Вклад до востребования

Он понимал, что уже поздно.

Не катастрофически поздно. Не так, чтобы бабушка вызывала милицию, скорую и весь двор. Но достаточно, чтобы на кухне стояла тишина, а на столе — таблетки, которые ждали его с укором.

— Тебя дома съедят? — спросила Лера, плюхнувшись рядом на траву.

Волосы у неё были мокрые, ладонь с ссадиной подсохла и покрылась тонкой тёмной корочкой. Колено тоже выглядело так, будто Лера сегодня спорила не только с водой, но и с землёй.

— Не целиком, — сказал Миша. — Сначала допросят.

— Скажешь, что попал в плен к местным.

— Боюсь, это не смягчит приговор.

— Тогда скажи правду.

Он посмотрел на неё.

— Какую?

— Что был на озере.

— Очень новаторская идея.

— А что? Ты же был.

— Логично.

— Я вообще логичная.

— Особенно когда покупаешь арбуз размером с ребёнка.

— Это была стратегическая закупка.

Он усмехнулся, но почти сразу снова посмотрел на дорогу.

Лера заметила.

— Идём, — сказала она.

— Ты же хотела ещё купаться.

— Я передумала.

— Быстро.

— Я же говорила.

Она встала, отряхнула шорты, поморщилась от колена и тут же сделала вид, что не поморщилась. Миша тоже поднялся. Рюкзак оказался тяжелее, чем утром: книга, бутылка, мокрое полотенце, платок в отдельном кармане. И ещё что-то невидимое, но ощутимое — весь этот день, который теперь надо было донести до бабушкиной квартиры.

Дорога назад была пыльной и длинной.

Солнце уже пошло вниз, но жара не ушла. Она лежала на улицах, на заборах, на рельсах, на крышах старых «Жигулей». От Миши пахло водой, тиной, сосной и нагретой кожей. Рюкзак бил по спине влажным углом. В кроссовках скрипел песок.

Лера шла рядом. Не впереди, как утром, а рядом. Иногда всё равно ускорялась, потом будто вспоминала и сбрасывала шаг. Не спрашивала, устал ли он. Не говорила: «Давай посидим». Просто делала дорогу такой, чтобы по ней можно было идти.

У вокзала они остановились.

— Мне туда, — сказала она, кивнув в сторону улицы, уходящей от площади.

— А мне туда.

— Знаю.

— Ты всё знаешь?

— Почти.

— Опасное слово.

Она улыбнулась.

— Завтра у киоска?

Миша хотел сказать: «Посмотрим». Хотел оставить себе возможность отступить, хоть какую-то. Но после озера это прозвучало бы глупо.

— У киоска, — сказал он.

— Только не опаздывай. А то ванильное опять кто-нибудь спасёт без тебя.

— Теперь это моя обязанность?

— Конечно. Ты же начал.

Она развернулась и пошла. Через несколько шагов обернулась:

— И не забудь книгу. Вдруг мне опять захочется испортить экскурсию.

— На озере книги не нужны.

— Это сегодня не нужны. Завтра посмотрим.

Она ушла, прихрамывая совсем чуть-чуть и всё равно быстро.

Домой Миша шёл один.

У подъезда старухи на лавочке проводили его взглядами так выразительно, будто он вернулся не с озера, а из другой страны.

— Нагулялся, — сказала одна.

Не спросила. Сообщила.

— Угу, — сказал Миша.

— Анна Петровна ждёт.

— Я понял.

— Старшим не груби.

Миша не стал отвечать. Поднялся на третий этаж. На лестнице было душно, пахло пылью, варёной картошкой и мокрой тряпкой. Сердце билось ровно, но сильнее, чем дома утром. Он остановился перед дверью на секунду, не потому что стало плохо, а потому что надо было собраться.

Потом позвонил.

Бабушка открыла почти сразу.

Она не сказала «руки мой».

Сначала просто посмотрела.

На волосы. На лицо, которое наверняка успело загореть. На рюкзак. На кроссовки, с которых на коврик осыпалась пыль и мелкий песок.

