Химерия
Наэль молча положил лапу мне на плечо. Его прикосновение было тёплым, тяжёлым. Он не говорил ничего. Ему не нужно было. Его присутствие было ответом: Я знаю. Я вижу.
Мы остановились у небольшого прилавка в тени старого дуба. Там, среди грубо вырезанных фигурок сов и лис, стоял молодой волчонок. Ему было не больше пятнадцати линек. Его мех был ещё пушистым, светло-серым, с белыми пятнами на груди. Он улыбался, показывая острые молодые клыки, и предлагал нам деревянную игрушку — маленького оленя с подвижными ногами.
— Смотрите, — сказал он, его голос звенел чистой, незамутнённой надеждой. — Он умеет бегать. Если потянуть за ниточку. Мой отец вырезал его из корня старого дуба. Говорит, в нём есть сила леса.
Я взяла оленя в лапы. Дерево было тёплым, живым. Резьба — мягкой, без острых углов. В глазах волчонка горел тот самый свет, который ещё не знает вкуса пепла.
— Сколько? — спросила я.
Он назвал цену. Смешную. Настолько низкую, что стало больно.
Наэль молча достал монету и положил её на прилавок. Больше, чем стоил олень. Волчонок хотел вернуть сдачу, но Наэль покачал головой.
— Пусть бегает, — сказал он тихо. — Пока может.
Волчонок расплылся в улыбке, не понимая тяжести этих слов. Он просто был рад продаже. Был рад тому, что его труд кому-то нужен, тому, что сегодня он накормил свою семью.
Мы ушли, оставив его смеяться. Но я чувствовала холодок под кожей. Этот запах — запах юности, дерева и надежды — врезался в память. Я запомнила его. Как запоминают последний рассвет перед бурей.
Мы купили ещё несколько мелких амулетов у других мастеров. Не потому что они нам были нужны. А потому что это было единственное, что мы могли сделать. Маленький акт сопротивления против пустоты, которая поглощала этот мир.
Война изменила всё. Даже то, что мы дарим друг другу.
[ВЕЧЕР. ВОЗВРАЩЕНИЕ В НОРУ]
Мы вернулись домой, когда солнце уже садилось. Дети спали. Сандрин лежал в своей комнате, свернувшись клубком, его белые волосы рассыпались по подушке. Он чувствовал мою тревогу даже сквозь стены. Его аура пульсировала тихим, голубым светом — языком, на котором он мог сказать: Я здесь. Я люблю тебя, мам.
Я сняла плащ, и мой белый мех снова стал пушистым, мягким. Но внутри я всё ещё чувствовала тот багровый всплеск ярости с площади. Тот крик серого волка без лап. И тот сладковатый, хрупкий запах деревянного оленя из рук волчонка. Наэль поставил фигурку на полку и там же высыпал все наши новые амулеты.
Он подошёл ко мне сзади. Обнял. Его чёрная шкура пахла ночным лесом, мхом и безопасностью. Он уткнулся носом мне в загривок, вдыхая мой запах.
И в этот момент я вспомнила, как он пришёл и остался.
Это случилось пару месяцев назад. После той ночи на Тропе Диких наши встречи стали регулярными. Регулярно-тайными. Мы приходили в одно место каждый день. Не договаривались, просто шли на зов своей плоти. На запах друг друга.
Но вдруг... в один день...
Он не стучался в дверь. О, нет. Он не просил разрешения. Он просто появился на пороге моей норы, заполнив собой весь проём и отрезав свет с улицы. Чёрный, пахнущий дождём, сырой землёй и чужой, опасной силой. Он вошёл, как наглый дворовый кот, который сам выбрал свой дом и своих хозяев. Осмотрелся, и его золотые глаза остановились на мне. Без вопросов. Без сомнений. Просто принял решение.
И я... я была не против.
Этот чёрный кот, эта пантера, чья сила могла бы разорвать меня на части, вызывала во мне странное, забытое чувство. Волнение. Наслаждение. Его запах — мускус, земля, ночь — сводил с ума. Хотелось просто согласиться. Сделать, как он хочет. Позволить ему быть тем, кем он хочет быть. И позволить себе быть той, кто я есть, рядом с ним.
Он стал постоянным. Ежедневным. Не гостем. Частью стаи. Частью дома.
— Ты видел его? — спросила я тихо, прижимаясь к его груди.
