Мир Под Пикселями
Он не ответил. Он вообще, я заметил, не тратил слов, когда работал. Лук в его руках жил отдельной жизнью — натянуть, выпустить, потянуться за стрелой, снова натянуть, ровно, без рывков, без промахов. Я колол свою деревяшку, потел, матерился, мазал через раз — а он просто снимал тварей одну за другой с десяти шагов, и ни одна до него даже не дошла.
И вот тогда — между двумя глазами и одним зомби — в башке у меня щёлкнуло холодное и трезвое: вот оно. Вот разница. Я тут с палкой на полтора метра, а он достаёт на тридцать. Если я хочу дожить дальше первой ночи, мне нужен лук. Не меч. Лук.
Я запомнил эту мысль. Она потом ещё аукнется — но это потом.
Не знаю, сколько это длилось. В игре ночь — девять минут. Эта ночь длилась год. Спина горела, руки тряслись, факел прогорел, я воткнул второй, потом третий — гель уходил, и я ловил себя на жадной мысли «а хватит ли», как будто торговался с темнотой.
В какой-то момент стало реже. Потом — совсем редко. Потом из леса перестали выходить, и остались только те, что мычали и тыкались в стену по инерции, и Майкл снимал их без спешки, по одному.
Я сполз спиной по стене и сел в грязь. Меч выпал из руки сам — пальцы не разжимались, их пришлось отгибать.
— Живой, — сказал Майкл. Не вопрос. Констатация.
— Спорный вопрос, — просипел я. Горло саднило, я, оказывается, всю ночь то орал, то матерился. — У меня глаз отсосал половину руки и полполоски здоровья. Это вообще лечится?
— Со временем. Само.
— Само, — повторил я. — Обожаю этот мир. Болит само, заживает само, объясняется — никогда.
Он сел напротив, у двери, положил лук на колени. Достал из сумки полоску чего-то вяленого, разломил, половину протянул мне. Я взял. Жёсткое, солёное, отдаёт дымом. Самая вкусная еда в моей жизни, если не считать того, что я последние сутки не ел вообще.
Мы жевали и молчали. Факел трещал. Над лесом висела чернота, но уже какая-то усталая, разреженная — будто ночь тоже выдыхалась.
И я спросил. Прямо. Потому что весь вечер держал это в себе, а сейчас сил держать не осталось.
— Тот звук. С запада. Который дважды.
Майкл перестал жевать. На секунду. Потом дожевал.
— Какой звук.
— Не делай так, — сказал я. — Ты его слышал. Ты челюсть сжал. Низкий такой, в груди отдаёт. Что это?
— Ветер бывает странный в этих местах.
— Ветер.
— Бывает.
— Майкл. — Я повернулся к нему. — Я сегодня сделал меч из воздуха, мне в лицо вцепился глаз, и я заткнул дыру в стене трупом. Меня сложно удивить словом «ветер». Ты знаешь, что это было. И не хочешь говорить.
Он смотрел в огонь. Долго. И когда я уже решил, что ответа не будет, сказал — тихо, не мне даже, скорее себе:
— Я хочу, чтобы ты дожил до утра. Утром поговорим. Если до утра — то и говорить незачем будет.
— Это не ответ.
— Это всё, что у меня есть.
И я понял, что давить бесполезно. Не потому что он упёртый. А потому что он не врал — он именно что недоговаривал, выдавал ровно столько, сколько считал нужным, и ни словом больше. Как человек, который знает диагноз, но молчит у постели, пока не уверен. Это бесило сильнее открытого вранья. С враньём хоть понятно, что делать.
— Ладно, — сказал я. — Утром.
— Утром, — кивнул он.
Небо на востоке поплыло из чёрного в грязно-серое. Я смотрел на него и впервые в жизни понимал, за что люди молились рассвету — буквально, всерьёз, как на спасение. В игре я жал «ждать до утра» и шёл по делам. Сейчас я сидел в грязи, считал каждый оттенок неба и был готов расцеловать первый луч.
