Историк

Глава 1

Глава первая: Тень истории

Кабинет мой — храм памяти и размышлений. Каждая полка, каждый уголок хранит следы минувших столетий. Старая лампа с зелёным абажуром отбрасывает мягкий свет на груду книг, журналов и фотографий. Порой кажется, что стены шепчут имена великих, чьи судьбы определили ход истории. Среди них — Владимир Ильич Ленин, человек, чьё имя до сих пор вызывает споры и страсти.

Я, кандидат исторических наук Александр Краев, посвятил свою жизнь изучению революций, социальных трансформаций и альтернативных путей развития. Особое место в моих исследованиях занимает фигура Ленина. Его личность притягивала меня с юности — холодный рационализм, железная воля и одновременно противоречивые решения, которые до сих пор заставляют историков спорить.

Часто я задаю себе вопрос: что было бы, если бы Ленин прожил дольше? Сколько раз я прокручивал в голове возможные сценарии, пытаясь представить, как могла бы измениться судьба России и всего мира. Этот вопрос не давал мне покоя, становился навязчивой идеей, превращая бессонницы в бесконечные размышления.

Рабочее место стало своеобразным алтарем поклонения прошлому. Здесь собраны десятки биографий Ленина, копии редких документов, фотографии с подписанными автографами. Особую ценность представляют письма, найденные мной в забытых архивах — свидетельства живых эмоций и сомнений человека, которого привыкли считать машиной революции.

Однажды, перелистывая старые газеты, я наткнулся на странную деталь: на фотографии, запечатлевшей Ленина после покушения Фанни Каплан, рядом с вождем виднелась неясная тень. Исследователи списывали её на дефект плёнки, но я чувствовал — здесь кроется нечто большее. Эта тень преследовала меня неделями, пока однажды, совершенно неожиданно, не появилась в моих снах.

С этого момента моя жизнь изменилась. Я начал искать доказательства, изучать аномалии пространства и времени, пытаться понять, возможен ли перенос сознания в прошлое. Мой научный руководитель называл это безумством, коллеги крутили пальцем у виска, но я не сдавался. Чувствовал, что близок к разгадке.

Помню тот вечер, когда профессор кафедры истории, старый друг нашей семьи, пригласил меня к себе домой. Его квартира располагалась в старом доме на Арбате, и каждый её уголок хранил дух прошедших десятилетий. Войдя в кабинет, я сразу обратил внимание на огромный письменный стол, заваленный книгами и рукописями. На стенах висели старинные гравюры и фотографии, а в углу стоял массивный сейф, покрытый слоем пыли.

— Садись, Александр, — предложил профессор, указывая на кресло напротив. — Я нашёл кое-что интересное специально для тебя.

Он достал из ящика стола пожелтевшие листы бумаги и бережно разложил их передо мной.

— Это дневник одного из охранников Ленина, — объяснил он. — Нашёл его совершенно случайно, в заброшенном архиве. Почитай, думаю, тебе будет интересно.

Я взял в руки тетрадь и начал читать. Записи были сделаны неровным почерком, местами смазанным, словно от волнения. Охранник описывал тот роковой день августа 1918 года, когда Фанни Каплан совершила покушение на Ленина. Но самое удивительное было в последнем абзаце:

«В тот момент, когда я услышал выстрел, рядом с Владимиром Ильичом появился неизвестный человек. Он резко оттолкнул его в сторону, но пуля уже попала в Ильича, не убила, но ранила. Я бросился к ним, но незнакомец исчез так же внезапно, как и появился.»

Я поднял глаза на профессора, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

— Что думаете об этом? — спросил я, не сводя глаз с записей. — Кто был этот человек?

Профессор задумчиво потер подбородок.

— Думаю, это не просто совпадение, Александр. Возможно, мы нашли доказательство того, что прошлое можно изменить.

Мы долго сидели молча, каждый погружённый в свои мысли.

Я брёл домой, сжимая в руках потёртую тетрадь охранника, подаренную профессором. Её шероховатые страницы словно пульсировали теплом , согревая душу и одновременно рождая тысячи вопросов. В голове кружились мысли о загадочном незнакомце, спасшем Ленина, о тени, мелькнувшей на старой фотографии, о словах профессора.