— Видел, — ответил он. Его голос был низким, рокочущим, вибрирующим прямо в мои кости. — Его шкура... она не лжёт. Он прошёл через ад. И вернулся, чтобы стать чем-то другим.
Он помолчал. Потом добавил: — Такие, как он... они не ломаются. Они становятся чем-то большим. Чем-то, чего Архитекторы не могут понять. Потому что их сила — не в порядке. А в боли. В любви. В том, что они готовы потерять всё, чтобы защитить то, что любят.
Я повернулась к нему. Посмотрела в его золотые глаза. В них отражалась та же ярость, та же боль, та же любовь, что была в том волке, как будто он точно знал, что тот пережил.
— Ты тоже такой, — прошептала я.
— Да, — ответил он, и его рука сжала моё плечо чуть крепче. — Я тоже.
ЭХО:
В разгар зимы я наконец понял, что во мне живёт непобедимое лето.
Война забирает лапы, надежду и будущее. Но она не может отнять последнего дара Дикого — права выбирать, как дышать этой болью. Где-то на грязной площади есть серый волк без задних лап. Он рычит не от отчаяния, а от любви. От той любви, что становится щитом и мечом.
А в тишине нашей норы чёрная пантера обнимает белую лису. Это объятие — тоже форма сопротивления. Пока есть те, кто готов защищать, и те, кто принимает эту защиту, не теряя себя, Химерия будет жить. Даже в самую тёмную зиму.
Химерия | Эпизод 7 РЕЧНОЙ ЦВЕТОК | Падение в тишину
Препятствие действию способствует действию. То, что стоит на пути, становится путём.
[СУМЕРКИ. КАМЫШИ НАД ПРУДОМ]
Сандрин приходил сюда почти каждый день. Не как воин. Не как герой. Просто как тень, которая научилась дышать в такт тростнику.
Он прятался на старой, прогнившей ветке ивы, нависшей над водой. Его белые, взъерошенные волосы сливались с серебристой корой, а чёрная куртка была расстёгнута, чтобы не скрипеть тканью. Он сидел неподвижно, задержав дыхание, и слушал.
Она была здесь.
Девочка сидела на плоском камне у самой кромки, свесив ноги в воду. Сандрин знал каждую деталь её облика наизусть, хотя ни разу не осмелился заговорить. Её кожа была светло-серо-голубой, с тем самым перламутровым отливом, которого не бывает у людей. Волосы — не синие и не зелёные, как у других русалок из легенд, а нежно-розовые, как рассветное небо перед грозой. Они мокрыми прядями липли к её плечам.
Она пошевелила пальцами ног, и Сандрин увидел, как натягиваются розовые перепонки. У неё был маленький нос с горбинкой, который придавал её лицу какое-то особенное, гордое и одновременно беззащитное выражение.
Она была неподвижна. Не требовала слов. Не ждала ответа. Она просто была — как вода, как тишина, как единственное место, где он мог дышать.
Сандрин медленно выдохнул. В Верхнем Ярусе, в школе, в самом доме воздух был густым, вязким, наполненным чужими запахами и звуками, которые резали его мозг, как битое стекло. Но здесь, у пруда, воздух был чистым. Здесь не было шума. Здесь была только она.
Вода у камня, где она сидела, казалась спокойнее, чем в остальном пруду. Будто сама глубина затаила дыхание, ожидая момента, когда он решится сделать шаг. Тростник вокруг них склонился внутрь, создавая живой щит, скрывающий их от глаз Уклада.
Светящаяся пыль на дне отозвалась на его присутствие — слабым голубым мерцанием, проступающим сквозь муть. Вода снова приветствовала его, как и все дни до этого.
И он знал, что она тоже знает о нём. Не видел, но знал. Иногда она поворачивала голову в его сторону, и её жёлтые глаза — яркие, как жидкий янтарь — скользили по веткам. Она не пугалась. Не звала Лесников. Она просто позволяла ему быть здесь.
Сегодня он решился спуститься ниже. Сделать шаг. Посмотреть на неё с близкого расстояния. Лучше расслышать, о чём она поёт, рассмотреть, что она делает.
Он перенёс вес тела. Ветка, гнилая и мокрая от вечерней росы, предательски хрустнула. Звук был громким, как выстрел. Сандрин дёрнулся, пытаясь ухватиться за кору, но пальцы соскользнули.