— Пришёл, — сказала она.

— Пришёл.

— Разувайся.

Он разулся. Песок снова посыпался на коврик. Бабушка посмотрела на него, потом подняла глаза на Мишу.

— Рюкзак дай.

— Ба…

— Я не ругаюсь. Дай.

Он снял рюкзак и протянул ей. Она взяла его двумя руками, как утром взвешивала сумку на вокзале, но теперь ничего не сказала. Только расстегнула молнию, достала книгу, бутылку, потом влажное полотенце.

Полотенце было тёплым, сырым и пахло озером.

Бабушка держала его несколько секунд.

Миша смотрел на её руки.

— Ходил к Дичковскому, — сказал он.

Она молчала.

Дольше, чем обычно.

Из кухни доносился телевизор — тихий мужской голос рассказывал новости, потом включилась какая-то бодрая заставка. В открытое окно тянуло вечерним двором: пылью, жарой, чужим ужином, далёкой музыкой.

— Я не бегал, — сказал Миша.

Бабушка подняла на него глаза.

— Ты думаешь, дело только в этом?

— Ты сама говорила.

— Я много чего говорила.

— Ба, я ходил. Купался. Сидел. Всё нормально.

— Сегодня нормально.

— Вот именно.

— Нет, Миша. Не именно.

Она аккуратно положила полотенце на спинку стула в прихожей. Не бросила. Не сжала. Просто положила. От этого стало хуже.

— Иногда достаточно одного раза, — сказала она.

Он почувствовал, как раздражение поднимается почти сразу. Горячее, быстрое. Не из-за фразы даже — из-за того, что счастливый день снова пытались превратить в медицинский случай.

— Для чего достаточно?

— Чтобы пожалеть.

— Я не жалею.

— Пока не жалеешь.

— Опять «пока».

Бабушка закрыла рюкзак.

— Руки мой. Потом ужин. Таблетки на столе.

Вот теперь всё вернулось на привычные места. Руки, ужин, таблетки, стол.

На кухне было душно. На столе стояли кабачки, хлеб, чай и маленькое блюдце. Телевизор показывал новости, но звук был убавлен. Бабушка поставила перед ним тарелку. Сама села напротив, не сняв очков, хотя читать было нечего.

— С кем был? — спросила она.

— С Лерой. И ещё ребята там были.

— Какие ребята?

— Обычные.

— Обычные — это не ответ.

— Ба, нормальные ребята. Местные. Димка, Ксюха, Санька.

— Санька, — повторила она так, будто имя само по себе было подозрительным.

— Он магнитофон чинит.

— Это должно меня успокоить?

— Не знаю. Меня немного успокоило.

Бабушка посмотрела строго, но не удержалась — уголок рта едва дрогнул. Потом снова стала серьёзной.

— Миша, я не могу ходить за тобой по всему городу.

— И не надо.

— Значит, ты должен говорить, куда идёшь.

— Я сказал бы, ты бы не пустила.

— Может быть.

— Вот.

— Это не «вот». Это как раз причина говорить.

Он молчал.

— Я не запрещаю тебе дружить, — сказала бабушка после паузы. — И гулять не запрещаю.

— Только озеро, вода, солнце, бег, жара и всё интересное.

— Всё опасное.

— Для тебя всё опасное.

— Для тебя не всё безопасное.

Он хотел ответить резче, но усталость вдруг догнала его целиком. В руках была тяжесть, в ногах — дорога, в голове — озеро, шум, Лера, корень, вода, смех. Ссориться сил уже не было.

— Я правда не бегал, — сказал он тише.

Бабушка посмотрела на него. Уже не строго.

— Я верю.

Это почему-то оказалось неожиданно.

— Тогда…

— Но ты устал. И я вижу.

Он опустил глаза.

— Я нормально.

— Я знаю твоё «нормально».

Он взял таблетку, запил водой. Не стал спорить. Бабушка заметила и это.

— Если уж идёшь, — сказала она, — говори куда. И не бегай.

— Я же сказал: не бегал.

Они посмотрели друг на друга.