Оставшиеся твари засуетились. Те, что мычали у стены, вдруг развернулись и побрели прочь — быстрее, чем приходили, не оглядываясь, как тараканы от света. Демоноглаз, что кружил над двором, дёрнулся вверх и растворился в сером — не улетел, а будто выключился. Серое стало розовым. Розовое — золотым.
Взошло солнце.
Я выдохнул так, что закружилась голова. Живой. Целый, если не считать руки, ожога, разбитой губы и того, что вся прошлая жизнь осталась за каким-то выключенным монитором. Но живой.
— Пережил первую, — сказал Майкл, вставая. В голосе впервые мелькнуло что-то живое. Не теплота — но и не лёд. — Большинство не переживает.
— Большинство кого? — сразу зацепился я.
Он не ответил. Опять.
А потом из леса пришёл звук — и я понял, что радовался рано.
Не выдох, как вчера. Рёв. Низкий, длинный, утробный, он шёл из глубины леса с запада, оттуда же, откуда дышало в первую ночь, — но ближе. Заметно ближе. Земля под задницей дрогнула. Факел качнулся. Где-то сорвалась с веток стая птиц и ушла на восток, прочь от звука, вся разом.
Рёв оборвался. И в тишине после него было хуже, чем в самом рёве.
Я смотрел на Майкла. И вот тут его лицо наконец дрогнуло. Не паника — но он смотрел на запад, на верхушки деревьев над тем местом, откуда пришёл звук, и в глазах у него было что-то, чего я раньше не видел. Узнавание. Он знал, что это. И ему это очень, очень не нравилось.
— Майкл, — сказал я. — Утро. Ты обещал.
Он не повернулся.
— Позже, — сказал он. — Сначала оттащи своих мёртвых от стены, пока солнце высоко. И посмотри под северный угол.
— Что под северным углом?
Он не ответил — он уже шёл к северному углу сам, и я поплёлся за ним, потому что по его спине было ясно: там что-то есть.
Под северным углом, в мягкой ночной грязи, был след.
Огромный. Круглый, оплывший, с гладкими краями — будто на землю опустили и подняли что-то очень тяжёлое и очень студенистое. В середине следа поблёскивала плёнка слизи, ловила утренний свет и переливалась синим. От следа к лесу тянулась дорожка таких же оттисков, всё крупнее, всё глубже, уходящая на запад.
Я присел на корточки. Тронул плёнку пальцем — холодная, тягучая, точь-в-точь как тот слизень, которого я вчера забил палкой. Только тот был размером с тумбочку. А чтобы оставить такой след, тварь должна быть размером с грузовик.
— Это слизень, — сказал я. Голос сел. — Майкл, это слизень размером с дом.
Майкл смотрел на след, на дорожку, уходящую на запад, на молчащий лес. И ничего не говорил.
Я снова, как вчера, тихо и от души выматерился.
Кажется, до «поговорим утром» нам было ещё очень далеко.
Глава 3.Мир оказался настоящим
Солнце взошло, твари ушли, я был жив — и вот именно тут, на свету, под чистым утренним небом, меня и накрыло по-настоящему.
Ночью было некогда. Ночью есть зомби, дыра в стене, факел, который надо воткнуть, — простые задачи, делаешь по одной, не думаешь. А утром задач не осталось. Осталась тишина, мокрая трава, ломота во всём теле и одна-единственная мысль, которую ночь держала за дверью, а теперь она вошла и села рядом: отсюда нет выхода.
Не «я застрял на уровне». Не «надо загрузить сейв». Совсем нет. Нет кнопки. Нет крестика. Нет «вы уверены?». Есть лес, есть я в нём, и это, кажется, навсегда.
Я сидел в грязи у стены и смотрел на свои руки. Ладони стёрты в кровь о топор и доски, под ногтями земля и что-то, что я не хотел опознавать, костяшки разбиты. Руки программиста. Самое тяжёлое, что они поднимали в прошлой жизни, — кружку и иногда совесть.
— Эй, — сказал я вслух, тихо. — А если я тут сдохну — я там, дома, тоже сдохну? Или я там в коме лежу? Или меня там вообще нет уже?