Осень в Москве всегда навевает особые настроения — меланхоличные, задумчивые. Листья падали с деревьев, словно строчки незавершённого стихотворения, шурша под ногами, напоминая о быстротечности времени. Я шёл медленно, погружённый в размышления, не замечая никого вокруг.

Каждый шаг отзывался эхом в сознании, каждое дыхание казалось частью какого-то древнего ритуала. Я думал о Ленине, о его воле и сомнениях, о том, как один человек может изменить ход истории. И вдруг, совершенно неожиданно, в голове всплыла фраза из дневника охранника: «В тот момент, когда я услышал выстрел, рядом с Владимиром Ильичом появился неизвестный человек. Он резко оттолкнул его в сторону, но пуля уже попала в Ильича, не убила, но ранила. Я бросился к ним, но незнакомец исчез так же внезапно, как и появился».

Кто был этот человек? Зачем он спас Ленина? И почему исчез, не оставив никаких следов? Эти вопросы не давали мне покоя.

Вдруг чей-то тихий, но удивительно приятный голос вырвал меня из потока мыслей:

— Хорошая книга, молодой человек?

Я вздрогнул и обернулся. Прямо передо мной стоял невысокий старик с седой бородой, одетый в длинный чёрный плащ и старую, видавшую виды шляпу. Его глаза, необычайно яркие и синие, словно два осколка летнего неба, смотрели на меня с доброжелательной заинтересованностью.

— Да, — ответил я, слегка растерявшись. — Это дневник одного из охранников Ленина.

Старик улыбнулся, и его лицо осветилось детской радостью.

— Ах, Ленин… Великий человек! — Он вздохнул, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. — Я всегда преклонялся перед его волей и умом. Настоящий титан своего времени!

Мы остановились и присели на скамейку в маленьком сквере, окружённом голыми деревьями. Старик удобно устроился, поправив полы плаща, и продолжил:

— Знаете, молодой человек, я верю, что история не линейна. Она подобна огромному древу, где каждая веточка — отдельная реальность, отдельный путь развития событий. Представляете, сколько таких ветвей могло вырасти из одного маленького происшествия?

Я внимательно смотрел на него, чувствуя, как мурашки пробегают по коже. Его слова странно перекликались с моими собственными мыслями.

— То есть вы хотите сказать, что существуют параллельные миры? — уточнил я, стараясь скрыть волнение.

Старик кивнул, его глаза загорелись особым блеском.

— Именно так! И знаете, что самое удивительное? Иногда эти ветви пересекаются. Случайно или неслучайно — судить не нам. Но факт остаётся фактом: встречаются люди, способные переходить из одной ветки в другую, менять течение времени, влиять на ход истории.

На какое-то время он замолчал, слушая, как не опавшие еще листья, шуршат под порывами ветра, словно шепчут древние тайны.

— А вы верите в такие чудеса? — спросил старик, лукаво прищурившись.

Я задумался ненадолго, а потом решительно ответил:

— Честно говоря, до сегодняшнего дня я считал это чистой фантастикой. Но после всего, что произошло… — Я замолчал, не зная, стоит ли рассказывать незнакомцу о дневнике и своих подозрениях.

Старик понимающе кивнул:

— Понимаю вас. Трудно поверить в подобное, когда всю жизнь изучал сухие факты и цифры. Но ведь история — это не только даты и события. Это живая ткань, сотканная из судеб миллионов людей. И иногда достаточно одного-единственного поступка, чтобы изменить весь рисунок этой ткани.

Мы продолжали разговаривать до самой темноты, обсуждая невероятные возможности и последствия смены исторических траекторий. Старик рассказывал удивительные истории, приводил примеры из мифов и легенд разных народов, доказывая, что идея многомерности пространства существовала всегда.

Перед тем как расстаться, он крепко пожал мне руку и тихо произнёс:

— Запомните, молодой человек: прошлое — это не цепь, сковавшая нас навечно. Прошлое — это полотно, на котором мы можем рисовать новые картины будущего. Главное — верить и не бояться перемен.

Я смотрел вслед старику, пока его фигура не растворилась в густых осенних сумерках.

