связку ключей из руки в руку — шесть штук, каждый на поясе звучал иначе.

— Куда ты его понесла, — выдохнула она, не поздоровавшись.

— Сперва моя комната, — сказала я, не оборачиваясь. — Потом кухня. Если комнаты нет, мне нужна кладовая и право запирать дверь на ночь.