И оба поняли, что говорят о разном.

На следующий день он всё равно проснулся рано.

Книга про Грозного лежала на столе, но Миша не сразу взял её в руки. Сначала посмотрел на полотенце, которое за ночь высохло на спинке стула. Потом на рюкзак. Потом на карту.

День уже начинался не с вопроса, выйдет ли он из дома.

А с вопроса, во сколько он окажется у киоска.

Через несколько дней это перестало быть событием и стало маршрутом.

У киоска продавщица уже не спрашивала каждый раз, воды ему или пломбир. Иногда просто открывала морозильник и говорила:

— Смотри сам, что осталось.

Лера появлялась то раньше, то позже. Иногда сидела на бортике с мелом. Иногда приходила с семечками. Один раз явилась с огромным огурцом, надкусанным с одного конца, и сказала:

— Завтрак чемпионов.

— Чемпионов чего?

— Выживания у тётки.

Они шли к озеру через вокзал, через переход, через частный сектор. Миша уже знал, где нужно свернуть, у какого забора не подходить близко, где хозяин хуже собаки, где продавщица у «Продуктов» сидит на табуретке и обмахивается картонкой, где тень появляется раньше всего.

— Почти местный, — сказала Лера однажды, когда он сам повернул к тропинке между заборами.

— Не оскорбляй.

— Это комплимент.

— Для кого?

— Для тебя.

Он шёл уже легче. Не быстро — нет. Он не становился другим человеком за три дня. Дорога всё равно была длинной, жара всё равно цеплялась к спине, а сердце всё равно оставалось сердцем. Но теперь он знал, где можно сбросить шаг так, чтобы это выглядело естественно. Где Лера сама замедлится, потому что «скучный участок». Где можно купить воду, если бабушкиной не хватит. Где начинается запах сосен.

На озере он больше не стоял у края тени, как человек, который пришёл проверять чужое счастье. Снимал рюкзак, доставал полотенце, заходил в воду осторожно, но без прежней неловкой торжественности. Димка всё равно орал:

— Профессор, давай с помоста!

Миша всё равно отвечал:

— Я выше этого.

Ксюха говорила:

— Нет, ты ниже. Помост выше.

Санька спорил с магнитофоном, магнитофон проигрывал не всегда.

Иногда они уходили не на озеро, а к Серой. Там было теснее, мельче, больше камней и мокрых подростков у стен слободы. Лера показывала, где лучше сидеть, чтобы не выгнали взрослые, а Миша рассказывал ей что-нибудь про Грозного, бояр или царевичей. Лера слушала минуту, потом обязательно перевирала:

— То есть царь приехал в Александров, потому что в Москве все надоели?

— Примерно, но так нельзя говорить.

— Но по смыслу?

— По смыслу ты сейчас оскорбляешь историческую науку.

— Она переживёт.

Он возмущался, она смеялась. Иногда он понимал, что специально рассказывает так, чтобы она перебила.

Вечером он возвращался домой всё позже.

Не намного. Ровно настолько, чтобы бабушка успевала заметить. На кухне его ждали ужин, таблетки и вопросы. Бабушка ворчала, что он опять загорел, что полотенце надо сразу вешать, что в мокрых волосах нельзя сидеть у окна, что вода в бутылке опять не допита.

Но Леру она не ругала.

Это Миша заметил не сразу.

Однажды бабушка спросила:

— Она хоть смотрит, куда идёт?

— Кто?

— Лера твоя.

— Она не моя.

— Я не про собственность.

— Смотрит. Иногда.

— Плохо.

— Ба, если бы ты с ней познакомилась, ты бы ей тоже сказала «не бегай».

— Сказала бы.

— Она бы не послушала.

— Я заметила.

Миша хотел спросить: «Что ты заметила?» — но не стал. Бабушка поставила перед ним чай и подвинула таблетки.

Дни повторялись, но не становились одинаковыми.