Глава 2

Глава вторая: Погружение в эпоху

Я стоял за кулисами, чувствуя, как сердце колотится в груди. Вдох-выдох, вдох-выдох. Шинель плотно облегала плечи, фуражка слегка съехала набок, придавая моему облику дополнительную строгость. Я — красноармеец, защитник революции, участник исторического собрания, посвящённого победе Октябрьской революции. Сегодня вечером клуб любителей истории превратился в машину времени, отправляющую нас в ноябрь 1917-го.

Зал был наполнен атмосферой ожидания. Деревянные столы, грубые стулья, красные транспаранты с лозунгами, портреты Маркса и Энгельса, керосиновые лампы — всё это создавало ощущение настоящего путешествия во времени. Участники, переодетые в костюмы той эпохи, оживлённо переговаривались, поправляли грим, настраивались на серьёзный лад. Кто-то нервно теребил края гимнастерки, кто-то с воодушевлением декламировал фрагменты выступлений большевиков.

— Товарищи! — громко провозгласил я, обходя импровизированную сцену. — Сегодня мы попытаемся воскресить один из самых знаковых моментов русской истории — собрание, посвящённое речи Ленина о победе Октябрьской революции. Постарайтесь вжиться в свои роли, почувствовать дух времени!

Студенты и другие участники оживлённо зашумели, репетируя свои реплики, поправляя костюмы, настраиваясь на серьёзный лад. Атмосфера в помещении становилась всё более напряжённой и торжественной.

— Александр Владимирович, а правда, что Ленин был отличным оратором? — спросил один из студентов, поправляя фуражку.

— Безусловно, — ответил я, улыбаясь. — Его речи были просты, доходчивы и невероятно убедительны. Он умел зажигать сердца слушателей, внушать им веру в светлое будущее.

— А что именно он говорил в той знаменитой речи? — полюбопытствовала девушка в косынке, игравшая роль рабочей делегатки.

Я подошёл к небольшому столу, на котором лежали конспекты и вырезки из газет.

— Ленин говорил о том, что рабы всех наций должны подняться против своих угнетателей, превратить войну между богачами в войну за освобождение трудового народа. Он утверждал, что Октябрьская революция открыла новую эпоху в истории человечества, показала путь к освобождению от эксплуатации и войн. Это была поистине революционная речь, полная пафоса и надежды.

Участники внимательно слушали, впитывая каждую фразу, стараясь запомнить ключевые моменты выступления. Атмосфера в зале становилась всё более напряжённой и торжественной.

— Ну что ж, товарищи, — произнес я, глядя на часы. — Пора начинать. Пусть сегодняшний вечер станет не просто реконструкцией, а настоящим путешествием во времени!

Занавес медленно раздвинулся, открывая зал, заполненный зрителями. Лампы вспыхнули ярче, освещая сцену тёплым светом. Участники заняли свои места, приготовившись к началу представления.

Первым на трибуну поднялся участник, исполнявший роль Ленина. Среднего роста, с высоким лбом, характерными залысинами, проницательным взглядом и небольшой бородкой. Он выглядел сосредоточенным, его мимика и жесты были очень экспрессивны, что усиливало впечатление от его слов. Его костюм безупречно воспроизводил внешний облик вождя революции.

— Товарищи! — громко провозгласил он, поднимая правую руку. — Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, свершилась!

Зал взорвался аплодисментами. Участники, находящиеся на сцене, синхронно подняли руки, скандируя лозунги: «Вся власть Советам!», «Земля крестьянам, фабрики рабочим!», «Мир народам!»

Я, в роли солдата, стоял в первом ряду, внимательно слушая каждое слово. Во мне бурлили эмоции: вера в светлое будущее, надежда на лучшую жизнь, готовность сражаться за идеалы революции. Я чувствовал, как моё сердце бьётся в унисон с ритмом истории, как прошлое и настоящее сливаются в единое целое.

Яркий свет внезапно померк, звуки голосов стихли, и на долю секунды я оказался в полной тишине и темноте. Сердце ёкнуло от страха и непонимания. Потом свет вернулся, но всё вокруг изменилось. Исчезли знакомые лица, декорации, зрители. Вместо них я увидел подлинную, настоящую толпу людей, одетых в изношенные шинели и грязные платки. Их глаза горели настоящей страстью и надеждой, а не игрой актёров.

— Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, свершилась!