Никто не ответил. Майкл возился у двери, точил что-то, делал вид, что не слышит. Лес шумел. И от того, что на этот простой вопрос ответа не было — вообще, ни от кого, — мне опять стало нехорошо. Не паника, как в первую ночь, на панику уже не было сил. Что-то тише и хуже: ровное, тупое осознание, что я не понимаю даже базовых правил мира, в который попал. Умру тут — и неизвестно, что это вообще значит.
Я загнал эту мысль обратно за дверь. Не потому что справился — просто понял, что если буду её крутить, то так и просижу в грязи до следующей ночи, а следующая ночь меня доест. Потом. Сойду с ума потом, в безопасности. Договор с собой из первой ночи всё ещё действовал.
— Ты обещал, — сказал я Майклу. — Утром поговорим. Утро.
Он не поднял головы.
— Поговорим.
— Сейчас утро.
— Сейчас ты сначала поешь и попьёшь, — сказал он. — Иначе свалишься к обеду, и говорить будет не с кем.
Логично. До отвращения логично. Я хотел спорить просто из принципа, но в животе так подвело, что спор отменился сам собой.
Воды у меня не было. Еды не было. Из всего имущества — деревянный меч, три огрызка факела, кусок геля, одна медная монета и компьютерная мышь, которая по-прежнему не выбрасывалась и не делала ровным счётом ничего.
— С чего начинать? — спросил я.
— С камня, — сказал Майкл. — Деревом ты долго не проживёшь. Нужна кирка. Нужен очаг. Нужен стол, чтобы делать то, что руками в воздухе не сделаешь.
— У меня есть стол, — я ткнул пальцем в угол зрения, где висела рамка. — Вот он.
— Это для простого, — сказал Майкл, и я опять не стал спрашивать, откуда он так уверенно говорит про мою рамку, будто видел её сто раз. — Меч, факел — да. Кирку получше, стрелы — нет. Нужен верстак. Стол из дерева. Тогда строка покажет больше.
И это, кстати, сходилось с тем, что я смутно помнил: в игре стоишь рядом с верстаком — открываются новые рецепты, отошёл — пропали. Я просто никогда не думал об этом как о чём-то, что надо тащить, строгать и ставить руками. В игре он просто был.
Камень я добывал так. Нашёл выход серой породы из склона, взял булыжник побольше и принялся колотить. Полчаса. Серьёзно, полчаса — солнце заметно сдвинулось. Отбил себе оба больших пальца, рассадил ладонь, наматерился на три тома, и в инвентаре наконец звякнуло: камень. Несколько кусков.
В игре это один клик. Один. Левая кнопка, держишь, блок выпал, пошёл дальше. Я кликал этой левой кнопкой тысячи раз и ни разу — ни единого — не подумал, что за каждым «кликом» стоит вот это: пот, отбитые пальцы и получасовое унижение перед куском скалы.
Зато когда камня хватило, строка крафта мигнула, и я выдернул из воздуха кирку. Тяжёлую, холодную, с корявой деревянной рукоятью и серым каменным клювом. Махнул ею по той же скале — и порода поддалась куда легче, чем булыжнику. Я даже хмыкнул. Маленькая, тупая, но победа.
◈ Каменная кирка | Урон: 6 | Тип: инструмент
«Камень на деревянной рукояти. Грызёт мягкую породу, до руды дотягивается с трудом.»
— Вот, — сказал я, показывая Майклу кирку, как ребёнок поделку. — Сам сделал.
— Из воздуха, — сказал он.
— Из камня.
Он почти улыбнулся. Почти — уголок рта дёрнулся и тут же вернулся на место. Но я заметил. Записал себе: его, оказывается, можно расшевелить. Долго и нудно, но можно.
Верстак рамка собрала сама. Я нарубил досок — теперь хоть умел держать топор, — ткнулся мыслью в строку, и в воздухе материализовался стол: ровный, крепкий, с гладкой столешницей, какого я бы руками не сколотил и за неделю. В прошлой жизни я мебель покупал в плоских коробках и собирал по картинкам, теряя один винт обязательно; тут картинок не было, был только этот читерский интерфейс, который выдавал готовое.