То Димка спорил, что переплывёт до середины и обратно, и Ксюха кричала, что он сначала пусть научится не тонуть в луже. То Санька приносил новую кассету, записанную с радио, где песни обрывались на середине припева из-за голоса ведущего. То Лера исчезала за деревьями и возвращалась с добычей: яблоками, которые «сами лежали», или горстью малины, или гроздью спелой смородины и новостью, что завтра тётка уходит на рынок и значит, можно встретиться раньше.

Книга про Грозного всё реже оказывалась в рюкзаке.

Сначала Миша просто забывал её на столе. Потом понял, что забывает нарочно. Потом перестал объяснять себе, зачем идёт.

Он шёл не к слободе.

Не к озеру.

Не за водой.

Не за пломбиром.

Он шёл туда, где будет Лера.

И это было гораздо опаснее, чем признать, что он собирается купаться.

Однажды, уже ближе к вечеру, когда они возвращались от Серой к киоску, Лера вдруг свернула не к обычной улице, а в сторону узкой тропинки за старыми гаражами.

— Ты куда? — спросил Миша.

— Покажу кое-что.

— Опять правильный путь?

— Нет. Правильное место.

— На озере?

— Почти.

— У тебя опасные отношения со словом «почти».

Она оглянулась и улыбнулась. Не так, как у киоска, когда ловила его на лишнем пломбире. И не так, как на озере, когда звала в воду. Спокойнее.

— Туда я не всех вожу.

Миша остановился на секунду.

Он хотел сказать что-нибудь колкое. Например, что для экскурсии надо купить билет. Но слова почему-то не пришли.

Лера уже шла впереди по тропинке, в пыли оставались лёгкие следы от её сандалий.

И впервые ему показалось, что она ведёт его не просто потому, что он приезжий и не знает дороги.

Тропинка за гаражами сначала не обещала ничего особенного.

Слева тянулись ржавые ворота, на которых мелом было написано что-то неприличное и почти стёртое. Справа росла высокая трава, в ней стрекотали кузнечики и валялась пластиковая бутылка без крышки. Под ногами пылили мелкие камешки, пахло сухой землёй, железом, нагретой краской и где-то совсем рядом — водой.

— Красиво, — сказал Миша. — Очень романтичные гаражи.

— Ты ещё не дошёл.

— А, то есть романтика дальше?

— Дальше меньше мусора.

— Уже интригует.

Лера шла впереди, но не торопилась. Это было страннее всего. Обычно она двигалась так, будто весь мир чуть опаздывает за ней. Сейчас шла ровно, почти спокойно, иногда сбивала с дороги сухие ветки носком сандалии и молчала.

Тропинка вывела их к озеру не с того шумного берега, где были помост, Димка, Ксюха, Санька и вечная война с магнитофоном. Здесь вода открывалась сбоку, через сосны. Берег был неровный, корни выходили из земли, спускались к воде и местами уходили прямо в неё, как будто деревья тоже хотели купаться, только передумали на полпути.

Людей почти не было. Дальше, за поворотом, слышались крики с основного пляжа, смех и хриплая музыка. Но здесь всё это звучало приглушённо, будто кто-то накрыл озеро ладонью и оставил им маленький тихий кусок.

На траве у корней лежала старая пластиковая бутылка из-под лимонада. Рядом — обёртка от мороженого. Никакой тайны. Никакого сказочного места. Просто берег, куда редко доходили те, кому было достаточно помоста.

Лера села на корень, сняла сандалии и опустила босые ступни почти к воде.

— Вот, — сказала она. — Правильное место.

Миша сел рядом, но не слишком близко. Тоже снял кроссовки. Носки были в пыли, один с мокрым пятном у пятки. Он быстро стянул их и положил в кроссовки, чтобы выглядело не так позорно.

Лера, конечно, заметила.

— У тебя даже носки стесняются.

— Они не стесняются. Они сохнут.

— Умные носки.

— Московские.

— Тогда понятно.

Она подняла с земли маленький камешек и бросила в воду. Камешек плюхнулся совсем близко, даже без попытки подпрыгнуть.

— Не умеешь, — сказал Миша.

— И что?

— Ничего. Просто наблюдение.

— Осторожнее. Наблюдение — это уже почти признание.