Это был не актёр. Это был живой, настоящий Владимир Ильич Ленин. Я находился в Петрограде, среди людей, которые вершили историю собственными руками. И в этот момент я понял: прошлое больше не просто страницы учебника.

Я стоял в толпе, зачарованно слушая голос Ленина, и во мне одновременно кипел целый котёл эмоций — восхищения, восторга, страха и растерянности. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного: великий вождь революции, человек, о котором написаны сотни книг и диссертаций, стоял передо мной живой, настоящий, плоть от плоти.

Его речь была проста и сильна, каждое слово попадало прямо в сердце, заставляло кровь быстрее бежать по венам. Я смотрел на лица окружающих — рабочих, солдат, матросов — и видел в их глазах ту же самую искру надежды и веры, что горела и во мне. Мы все были едины в этот момент, связаны невидимой нитью.

Но вместе с этим восторгом рос страх. Страх перед неизвестностью, перед будущим, которое теперь было для меня чужим. Я понимал, что не смогу вернуться в своё время. Машины времени не существовало, портал закрылся, и я остался здесь, в 1917-м году, среди людей, которые даже не подозревали, какое будущее их ожидает.

Моя жизнь, моя карьера историка, мои родные и близкие — всё осталось там, в XXI веке, за гранью времён. Теперь я был один, брошенный в водоворот истории, лишённый опоры и уверенности в завтрашнем дне. Куда идти? Что делать? Кем стать в этом новом для меня мире?

Я огляделся, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. Люди вокруг продолжали скандировать лозунги, размахивали красными флагами, но их голоса доносились до меня словно сквозь толщу воды. Я чувствовал себя посторонним наблюдателем, случайным гостем на чужом празднике жизни.

Внезапно чья-то рука легла мне на плечо. Я вздрогнул и обернулся. Рядом стоял невысокий человек в очках, с интеллигентным лицом и внимательными глазами.

— Новенький? — спросил он участливо. — Первый раз на таком собрании?

Я кивнул, не зная, что ответить. Он улыбнулся, показав ровные зубы.

— Ничего, привыкнешь, — ободрил он меня. — Тут многие поначалу теряются. А ты откуда будешь?

— Из… Москвы, — ответил я первое, что пришло в голову.

— Ясно, москвич, — кивнул собеседник. — А я местный, петроградский, Миша.

Мы познакомились, и Миша стал моим первым настоящим контактом в этом новом мире. Он был членом РСДРП(б), участвовал в организации митингов и демонстраций, знал многих активистов в лицо. Постепенно, шаг за шагом, он вводил меня в курс местных событий, рассказывал о настроениях в городе, о том, как живут простые люди в эти бурные дни.

Я слушал его рассказы, впитывал информацию, стараясь не выдавать своего происхождения. Временами мне казалось, что я схожу с ума — слишком нереальной была эта ситуация. Но постепенно, день за днём, я начал привыкать к новой реальности.

Глава 3

Глава третья: Новые знакомства

Осень в Петрограде выдалась сырой и промозглой. Низкие свинцовые тучи нависали над городом, словно придавливая его к земле. Редкие солнечные лучи пробивались сквозь мутную пелену дождя, но быстро таяли, уступая место унылой серости. Мокрый снег перемешивался с дождем, покрывая мостовую вязкой кашицей, а ледяной ветер гулял по улицам, проникая под одежду и пробирая до костей.

Миша вёл меня по узким улочкам, где каждый дом, каждый камень хранили отпечаток недавнего восстания. Мы шли мимо закрытых магазинов, мимо разбитых витрин, мимо людей, спешащих по своим делам с тревожными лицами. Город жил особой, нервной жизнью, словно гигантский организм, только что переживавший судороги революции.

— Вот здесь, — указал Миша на приземистое кирпичное здание, — располагается наша ячейка. Здесь мы собираемся, обсуждаем планы, готовим листовки, проводим собрания.

Комната была маленькой и тесной, но тёплой и обжитой. Стол, заваленный бумагами и брошюрами, несколько деревянных стульев, керосиновая лампа, тускло освещавшая углы. На стенах висели плакаты с лозунгами: «Вся власть Советам!», «Земля крестьянам!», «Фабрики рабочим!» В углу стояла печка-буржуйка, источая приятное тепло и запах горячего железа.