Мир перевернулся. Холод ударил в лицо. Вода сомкнулась над головой.
[ПОД ВОДОЙ. ВКУС ГЛУБИНЫ]
Паника. Тьма. Тяжесть мокрой куртки, тянущая на дно.
Сандрин инстинктивно задержал дыхание, но лёгкие сжались, требуя воздуха, которого здесь не было. Он барахтался, чувствуя, как вода заполняет рот, нос, уши. Он ждал боли. Ждал удушья. Ждал того самого панического страха, который охватывал его каждый раз, когда вода попадала в лёгкие.
Вдруг шея начала пульсировать резкой, рвущей болью. Кожа натянулась, лопнула микроскопическими трещинами, впуская холод. Сандрин судорожно разжал губы и вдохнул.
Но боль не пришла.
Вместо неё пришёл вкус.
Не горечь. Не грязь. А сладость. Холодная, живая, пьянящая сладость, пахнущая илом и её розовыми волосами. Вода не душила его. Она обнимала. Она текла по горлу, как мёд, как лекарство, заполняя лёгкие не воздухом, а самой глубиной. Она вытесняла шум, вытесняла страх, вытесняла человечность.
В этот момент, между жизнью и смертью, он понял: ЭТО моё...
Чья-то рука схватила его за воротник куртки. Рывок. Воздух. Свет.
Он лежал на берегу, кашляя, дрожа, чувствуя себя самым глупым, неуклюжим существом во всём лесу. Вода стекала с белых волос, с ресниц, с кончиков пальцев. Он выглядел жалко. Мокрый котёнок, которого вытащили из лужи.
А она стояла рядом. И смеялась.
Не зло. Не насмешливо. А светло. Как звон капель. Её жёлтые глаза сияли в сумерках, нос с горбинкой смешно морщился. В этом смехе не было осуждения. Только радость от того, что он здесь. Что он живой.
Сандрин судорожно откашлялся, выплюнул тину и прохрипел, не в силах выдержать её взгляд: — Ты... ты слышала, как я орал?
Русалка моргнула своими жёлтыми глазами. — Я слышала, как ты орал, — честно ответила она. — И видела, как ты барахтался. Это было... очень громко.
Сандрин закрыл лицо руками. — Гениально. Я тону, меня спасают, а я ору как резаный кот. Мой позор теперь навсегда останется со мной.
— Не волнуйся, — усмехнулась она, и в её голосе зазвенели серебряные колокольчики. — Рыбы уже забыли. А я никому не скажу.
Сандрин глянул на неё сквозь пальцы. — Обещаешь?
— Клянусь глубиной, — серьёзно сказала русалка. — Но если будешь падать снова — постарайся делать это грациознее. А то лягушки смеются.
Сандрин покраснел сильнее, чем от недостатка воздуха, но в момент самого сильного стыда она смотрела на него не с осуждением, а с той самой тёплой, приглашающей улыбкой.
Девочка наклонилась. Её пальцы, холодные и влажные, коснулись его виска. Он почувствовал лёгкую шероховатость перепонок на её кончиках. Она аккуратно раздвинула его мокрые белые волосы и вплела в них маленький речной цветок. Синий, с золотой сердцевиной. Пахнущий тишиной и глубиной.
— Ты смешной, — прошептала она. Её голос был как шелест камыша.
Она отстранилась, посмотрела на него в последний раз — и нырнула.
Без всплеска. Без звука. Просто исчезла, оставив после себя лишь круги на воде и запах реки.
[НОЧЬ. КОМНАТА САНДРИНА]
Он вернулся домой мокрым насквозь. Вода капала с подола куртки, оставляя тёмные пятна на полу.
Сэчико выбежала в коридор, её белый мех на мгновение вспыхнул тревогой, уши прижались к голове так плотно, что исчезли. Запах мяты и мороза в воздухе резко сменился запахом озона и страха. Наэль появился следом, его янтарные зрачки сузились в вертикальные щели.
— Сандрин! Что случилось? — Сэчико бросилась к сыну, хватая за плечи. — Ты упал? Тебе больно?
Сандрин покачал головой. Он не мог объяснить. Слова были слишком тяжёлыми, слишком человеческими.
— Я просто... промок, — пробормотал он, и впервые за долгие месяцы в его голосе не было напряжения. Только спокойствие.