Он усмехнулся. Фраза была старая, киосковая, но здесь прозвучала иначе. Тише.

Лера взяла другой камешек, повертела в пальцах и не бросила.

— Я сюда иногда ухожу, — сказала она. — Когда там слишком все.

— Где там?

— Везде. На пляже. У тётки. Дома. В голове.

Миша посмотрел на воду. У корней она была тёмная, с зелёными нитями травы. Дальше блестела ровнее, спокойнее. На основном берегу кто-то крикнул: «Димка, не дури!» — и сразу стало ясно, что Димка всё-таки дурит.

— Ты же любишь, когда шумно, — сказал он.

— Люблю.

— Тогда почему уходишь?

Лера пожала плечами.

— Потому что иногда все думают, что если ты шумная, значит, у тебя внутри тоже всё шумное и простое.

Она сказала это почти небрежно. Но после слов не стала сразу шутить, и от этого они сделались важнее.

— А на самом деле не простое? — спросил Миша.

— Не знаю. Иногда простое. Иногда нет.

— У всех так.

— Вот именно. Но дома у меня есть двоюродная сестра. Она тихая, аккуратная, учится без троек и пьёт чай, не проливая на скатерть. И все почему-то уверены, что это лучший вид человека.

— А ты проливаешь?

— Я просто живу.

— Опасная привычка.

— Очень.

Она бросила камешек. Тот ударился о воду и сразу утонул.

— В Александрове проще, — сказала Лера. — Тут я просто Лерка. Не «будь потише», не «сиди нормально», не «ты же девочка», не «посмотри на Олю». Просто Лерка.

— И это хорошо?

— Это свободно.

Миша провёл рукой по сухим иголкам. Они кололись, цеплялись за пальцы, оставляли на коже тонкие пыльные полоски.

— А ты? — спросила Лера.

— Что я?

— Ты где просто Миша?

Он хотел ответить сразу. Что он и есть просто Миша. Что вопрос глупый. Что философский кружок опять открылся без разрешения.

Но почему-то не ответил.

На воде шевелилась рябь. Солнце стало ниже, и свет уже не бил в глаза, а ложился длинными полосами между соснами. На дальнем берегу кто-то включил магнитофон громче, потом сразу тише.

— Не знаю, — сказал Миша. — У бабушки я в режиме.

— В смысле?

— Таблетки, вода, не перегреться, не устать, не бегать, не волноваться, не забыть, не сделать глупость.

— А дома?

— Дома примерно то же самое, только другими голосами.

Лера молчала.

— Я ненавижу слово «режим», — сказал он. — Оно звучит так, будто жизнь — это санаторий с расписанием. Подъём, завтрак, прогулка, осторожно, ещё осторожнее, не туда, не так, хватит.

— А хочется?

— Не знаю. Чтобы иногда не через стекло.

— Через стекло?

— Ну… — он сам удивился, что сказал это. — Все бегают, кричат, прыгают, делают глупости. А ты вроде рядом, но как будто смотришь из окна. Всё видно, но ничего нельзя.

Лера опустила взгляд на свои ступни у воды. Пошевелила пальцами.

— Со мной тоже через стекло?

Миша не сразу понял, как ответить так, чтобы не получилось слишком прямо.

— С тобой я иногда забываю, что оно есть, — сказал он наконец.

Она повернулась к нему.

— Это сейчас было честно?

— Не уверен.

— Попробуй ещё.

— С тобой я меньше думаю, что нельзя.

Лера перестала улыбаться.

Совсем ненадолго. На секунду. Потом снова подняла камешек, будто он был очень важен.

— Я же не заставляю тебя бегать, — сказала она.

Сказала легко. Почти буднично.

Миша тоже сделал вид, что это просто фраза.

— Пока нет.

— А надо?

— Нет.

— Ну вот.

Она бросила камешек. На этот раз он дважды подпрыгнул по воде и только потом ушёл вниз.

— Видел? — сказала Лера. — Учусь.

— Один успешный случай не делает тебя специалистом.

— Зануда.

— Просто научная честность.