Здесь я встретил людей, которые стали моими товарищами. Был Николай, бывший рабочий Путиловского завода, коренастый, с мозолистыми руками и суровыми чертами лица. Его волосы были коротко стрижены, а глаза смотрели с нескрываемым упорством и решимостью. Он говорил мало, но каждое его слово было весомым и точным.

Василий, моряк, высокий, статный, с правильными чертами лица и внимательным взглядом серых глаз. Его речь была плавной и мелодичной, с лёгкой приморской интонацией. Он носил бескозырку, сдвинутую на затылок, и имел привычку поправлять её, когда задумывался.

Ольга, молодая учительница, с длинными рыжими волосами, собранными в тугой хвост, и карими глазами, полными огня и решимости. Её голос был звонким и чистым, а смех заразительным. Она всегда улыбалась, даже когда говорила о самых тяжёлых вещах.

Михаил, невысокий, с аккуратной бородкой и мягкими чертами лица. Его очки с толстыми линзами делали его похожим на школьного учителя, но глаза, смотрящие поверх очков, были проницательными и умными.

— Новичок, — сказал Николай, протягивая мне руку, — будем знакомы. Я Николай.

— Александр, — ответил я, пожимая его крепкую ладонь.

— А я Ольга, — улыбнулась девушка, протягивая маленькую, но горячую руку. — Будем дружить!

Василий молча кивнул, но в его глазах читалось дружелюбие и готовность помочь.

Наша работа начиналась рано утром и продолжалась до позднего вечера. Мы ходили на митинги, выступали перед рабочими и солдатами, рассказывали о программе большевиков, объясняли, почему необходима диктатура пролетариата. Мы писали и распространяли листовки, выходили на улицы с плакатами, участвовали в работе фабрично-заводских комитетов, помогали организовывать распределение продовольствия среди беднейших кварталов города.

Особо запомнилось мне одно задание — реквизировать имущество у богатого купца. Мы пришли к нему ночью: я, Миша, Николай и Ольга. Купец встретил нас с угрозой, но, увидев решимость в наших глазах, отступил.

— Товарищ, — сказал Николай, — мы пришли забрать зерно для нуждающихся семей. Это приказ Совета.

Купец попытался возразить, но Миша спокойно положил руку на рукоять нагана, висевшего у пояса.

— Не советую сопротивляться, гражданин, — тихо произнёс он. — Будет хуже.

Купец сдался, и мы вывезли мешки с мукой и крупой, которые потом раздали семьям рабочих, стоявшим длинной очередью у склада.

— Вот настоящая революция — сказал тогда Миша, глядя на счастливые лица людей. — Не в декретах и лозунгах, а в каждодневном труде, в заботе о ближнем.

Я не мог не согласиться с ним. В этих маленьких делах, в этих ежедневных заботах я чувствовал, как растёт во мне новое чувство. Я перестал думать о прошлом, о потерянной карьере историка, о родных и близких, оставшихся там, в другом времени.

Вечером, когда мы сидели в нашей комнатушке, греясь у буржуйки и попивая горячий чай, Ольга предложила:

— Давайте споём что-нибудь. У меня есть гитара.

Она взяла инструмент, провела рукой по струнам, извлекая чистые, грустные аккорды. Мы запели революционную песню, простую и душевную, ту, что знала каждая семья в те трудные времена.

Голос Ольги взлетал высоко, словно птица, Николай басил глубоко и ровно, Василий подтягивал тенором, а я, не особо владея вокальными данными, пел тихо, но с душой. Миша, не участвуя в общем хоре, сидел у окна, задумчиво глядя на улицу, где в свете газовых фонарей плясал мокрый снег.

Закончив песню, мы посидели молча, наслаждаясь теплом и уютом. Потом Николай сказал:

— Знаете, товарищи, я раньше думал, что революция — это только оружие и баррикады. А теперь понимаю, что главное — это люди. Обыкновенные люди, такие как мы.

— Согласна, — кивнула Ольга. — Мы — соль земли. Мы — сила.

— И мы победим, — добавил Василий, поднимая кружку с чаем. — Обязательно победим.