Он прошёл в свою комнату, разделся, но не лёг спать. Сел на подоконник, прижавшись лбом к холодному стеклу. И посмотрел на небо.
В Химерии ночью всегда две луны. Одна — большая, белая, как молоко. Вторая — маленькая, синеватая, как лёд. Они висели рядом, точно два глаза, наблюдающие за миром. Сандрин смотрел на них и чувствовал, как речной цветок в его волосах пульсирует в такт их свету.
Его голубые глаза отражали лунный свет. Но глубоко внутри, там, где раньше была только тревога, теперь теплился новый цвет. Жёлтый. Цвет её взгляда.
Он не знал, что будет дальше. Не знал, когда наступит Первая Линька. Не знал, станет ли он когда-нибудь тем, кем она была сейчас. Но он знал одно: он больше не один. И эта мысль была слаще любой воды.
[ТО ЖЕ ВРЕМЯ. ГЛУБИНА]
В Верхнем Ярусе система каналов была строгой и геометричной, но здесь, у окраины, вода позволяла себе вольности. Канал, проходящий вдоль забора, постепенно расширялся, терял бетонные берега и плавно перетекал в старый, заросший пруд.
Именно в этом месте, где городская геометрия сдавалась перед природой, она и ждала.
Русалка не плавала — она парила в толще воды, словно невесомое перо. Для неё поверхность пруда была не барьером, а идеальным зеркалом. Сквозь воду она видела всё так же чётко, как и над ней.
Она видела две луны, дрожащие в ряби. Видела силуэт мальчика в окне второго этажа. Видела, как он прижимает ладонь к волосам, пряча там речной цветок — её подарок.
Она улыбалась. Её жёлтые глаза светились в темноте воды, как два старинных фонаря, забытых на дне.
Она всегда знала, что он наблюдает. Слышала его дыхание на дереве. Чувствовала его тревогу, его одиночество, его тихую, робкую надежду. И каждый раз, когда он приходил к пруду, её песня становилась чуть теплее. Чуть приглашающей.
Сегодня он упал. Испугался. Почти утонул. И она вытащила его. Не потому что он был слабым. А потому что он позволил себе быть слабым. Позволил воде войти в себя. Позволил ей увидеть его настоящим.
ЭХО:
Становление — это не путь к себе, а уход от того, кем ты никогда не был.
Любовь начинается там, где заканчивается контроль. С падения. С момента, когда позволяешь другому увидеть твою уязвимость. Он упал в воду. Она рассмеялась. И в этом смехе было больше нежности, чем в тысяче клятв.
Химерия | Эпизод 8 ЯЗЫК ШКУР | То, что он не сказал бы никому
Человек меньше всего похож на себя, когда говорит от своего имени. Дайте ему маску, и он скажет вам правду.
[МАСКА И ЗЕРКАЛО]
Я никогда не рассказываю о себе.
Это не принцип. Это инстинкт, впаянный в мои кости, в мою кровь, в саму структуру моей чёрной шкуры. Пантеры — одиночки. Мы ходим сами по себе, охотимся сами по себе, умираем сами по себе. Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Слишком много раз я видел, как те, кому ты открыл горло, используют это, чтобы перегрызть его.
Поэтому я даю миру только части себя. Улыбку — но не смех. Взгляд — но не настоящие мысли. Прикосновение — но не душу. Все получают от меня ровно столько, сколько нужно, чтобы не заподозрить, что за маской приручённого зверя скрывается пропасть. Я сам не знаю, что там. Иногда мне кажется, что если я загляну туда слишком глубоко, то провалюсь и не смогу выбраться.
Мне неинтересны ровесницы. Те, кто родился после Преломления, кто не помнит мира до него, кто не знает вкуса настоящей, не разбавленной страхом свободы. Они кажутся мне детьми — наивными, шумными, поверхностными. Они не понимают тишину. Не понимают вес молчания и ценность умного разговора. Не понимают, что иногда одно движение носа, одно микросокращение мышц говорит больше, чем тысяча слов. Они требуют внимания, они требуют доказательств силы. Они утомляют.
Но потом появилась она.
Сэчико. Белая лиса.
В ней есть та плавность, которая приходит только с годами. В её голосе — та глубина, которую не подделать. В её улыбке — та уверенность, которую не купить ни за какие деньги Светлого Уклада. Она живёт уже больше ста лет, я уверен, и её память длиннее корней исполинских дубов. Она видела всё. Она видела, как меняется страна, как гниют законы, как ломаются шкуры. И она всё равно осталась стоять.