— Ты когда молчишь, с тобой даже нормально.

Миша посмотрел на неё.

Лера смотрела на воду, будто сказала что-то совсем обычное. Только ухо у неё чуть покраснело. Или это был свет. Наверное, свет.

— У тебя тоже бывают удачные минуты, — сказал он.

— Щедро.

— Я сегодня добрый.

— Не привыкай.

Они сидели ещё немного. Не молча совсем: Лера рассказывала, что однажды Ксюха пыталась научить Димку красиво прыгать, а он всё равно прыгнул как мешок картошки; Миша рассказал, что в Москве один раз видел странного человека, который читал газету в метро вверх ногами и делал вид, что так нормально. Разговор снова стал обычным, но обычность уже была другая.

Когда они поднялись, Миша заметил, что сидели они ближе, чем в начале. Не рядом вплотную, нет. Просто расстояние между ними куда-то исчезло, и никто его специально не возвращал.

К киоску они вышли уже в вечернем свете.

Продавщица стояла у морозильника и сердито прижимала крышку ладонью.

— Опять барахлит, зараза, — сказала она то ли им, то ли морозильнику. — До утра бы дожил.

Лера подошла к окошку первой.

— А пломбир есть?

— Ванильного осталось два, — сказала продавщица. — Бери, пока не потёк.

Миша достал деньги раньше, чем успел подумать.

— Давайте оба.

На этот раз он не смутился. Почти.

Продавщица шлёпнула два брусочка на прилавок, взяла деньги и снова прижала крышку морозильника.

Лера смотрела на Мишу с таким видом, будто поймала его на месте преступления, но преступление ей понравилось.

— Ничего себе, — сказала она. — Почти без тормозов.

— Я могу быть быстрым, когда надо.

— Посмотрим.

Слово вышло лёгким. Обычным. Лера уже разворачивала пломбир и, кажется, не вкладывала в него ничего особенного.

А у Миши оно почему-то осталось внутри.

Посмотрим.

Они отошли от киоска в тень. Пломбир быстро таял, бумага липла к пальцам. Лера ела как всегда — сразу, без осторожности. Миша держал свой аккуратнее, но всё равно не успел: белая капля потекла по бумаге к руке.

— Быстрее надо, — сказала Лера.

— Я работаю над этим.

— Плохо работаешь.

Она протянула руку, чтобы показать, как надо завернуть бумагу, и её пальцы на секунду коснулись его пальцев — холодные от пломбира, липкие, живые.

Оба сделали вид, что ничего не произошло.

Лера очень серьёзно поправила бумажку.

— Вот так. А то всё потеряешь.

— Ценный урок.

— Бесплатный.

— Подозрительно.

— Ладно, потом сочтёмся.

Она доела пломбир и смяла обёртку.

— Завтра надо пораньше, — сказала она. — Пока Димка не занял нормальное место и не раскидал везде свои ноги.

— У тебя к его ногам личная неприязнь?

— У всех к ним неприязнь. Они слишком много места занимают.

— Во сколько?

— В десять. Нет, раньше. В половине десятого.

— Это уже почти утро.

— Лето вообще начинается утром, если не тормозить.

— А если тормозить?

— Тогда все нормальные места займут без тебя.

Он посмотрел на неё. На растрёпанные после озера волосы, на ободранное колено, на ссадину на ладони, на прищур от вечернего солнца. Она стояла перед ним с видом человека, который просто обсуждает завтрашний пляж, а на самом деле зачем-то делает следующий день необходимым.

— Только не тормози, — сказала Лера.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Почему?

— В нём слишком много места для отступления.

— Тогда приду.

— Вот. Уже лучше.

Она улыбнулась и пошла в свою сторону.

Миша остался у киоска ещё на несколько секунд. В руке была липкая бумажка от пломбира. Во рту — ванильный холод. На пальцах — след от её пальцев, хотя никакого следа, конечно, быть не могло.

Он не думал, что это называется любовью.

Он думал, что завтра надо просто не опоздать.

Бегать он по-прежнему не собирался.

Просто теперь очень хотел успеть.