Вот его, готовый, я и потащил руками к стене. И это, как выяснилось, рамку не волновало вообще — сколотить она сколотит, а вот таскать, ставить и подпирать, чтоб не качалось, изволь сам. Стол был тяжелее, чем выглядел, я ободрал о него локоть, пару раз чуть не уронил себе на ногу и в итоге впихнул в угол, подровняв камнем под одну ножку. Уродски стоял, но стоял.
И вот тут рамка отозвалась. Стоило встать рядом с верстаком — строка крафта дрогнула и развернулась шире. Новые силуэты. Бледные, ждущие. Я повёл по ним мыслью, как курсором, — и вот оно.
Лук.
Кривой деревянный силуэт. Тот самый, о котором я думал всю первую ночь, пока Майкл снимал тварей с тридцати шагов, а я тыкал палкой на полтора метра. Дерево у меня было. Я потянулся к силуэту — и в ладони легла дуга.
◈ Деревянный лук | Урон: 4 | Тип: дальний бой
«Гнутая ветка и жила. Бьёт слабо и недалеко, но достаёт дальше любой палки.»
Урон четыре. Четыре. У меча было семь. На бумаге — даунгрейд, и в игре я бы посмеялся и выкинул эту деревяшку. Но я уже знал то, чего не знал игрок: дело не в цифре урона. Дело в том, что эти четыре я могу донести туда, куда мечом не дотянусь никогда. Лучше укусить врага слабо издалека, чем мощно — когда он уже жуёт твою ногу.
Стрелы строка тоже показала — простые, деревянные, тупые. Я наделал десяток. Натянул тетиву — туго, дуга упиралась, плечо заныло. Прицелился в дерево шагах в пятнадцати. Выдохнул, как в кино.
Отпустил.
Стрела ушла куда-то влево и вверх, чиркнула по ветке совсем другого дерева и канула в кусты. Тетива на отскоке хлестнула меня по предплечью так, что я зашипел и выронил лук.
— Сука, — сказал я, тряся рукой. — Он меня бьёт. Моё собственное оружие меня бьёт.
— Локоть, — сказал Майкл, не оборачиваясь. — Убери локоть с дороги тетивы. И не дёргай. Отпускай.
Я попробовал ещё. Мимо. Ещё. Мимо, но ближе. На пятой стреле я попал в дерево — не в то, в которое целился, в соседнее, но всё-таки в дерево, и был этому до неприличия рад. Майкл смотрел на мои мучения с лицом человека, который видел много плохих лучников, но такого — впервые.
— Дай угадаю, — сказал я, потирая отбитое предплечье. — «Обычно всё идёт иначе».
Он на секунду застыл. Ровно на секунду — но я уже научился ловить эти его секунды.
— Что ты сказал? — спросил он.
— «Обычно всё идёт иначе». Ты это вчера обронил. Про слизня. И сейчас у тебя было такое лицо. — Я опустил лук. — Так как обычно идёт, Майкл? И почему сейчас — не как обычно?
Он молчал. Долго. Точил свой нож, хотя точить там было уже нечего.
— Обычно, — сказал он наконец, — у того, кто приходит, как ты, есть время. Несколько спокойных дней. Слабые твари. Тихие ночи. Чтобы встать на ноги. — Он поднял на меня глаза. — У тебя в первую же ночь был полный двор и демоноглазы. И то, что дышит на западе. Этого в начале не бывает. Никогда.
— То есть мир сломан, — сказал я тихо.
— Я этого не говорил.
— Ты это сказал всем, кроме слов.
Он не ответил. Опять. Но в этот раз молчание было другое — не «отстань», а «я сам не знаю, и это пугает меня больше, чем тебя». И вот это, честно, было хуже любого рёва с запада. Когда человек, который тут как рыба в воде, смотрит на происходящее и не понимает его, — тогда совсем плохо.