Она не просто красива. Она умна. И это притягивает меня с такой силой, что перехватывает дыхание.
[МАТЬ, РАЗУМ, ЛИСА]
Я часто наблюдаю за ней, когда она с детьми.
Это зрелище, которое завораживает. Она не просто мать — она стихия. Её терпение не бесконечно, но она знает, когда нужно быть мягкой, как вода, а когда — твёрдой, как камень. Её хитрость — не для обмана, а для защиты. Она чувствует, когда обнять, когда отпустить. Когда промолчать, когда сказать ровно пару слов, которые изменят всё. Её детям очень повезло с ней.
Лисы — невероятные матери. Это заложено в их крови, в их памяти поколений. Они помнят всё. Каждую ошибку. Каждую победу. Каждого ребёнка, которого потеряли. И они несут эту память, как сокровище, как оружие, как щит.
Я смотрю на неё и думаю: вот она. Та, с которой я хочу делить ночь. Та, чью силу я хочу чувствовать рядом. Та, чью мудрость я хочу впитывать, как воду после долгой жажды.
Но больше всего меня всё-таки притягивает её ум.
Она хитрая. Не в том смысле, что лжёт. Хотя лгать она тоже умеет. А в том, что видит ясно этот мир. Она замечает то, что другие пропускают. Она слышит то, что другие не слышат. Её гибкость ума — это танец, который я наблюдаю с восхищением. Она может отступить и атаковать. Может быть уязвимой и смертоносной в одно и то же время.
И она выбирает молчать со мной.
Потому что знает: мне не нужны слова. Мне нужно присутствие.
Я знаю, что путь к сердцу лисы лежит через её детей. Я не их отец. Я никогда не претендовал на эту роль — я ещё не готов, во мне слишком много дикого, слишком много сломанного, чтобы быть настоящим отцом. Максимум — другом. Наставником. Тенью, которая охраняет периметр. Но я переживаю за них. Потому что они — дети той, кого я люблю. И если с ними что-то случится, её боль станет моей болью.
[ДЕНЬ. ГОСТИНАЯ. ПОИСКИ]
Сэчико искала меня уже час.
Я не ответил на зов. Не вышел на запах свежего мяса, которое она приготовила специально для меня. Даже тень моя не мелькала в углах. Для обычной женщины это могло бы стать причиной для паники. Для Сэчико — лишь поводом для лёгкой улыбки. Она знала: когда мир становится слишком настырным, слишком ярким, слишком человеческим, моя пантера уходит в тень. Буквально.
Она обошла весь дом. Заглянула в спальню (пусто). В ванную (сухо). Даже в шкаф с зимними плащами (только моль и пыль).
— Наэль? — позвала она тихо.
Тишина. Но не пустая. Напряжённая. Ждущая.
И тут она услышала звук. Тихий, ритмичный. Как дыхание. Но выше. Намного выше.
Сэчико подняла голову.
Под самым потолком гостиной, где старая несущая балка пересекалась с ветвью живого дуба, пробившегося сквозь крышу ещё во время Великого Преломления, лежал я.
Я свернулся клубком. Моя чёрная шкура почти сливалась с тенью под потолком. Только кончик хвоста лениво свисал вниз, покачиваясь в такт моему дыханию. Я выглядел так, будто всегда жил там. Будто эта балка была создана специально для того, чтобы на ней могла отдохнуть большая, опасная кошка.
Мои глаза были закрыты. Уши слегка подрагивали, улавливая каждый шорох внизу. Но тело было полностью расслаблено. Это было место силы. Место, откуда видно всё, но где никто не может достать тебя.
Сэчико подошла ближе. Посмотрела вверх.
— Тебе там удобно? — спросила она, скрестив руки на груди.
Я приоткрыл один янтарный глаз. Посмотрел на неё сверху вниз. Без слов. Без движения. Просто взглядом, который говорил: «Здесь тихо. Здесь высоко. Здесь никто не требует быть человеком».
— Я приготовила мясо, — сказала Сэчико.
Я медленно, с достоинством, потянулся. Мои лапы скользнули по дереву, цепляясь когтями за кору дуба. Я не спустился. Просто перевернулся на другой бок, устраиваясь поудобнее, и снова закрыл глаз.