Прошел месяц с того памятного собрания, где я впервые встретился с Лениным. За это время Петроград стал для меня родным. Я ежедневно участвовал в работе большевистской ячейки, помогая распространять листовки, выступая на митингах и организуя снабжение продовольствием для беднейших районов города. Люди приняли меня как своего, не задавая лишних вопросов о моем происхождении. Постепенно я освоился в новой жизни, нашел свое место среди этих мужественных и преданных делу людей.

После особенно утомительного дня, мы с Михаилом шли по узким улочкам Петрограда, освещенным редкими фонарями. Город казался особенно тихим и задумчивым в этот поздний час. Миша шел рядом, погруженный в свои мысли, а я любовался красотой вечернего города, чувствуя, как он постепенно становится частью моей души.

— Знаешь, — нарушил молчание Миша, — я родился в этом городе. Здесь всё для меня родное, даже камни. Но сейчас… сейчас всё меняется так быстро, что порой не узнаёшь знакомых улиц.

Я кивнул, не отрывая взгляда от мокрых булыжников под ногами. Ветер играл с листьями, кружившимися в танце, словно прощаясь с летом навсегда.

— А ты веришь, что всё это правильно? — спросил я, чувствуя, как внутри меня боролись сомнение и надежда.

Миша остановился и посмотрел на меня с легкой улыбкой.

— Правильного и неправильного не бывает, Александр. Есть только необходимость. Революция — это не праздник, это тяжёлый труд. Но разве можно отказаться от шанса изменить мир?

Эти слова врезались мне в память. Я шел дальше, слушая, как капли дождя барабанят по крышам, и думал о том, что значит быть частью истории. О том, что каждый день здесь — это маленький шаг к будущему, которое я хорошо знал, но которое теперь могло измениться.

Мы дошли до его дома — небольшого деревянного домика на окраине, где окна светились тёплым светом керосиновых ламп. Внутри было тесно, но уютно: деревянная мебель, вышитые полотенца на стенах, иконы в углу. Мать Миши, полная женщина с добрым лицом, встретила нас ласково, поставила на стол самовар и нарезала домашний хлеб.

Пока мы пили чай, Миша рассказывал о своей семье, о детстве, о том, как он пришёл к большевикам. Его мать слушала молча, лишь изредка качая головой. В её глазах читалась усталость и тревога, но и надежда на лучшее будущее.

— Мама, — сказал Миша, нежно взяв её за руку, — не бойся. Мы строим новый мир, где всем хватит места.

Она улыбнулась, но в улыбке этой было что-то горькое.

— Сынок, — ответила она тихо, — я верю в тебя. Но помни: счастье не строится на несчастьях других.

Мама Миши была женщиной необыкновенной мудрости и душевной теплоты. Несмотря на нелегкую жизнь, она всегда находила слова утешения и поддержки для сына и его друзей. Часто вечерами, когда Миша и его товарищи собирались у неё дома, она угощала нас домашними пирогами и рассказывала истории из своей молодости.

Однажды, когда мы сидели за столом, и обсуждали последние новости, мама Миши обратилась ко мне:

— Александр, дорогой, вижу я, что душа твоя неспокойна. Много думаешь, много переживаешь. А знаешь, что я тебе скажу? Жизнь — она как река. Бывает быстрая, бывает тихая. Но всегда течёт вперёд. И никуда от этого не денешься.

Я поднял взгляд и встретил её добрый, понимающий взгляд.

— Спасибо, — тихо ответил я.

Она улыбнулась и добавила:

— А ещё, сынок, помни: не всё то золото, что блестит. Истинная ценность — в простоте и доброте людской.

Такие простые, но глубокие слова помогали мне справляться с сомнениями и тревогами. В её присутствии я чувствовал себя защищённым, словно возвращался в детство, когда мама успокаивала меня перед сном.

— Александр, хочешь, расскажу тебе историю? — спросила она.

— Конечно, — ответил я, устраиваясь на деревянном стуле.

— Давным-давно, — начала она, — жила-была девочка. Росла она в простой семье, но мечтала о большом. Хотела она стать учительницей, учить детей грамоте. Но жизнь сложилась иначе. Отец погиб на заводе, мать заболела. Девочке пришлось бросить школу и пойти работать на фабрику. Тяжело ей было, но она не сдавалась. Каждый вечер, придя домой, она брала книгу и читала. Читала про дальние страны, про великих людей, про любовь и дружбу. И верила, что когда-нибудь её мечта осуществится.