Голод к полудню стал невыносимым. В животе уже не урчало — там сводило, мутило, перед глазами плыло. Я понял, что сейчас или поем, или лягу. Майкл свой вяленый паёк не предлагал — берёг, и правильно делал. Значит, добывать самому.
Печь рамка тоже выдала готовой — камень у меня был, строка показала силуэт, я ткнулся, и в руках оказалась тёплая каменная топка с готовым очагом. Скрафтить-то она крафтит что угодно. А вот дальше — снова сам: оттащить, поставить ровно, развести огонь от факела. Я начинал понимать правило этого мира. Рамка собирает предметы из воздуха, как по щелчку, — стол, кирку, печь, что хочешь. Но как только дело доходит до «сделать что-то руками» — таскать, ставить, бить киркой, ловить, жарить, — она умывается. Удобный, сволочь, инструмент: даёт инвентарь и крафт, а пот, мозоли и подгоревшую рыбу оставляет мне.
Потому что — да, рыбу. И вот тут я встал перед главным вопросом выживания: печь есть, огонь есть, а что я, собственно, буду на ней готовить. Рецепта «сытный обед» в строке крафта почему-то не значилось.
В сумке — ничего. В лесу — ягоды на кусте (я их пожевал, не отравился, уже хлеб), пара грибов, которые я трогать побоялся, и рыба в ручье. Рыбу я попытался поймать руками. Не буду описывать. Скажу только, что ручей оказался холоднее, чем я думал, дно — скользче, а рыба — умнее меня. Минут двадцать я изображал цаплю с инсультом, вымок до пояса и поймал в итоге одну — мелкую, злую, она цапнула меня за палец на прощание.
И вот тут всплыла бабушка. Та самая квашеная капуста — единственный кулинарный навык, которым я хвастался в начале и который, как я честно предупреждал, не пригодится мне ни хрена и нигде. Капусты не было. Соли не было. Был я, рыба, огонь и непоколебимая уверенность городского человека, что уж пожарить-то рыбу — дело нехитрое. Не диплом же защищать.
Оказалось — хуже диплома.
Я насадил рыбу на прутик — прутик прогорел, рыба упала в угли. Достал, обтёр о штанину (которая чище не была), насадил на новый прутик подальше от огня — рыба не жарилась вообще, висела и капала. Сунул ближе — обуглилась с одного бока, сырая с другого. К моменту, когда я решил, что «ну, наверное, готова», снаружи это был уголь, внутри — холодная слизь, и пахло одновременно гарью и тиной.
Я откусил. Из принципа. Я двадцать минут ловил эту тварь, я заслужил.
Зря.
— …нормально, — выдавил я, пытаясь не выплюнуть. Глаза слезились. — Съедобно.
Майкл смотрел на меня молча. Потом перевёл взгляд на обугленно-сырое нечто в моей руке. Потом обратно на меня.
— Ты говорил, что умеешь готовить, — сказал он.
— Я говорил, что умею квасить капусту. Это другое.
— Вижу, — сказал Майкл. И — я готов поклясться — в уголке рта у него опять дёрнулось. — Дай сюда.
Он забрал у меня вторую рыбу, выпотрошил её одним движением ножа, насадил вдоль, не поперёк, поставил с краю углей, не в огонь, и оставил. Просто оставил. Не тыкал, не вертел, не паниковал. Через несколько минут от неё пошёл запах — настоящий, нормальный запах еды, от которого у меня свело челюсти. Он разломил её и протянул мне половину.
Это была лучшая рыба в моей жизни. И не потому что я сутки не ел. А потому что её сделал человек, который знает, что делает, — а я в этом мире пока не знал ничего.
— Спасибо, — сказал я с набитым ртом.
— Учись, — сказал он. — Меня не всегда будет рядом.
И сказал он это просто, между делом, но фраза почему-то повисла в воздухе дольше, чем следовало.
Воду я всё-таки пошёл набрать — нормально, не по-цаплиному. Майкл показал, где ручей чище, выше по течению, и остался у дома. Я взял свою корявую посудину (миску из обожжённой глины, ещё один шедевр) и пошёл вдоль воды.