Жест был настолько кошачьим, настолько абсолютным в своём пренебрежении к земным условностям, что Сэчико не смогла сдержать смех.
— Ладно, — прошептала она. — Лежи. Я поставлю тарелку внизу. Когда проголодаешься — спустись. Или я принесу лестницу.
Я не ответил. Но кончик моего хвоста дернулся. В знак согласия. Или благодарности. Или просто потому, что муха пролетела мимо.
Сэчико оставила тарелку с мясом на столе прямо под балкой. И ушла, оставив меня наедине с тишиной и высотой.
Потому что иногда любовь — это не только объятия. Иногда любовь — это позволить тому, кого любишь, спать на балке под потолком, как дикому зверю, которым он и является. И знать, что он всё равно спустится. Когда сам захочет.
[ИСПОВЕДЬ]
В тот вечер я спустился.
Не как хищник. Не как любовник. Как тот, кто устал прятаться.
Она ждала. Она всегда знает, когда я приду. Белые лисы чувствуют, когда в их нору входит тот, кто им принадлежит.
Я вошёл в её комнату. Окно было открыто, и ветер приносил запах влажной земли и далёкого дыма. За окном Синяя Луна висела низко, освещая комнату холодным, но чистым светом. В отличие от стерильного солнца Уклада, этот свет не выжигал, а обнажал правду. Здесь, в этой норе, правда была безопасна. Она сидела на кровати, и ночь смотрела на неё через окно.
Свет Синей Луны падал на пол неровными пятнами, ломая геометрию комнаты. В этом свете тени становились живыми, подвижными. Здесь, в этой норе, симметрия Уклада не имела власти. Здесь правил хаос жизни.
Я подошёл к ней. Мои движения были тяжёлыми, лишёнными обычной грации. Я опустился на колени перед ней, и она взяла меня за руку. Её пальцы зарылись в мою чёрную шерсть, я закрыл глаза и обрёл давно забытый облик... человеческий...
— Расскажи мне, — прошептала она.
И я рассказал.
Всё.
О том, как я боюсь. О том, как я устал притворяться нормальным, приручённым котом. О том, как я ненавижу свою силу, потому что она однажды может причинить вред тем, кого я люблю. О том, как я ненавижу свою слабость, потому что она не позволяет мне защищать так, как я хочу.
Я рассказал ей о шрамах. Не о тех, что на теле — хотя их тоже хватает, и каждый напоминает о Садах Коррекции, о серебряных ножницах и холодном смехе Лесников. Я говорил, и мой нос улавливал фантомный запах стерильного холода и жжёной шерсти. Мои руки дрожали. Когти, которые я так тщательно контролировал, медленно, с тихим скрежетом, вышли из подушечек, впиваясь в ткань простыней. Я рассказал о тех шрамах, что в душе. О тех, которые не видны, но болят сильнее ран от любого ножа. О том, как меня ломали, пытаясь выбить из меня дикость и человечность одновременно, и как я научился прятать свою ярость так глубоко, что сам начал верить, что её нет.
Она слушала. Не перебивала. Не утешала фальшивыми словами. Просто слушала. Моя рука всё ещё была в её руках, и это прикосновение держало меня на плаву, когда я тонул в собственных воспоминаниях. Она просто гладила меня — как гладят обычного кота. И мне хотелось уснуть у неё на руках.
— Я боюсь, что однажды ты увидишь меня настоящего и уйдёшь, — прошептал я наконец. Голос сорвался. Пантера не должна срываться. Но я был не пантерой. Я был просто Наэлем.
Она наклонилась. Её лоб коснулся моего. Я чувствовал её дыхание — оно пахло озоном и хвоей.
— Я уже вижу тебя настоящего, — сказала она тихо. — И я никуда не ухожу.
[ЯЗЫК ШКУР]
Я обнял её.
Не как любовник. Как тот, кто нашёл пристанище. Я зарылся носом в её шерсть — туда, где она мягче всего, где пахнет домом, безопасностью, принятием. Я вдохнул её запах и почувствовал, как напряжение уходит из моего тела. Мои когти, которые я втягивал до крови весь день, медленно, с тихим щелчком, вышли из подушечек. Я не боялся порвать её. Она знала, как двигаться, чтобы не быть раненой.