Метров через сто я и нашёл его.
Лагерь.
Не свежий — старый, заросший. Но человеческий, ни с чем не спутаешь. Кострище, заплывшее землёй и травой, с обугленными камнями по кругу — кто-то выкладывал их так же, как я полчаса назад. Рядом — навес, точнее то, что от него осталось: четыре кривых столбика и сгнившая тряпка поверху, провисшая до земли. Деревяшки потемнели, поросли мхом. Этому месту были не дни. Месяцы. Может, годы.
Я подошёл медленно. Не знаю почему — ноги сами замедлились.
У кострища валялся инструмент. Кирка — железная, не чета моей каменной. Я потянулся к ней жадно, как идиот: вот оно, готовое железо. Поднял — и она развалилась прямо в руке. Рукоять сгнила в труху, головка проржавела насквозь, рыжая чешуя осыпалась мне на ладонь. Ни рубить, ни даже на металл разобрать — ничего. Просто рыжая память о чём-то, что когда-то было хорошей киркой. Рядом — миска вроде моей, треснутая. Истлевший лоскут, который когда-то был курткой или одеялом. Кто-то тут жил. Не прятался ночь — жил, обустраивался, готовил еду на этом кострище, пил эту воду, так же стирал руки о камень и матерился на рыбу.
А потом перестал.
Я обошёл навес. С обратной стороны, в траве, полузакопанный временем, лежал лук. Деревянный, как мой, только не новый — старый, тетива давно лопнула и свисала гнилой нитью, дерево повело. Рядом — стрелы, штук пять, рассыпанные веером, будто их выронили разом. Будто человек схватился за лук, потянулся к стрелам — и не успел.
Я стоял над этим и не двигался. И впервые с момента попадания думал не о себе.
Кто это был. Такой же, как я? Свалился сюда из своего вторника, со своим чайником на плите, со своей мышью за восемьсот рублей? Тоже видел рамку в углу зрения? Тоже учился держать топор, жёг рыбу, радовался первой кривой кирке? Обустроился, выжил первую ночь, вторую, может, десятую — а потом пришла та, которую он не пережил. И никто не нажал «загрузить». Потому что кнопки нет. Я это уже знал. Теперь я это видел.
Миску я набрать забыл.
Когда я вернулся, Майкл глянул на меня — и сразу всё понял. По лицу.
— Нашёл лагерь, — сказал он. Не спросил.
— Ты знал.
— Знал.
— Кто это был?
Майкл посмотрел в сторону ручья, туда, откуда я пришёл. Долго.
— Такой же, как ты, — сказал он наконец. И это было ровно то, чего я боялся услышать.
— Что с ним стало?
— А ты как думаешь.
Я сел. Ноги не держали. Не от усталости уже — от другого. Весь день я обживался, строил, жёг рыбу, почти даже привык к мысли «ну ладно, выживу, разберусь». А этот лагерь у ручья тихо, без всякого рёва и без всякого монстра, сообщил мне простую вещь: до меня тут уже был кто-то. Такой же. И он старался. И он не справился.
— Сколько их было? — спросил я. — До меня. Таких.
Майкл не ответил. Подбросил веток в огонь, сел напротив, и в свете пламени его лицо было закрытым, как ставни.
— Майкл. Сколько?
— Достаточно, — сказал он, — чтобы я перестал спрашивать, как их зовут, прежде чем пойму, доживут ли они до второй недели.
Он сказал это ровно, без жестокости — устало. И от этой усталости в его голосе мне стало холоднее, чем от любого студенистого следа на западе.
Я смотрел в огонь и впервые за весь этот безумный день не язвил, не острил и не думал про чайник. Думал про того, у ручья. Про лопнувшую тетиву и веер стрел, которые он не успел поднять.
И тихо пообещал себе, без всякого пафоса, просто как факт: я свои подниму вовремя.
Солнце снова ползло к западу. Туда, где что-то дышало.
Где-то впереди была вторая ночь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов