Сезонные страхи

Начало правления

Монотонное пение переходит в приглушенное бормотание, да и то бормочут лишь те, кто стоит позади. Многие вообще поют не по-английски, будто добрый христианин способен разобрать их языческие заклинания! Ясно, что все это какой-то языческий обряд, если не что похуже, но он старается не думать об этом несоответствии, особенно теперь, когда будущее определено.

Все было бы иначе, коронуйся он в Англии, в стране, где остались его корни; там он понял бы все до последнего слова. И гораздо лучше бы подготовился. Ну что ж, готов или нет, тем не менее он победил, и это его корона. Он всегда знал, что когда-нибудь станет королем. Только не знал каким.

Он идет к возведенному служителями помосту, где состоится коронация, и некоторые в толпе пялятся на него. Пялятся, потому что не одобряют, ему об этом известно; они полагают здешние сезоны своими, считают, что Зима и Лето могут быть связаны только с ними, а не с выскочкой-поселенцем вроде него.

Как будто лето и зима не сменяют друг друга на всем белом свете. Как будто так странно, что человек его положения и происхождения посвящен в таинства.

Что ж, они еще увидят. Господь предназначил этот край Англии и населяющим ее народам, империя будет вечно процветать даже на этих далеких берегах. И он горд тем, что представляет корону и свою страну в новом краю, что с помощью столь знакомого ритуала еще теснее свяжет его с империей. Нельзя сказать, что в жизни ему сильно везло, но он всегда знал о сезонных обрядах и о том, к чему они неизбежно приведут. Когда он почувствовал, как кровь в жилах обратилась в лед и стужа откликнулась на его зов, то сразу все понял, еще до того, как тот ирландский парнишка, которого пришлось поучить манерам, явился за ним, чтобы сопроводить в испытаниях. Ничего поразительного в этом не было.

Поражало разве только то, что здешние жители, и туземцы, и колонисты, похоже, тоже весьма неплохо осведомлены о сезонных обрядах. Они затянули подходящие случаю песнопения, едва он расправился с последней претенденткой; жестокость, с которой он с нею покончил, изумила не только наблюдателей, но, кажется, и ее саму. Вероятно, раньше восхождения здесь обходились без подобной кровожадности, и проигравшие легко смирялись с судьбой. Он последним из претендентов на Зиму вошел в лабиринт, а она не желала уступать корону, и потому он свершил что должно.

Что ж, кто ищет погибели, тот всегда ее находит. Он же гибнуть не намерен. Он Зимний король, избранный, обагренный кровью, предопределенный. Он будет жить вечно, вознесшийся, сияющий, явленный, и те, кто осмелится бросить ему вызов, падут, сгинут, словно тени на снегу.

К помосту подводят женщину, которая, как и он сам, преодолела все испытания. Довольно миловидная, коренастая. Кожа чистая, без оспин, волосы темные, лицо красноватое – вряд ли она из состоятельной семьи, но держится величаво, вполне подойдет на роль его королевы. И если уж о чем и остается жалеть, раз здесь все проходит в точности как дома, так это о том, что сам он в этом деле ничего не решает. Когда началось состязание, все, кто находился достаточно близко, способен был примерить корону и не желал погибнуть, явились участвовать; сильнейший получает все. По крайней мере, это женщина. Не придется коротать вечность в одиночестве.

И тут он замечает выражение ее лица. Подходя ближе, она смотрит на него так, как смотрят на змею, на грязное пятно на подоле; верхняя губа вздернута, лицо преисполнено отвращения.

– Приветствую, – говорит он, надеясь, что просто неверно истолковал ее мину. – Сколь отрадно видеть, что моя Летняя королева еще и прекрасна.

– Мы не должны были здесь оказаться, – огрызается она. Служители помогают ей взойти на помост. Интересно, как называли их туземцы, покуда не явились поселенцы и не научили местных правильным названиям.

– Разумеется, должны были. Мы победили.

– Ты победил жестокостью и силой.

Расправив плечи, она награждает его презрительным взглядом; лунный свет, играющий на ее волосах, напоминает ему, что ее сезон нынче нарастает, а его – убывает. Если бы ему было дозволено выбирать корону, он забрал бы летнюю сладость себе, а этой… этой ведьме оставил бы бесплодную зиму, которая ей столь к лицу. Но они не выбирают. Они словно погода – их влечет по воле ветра, покуда они не поднимутся и не войдут в силу, чтобы выбирать за своих. Но никогда за себя.

Нет. За него всегда будет выбирать Годовой круговорот, но он сможет выбирать за других. Сможет стребовать с них плату за то, во что они ему обошлись.

– Как и ты сама, – парирует он. – Чтобы предъявить права на корону, мы должны сражаться.

– Нет, – в ее голосе звучит удивление. – Сражаться не обязательно. Нас не так просто сместить с трона. Ты дрался так, как эти люди не дерутся, а потому они не были готовы к противостоянию с тобой. И когда претенденты на Лето увидели, с чем им придется встать рядом, если их изберут, они отказались от притязаний и уступили дорогу мне. Это не наша земля. Это не наша страна. Эти короны не должны принадлежать нам.

– Но будут нам принадлежать.

– Будут, потому что из-за тебя не осталось никого, кто смог бы удержать Зиму, – рычит она совершенно по-звериному, и тут он понимает, что кожа у нее красноватая вовсе не потому, что она разгневана. Сражаясь за место, принадлежащее ему по праву, он расправился не со всеми дикарями. Одна дикарка стоит рядом с ним, и с нею он связан навечно. – Ты явишь свой сезон, а я явлю мой, потому что никто не желает быть с тобой рядом. Они знают, что кто-то должен вместить Лето, но никто не готов ради этого встать подле убийцы.

– А ты готова.

– Я сделаю то, что должна, ради Лета и буду терпеть твое общество столько, сколько того потребует наша судьба, – она чуть приосанивается, в ее взгляде по-прежнему злоба. – Недолго тебе править.

Уильям вспоминает алхимика, который обратился к нему в начале коронации и посулил победу и безраздельную власть, если только Уильям, направляя Зиму, как надлежит ему по праву рождения, не позабудет в своих трудах недавно созданный Американский алхимический конгресс. Тогда он отказался, но, кажется, ситуация изменилась.

Он будет править вечно.

Побег

Мелани снова нездоровится.

Мама говорит, все потому, что у Мелани что-то с сердцем, но Гарри не понимает, как так. У бабушки было что-то с сердцем, она пошла к доктору, ей дали такую специальную машинку, которая называется стимулятор, и все стало хорошо. Теперь бабушка в порядке, пусть она больше и не бегает вместе с ним в парке, когда Гарри приезжает погостить. Но взрослые обычно бегать и не любят. Значит, если у Мелани что-то с сердцем, надо просто пойти в больницу, чтобы ей дали стимулятор, и с ней снова все будет в порядке.

А Мелани и так проводит в больнице гораздо больше времени, чем все остальные. Насколько Гарри знает, она там почти каждую неделю. Иногда ей приходится там торчать и в выходные, и домой не пускают, и она даже не может с ним говорить по телефону. Ему это не нравится.

В прошлом году Мелани пропустила две недели в детском саду, он ходил к ней домой, но дома ее тоже не было. Иногда там был ее папа и его чудны́е друзья. Все взрослые чуток чудны́е. Мелани говорит, к ним чудно́е липнет, как наклейки. У Гарри есть такой камушек, он на него клеит классные наклейки, когда удается их раздобыть, и родители разрешают, ведь тогда он их не клеит в других местах.

– Практично, – говорит мама.

– Удобно, – говорит папа.

Так что камушек они не трогают. Теперь он уже в три раза больше, чем когда Гарри его нашел, а все из-за наклеек. Если чудно́е липнет, как наклейки, тогда понятно, почему взрослые чуднее детей.

Дети чудны́е по-своему. Гарри это знает. Каждый человек чуднóй по-своему, и это здорово, потому что если бы не все были чудны́ми, то Гарри сам стал бы главным чудаком – ему трудно представить мир, где бы он им не был. Во-первых, у него в семье все богатые. Он сам тут ни при чем, но все равно выходит, что иногда ему не надо думать о том, о чем другим детям приходится думать постоянно; скажем, раз Гарри спросил, почему Карен Нельсон бесплатно дают молоко в столовой, а ему нужно приносить из дома четвертаки, если вдруг захочется такую же гладкую коробочку. А во-вторых, его бабушка и дедушка живут в Висконсине в замке, самом что ни на есть настоящем, его сначала построили на другом берегу океана, а потом по кусочкам перевезли в Америку и снова собрали, как будто домик из лего.

Гарри обожает гостить у бабушки с дедушкой в их домике из лего, хотя папа говорит, что это не дом, а страхолюдина, и денег на него уходит куча, а лучше бы их отложить на какой-нибудь колледж, если Гарри вдруг захочется еще поучиться после школы. Вряд ли ему захочется, да и у домика из лего есть собственное название – никакая он не страхолюдина. Называется он «Вид-на-замок», и название Гарри очень нравится, хотя оно и странное – ведь дом и есть замок, других замков из него не видно, разве что если встанешь во дворе и голову задерешь так, что шея заболит. Название будто из волшебной сказки, из страны Под-и-Над, а в волшебных сказках никто никогда не пропускает уроки, потому что у него что-то с сердцем.

В волшебных сказках тебя могут превратить в камень, можно упасть в дыру и угодить в другой мир, женщина из дыма может коснуться твоей груди, обратить сердце в уголек и украсть его, не успеешь и глазом моргнуть, но там никому не дают стимуляторы, и никому не приходится все время торчать дома, и никто не пугает друзей так, как Мелани пугает его.

Еще и из-за этого Гарри чуднóй: у него есть лучший друг, Мелани, и ему плевать, что все девчонки вшивые; если Мелани вшивая, то и ему вшей подавай. Пусть ползают по нему, как муравьи на пикнике. Когда-нибудь, когда они оба подрастут, Гарри на ней женится. Может, лет в двенадцать. В двенадцать ты уже, наверно, совсем взрослый и можешь жениться.

Только ничего не получится, если она больше не выйдет на улицу.

У Гарри богатая семья, ему семь лет, и иногда эти два обстоятельства приводят к тому, о чем никто не удосужился подумать.

– Мальчику нужен велосипед, – сказал папа и купил ему самый лучший горный велосипед, какой только нашелся в магазине, идеально подходящий для семилетнего мальчугана, который любит долгие поездки по горам, по долам, хотя Гарри никогда ни к чему такому интереса не выказывал.

«Его лучшая подружка болеет, а до ее дома ехать целую милю, если Гарри захочет ее повидать, то попросит отвезти, а мы ему скажем, что ей нужно отдыхать», – подумала мама, и так бы все и вышло, если бы Гарри ходил пешком, но ведь он теперь не пешком.

У него есть превосходный велосипед.

Если прохожий вдруг заметит на засаженной деревьями улице на окраинах Портленда маленького мальчика на велосипеде, он и слова не скажет. Маленькие мальчики всегда катаются на велосипедах, у маленьких мальчиков всегда есть друзья, и даже если этого конкретного маленького мальчика прохожий не узнал, вероятно, это друг кого-то из местных детей. Конечно, родители не упустят из виду собственного ребенка и не разрешат ему одному разъезжать по городу. Конечно, волноваться тут не о чем.

И вот, пользуясь тем, что волноваться не о чем, Гарри доезжает до самого дома Мелани, возле которого на подъездной дорожке припаркован автомобиль ее отца. Гарри останавливается у соседнего дома. Он не уверен, нравится ли ему доктор Косгроув.

Во-первых, он от всех требует, чтоб его называли доктором, а белого халата, как у докторов по телевизору или у тех, которые помогали бабушке со стимулятором, у него нет. Он обычно носит костюм с галстуком, и вид у него такой, будто он с радостью удавил бы крольчонка голыми руками. Лицо у доктора Косгроува меняется, только когда он смотрит на Мелани, но и тогда его выражение Гарри не нравится.

Доктор Косгроув смотрит на дочь так, как папа самого Гарри смотрел на велосипед, когда они его притащили из магазина. Гордо и так… по-хозяйски, словно он его не купил, а сам сделал. Когда Гарри впервые услышит слово «собственник», ему на ум тут же придет отец Мелани, а почему – он и сам объяснить не сможет.

Гарри знает, что доктор Косгроув очень любит дочь, а Мелани очень любит папу. Но что-то в этом есть неправильное, хотя Гарри не может это что-то описать или объяснить, как бы ни старался. Это нечестно, но так оно и есть, и Гарри знает: если позвонить в дверь, доктор Косгроув его не пустит.

Вообще-то Гарри хороший мальчик, не разбалованный родительским богатством. Но иногда он ведет себя неосторожно, ведь ему кажется, что все на свете можно заменить. Может, именно поэтому Гарри просто бросает велосипед возле живой изгороди, а сам идет дальше пешком, убеждая себя, что если доктор Косгроув выглянет в окно и увидит его, то примет за какого-нибудь другого белобрысого мальчика, вышедшего на прогулку. Гарри – умный ребенок и понимает, что ему не положено забираться так далеко от дома без взрослых. Но ему плевать.

Обогнув дом, Гарри бросает делать вид, будто беззаботно прогуливается, и бежит прямиком во двор к большому дубу, растущему под окном у Мелани. По этому дубу так здорово лазать, ветки у него широкие и изогнутые; на глазах у Гарри Мелани сто раз на него залезала, когда ее папа сидел в доме и не говорил ей, что она слишком хрупкая и не может лазать.

Гарри считает, что Мелани никакая не хрупкая. Она сильнее всех, и намного сильнее, чем может вообразить ее отец, и Гарри бы очень хотел ей это втолковать. Может, потом, когда они вырастут и поженятся. Когда им стукнет двенадцать.

Ухватившись за самую высокую ветку, какую только удается достать, Гарри подтягивается; ему невдомек, что окно, мимо которого придется лезть, – это окно кабинета доктора Косгроува и что отец Мелани сейчас там, разговаривает по телефону. Но вот Гарри слышит из едва приоткрытого окна мужской голос. И замирает, завороженный этим взрослым голосом, словно змея дудочкой. Гарри знает, что не должен сейчас здесь быть. Он не в силах сдвинуться с места.

– Разумеется, я буду сообщать вам о том, как у нее продвигаются дела. Вы же знаете, как я благодарен за все, что вы для меня сделали. Если бы у меня не было доступа к исследованиям Асфодель… Да, сэр, – повисает жуткая долгая пауза. – Да, сэр. Я знаю, какое огромное доверие вы мне оказали, когда разрешили попробовать, и думаю, что заплатил достаточно, чтобы доказать свою преданность. Пожалуйста, позвольте мне продолжить работу. Уже совсем скоро мы узнаем, смогут ли они обе достичь зрелости, или одну следует отбраковать, чтобы восстановить другую.

Снова пауза, на этот раз короче, потом доктор Косгроув заливается громким хохотом. Не похоже, чтоб он услышал что-то смешное. Так смеются, столкнувшись с чем-то очень страшным, так смеялся Гарри, когда студентка-нянечка включила фильм, где мужчина в маске убивал других людей, там было столько крови, повсюду, будто в кошмарном сне, это было жутко, мрачно, нечестно. Именно так доктор Косгроув сейчас и смеется.

Гарри не в силах сдвинуться с места. Он в жизни не слышал, чтобы взрослый издавал такие ужасные звуки. Даже когда его папе позвонили из больницы и сказали, что бабушке нужен стимулятор, и папа заплакал и все плакал и плакал.

– Да, ваши ушли дальше, – наконец говорит доктор Косгроув. – Намного дальше, и их создали для того, что раньше никому не удавалось заполучить. Мои больше похожи на насекомоядные растения. Мелани, кажется, уже привлекает сезон, которому была предназначена, но трудно сказать наверняка, пока к нам на порог не явится Ледяной Джек и на горизонте не замаячит коронация. Не думаю, что есть хоть малейший шанс… Нет, вряд ли. Жаль. Он уже давно перестал приносить пользу, хотя я понимаю, почему вы не желаете состязания.

Голос доктора Косгроува становится тише, удаляется от окна. Гарри не двигается с места, но вот он слышит щелчок – это закрылась дверь кабинета, – и лед, сковавший руки и ноги, рассыпается на осколки. Гарри лезет дальше, на этот раз быстрее, ему не так страшно упасть, как не успеть в комнату Мелани раньше доктора Косгроува.

Если бы Гарри и Мелани жили ближе к друг другу, это мог бы быть первый, но далеко не последний раз, когда он вот так вот влезает к ней в окно, первый, но далеко не последний раз, когда он забирается к спящей подруге в комнату. Но они живут далеко, и все сложится иначе: после этого случая Гарри Марч никогда больше не влезет в это окно. Добравшись до рамы, он аккуратно пробует ее: слава богу, не заперто и к тому же легко открывается, он тянет раму вверх, и она сразу поддается.

В комнате на подоконнике нет сиденья, рядом не стоит стул. Мелани очень хрупкая, и никто не хочет, чтобы ей вдруг вздумалось лазать в окно. Гарри переваливается через подоконник, надеясь на лучшее.

Надеждам не суждено сбыться. Гарри падает на пол, раскинув руки-ноги и заработав парочку синяков, с таким грохотом, что сейчас точно прибежит отец Мелани. На долгое мгновение Гарри замирает на полу, будто доктор Косгроув может каким-то чудом не заметить открытое окно и незваного мальчишку. Но ничего не происходит. Гарри медленно распрямляется, встает, стряхивает налипшие на руки кусочки коры. В комнате темно, и это средь бела дня.

– Мел?

Она спит под балдахином в большой кровати, какие бывают у принцесс, такой кровати место в Виде-на-замок. Вот когда Гарри вырастет и станет его хозяином, эта кровать точно переедет в Вид-на-замок, и Мелани вместе с ней. Они будут ходить друг к другу в комнаты с ночевкой, каждую ночь смотреть кино, и что бы у нее там ни было с сердцем, это ей больше не навредит. Мама говорит, машины – это просто помощники, они делают то, что люди сами делать не хотят. Вот Гарри и станет для Мелани стимулятором, будет делать так, чтобы ее сердце радовалось, чтобы Мел не нужно было сидеть одной у себя в комнате.

– Мел?

Гарри делает шаг к кровати, полог задернут, Мелани, наверное, спит. Она не отвечает, и Гарри отдергивает полог.

На долгое мгновение он застывает, смотрит серьезно, не двигается. Мелани тоже не двигается. Лежит тихо, будто статуя или куколка, вырезанная из мыла. Она всегда была бледной, бледнее всех, кого Гарри знает, но теперь кажется, будто из нее выкачали всю кровь и вместо нее налили воду. Будто от Мелани ничего не осталось.

Она не дышит.

Глаза у Гарри распахиваются все шире и шире, больше и больше, пока не становится больно векам. А когда он понимает, что это уже чересчур и нужно что-нибудь сделать, хоть что-нибудь, чтобы стало по-другому, то снова зовет ее, шепотом, на этот раз полным именем, как учитель в классе, надеясь, что она все-таки ответит правильно.

Но она не отвечает.

Склонившись над кроватью, Гарри берет ее за руку. Рука холодная. Ну конечно, холодная. Ему только семь лет, но он в состоянии отличить мертвое от живого, и Мелани мертва. Мертвые теплые, только если их вынести на солнце, а в этой комнате солнца нет. Здесь так холодно, слишком холодно даже для октября. Мел не дышит, и рука у нее холодная, и ничего хуже с Гарри в жизни не приключалось, это даже хуже, чем то кино про человека с ножами, Гарри задыхается, все так ужасно, что даже смеяться не получается, потому что это слишком. Слишком, слишком, чересчур, слишком…

Будь Гарри постарше, порешительней, возможно, он вспомнил бы волшебную сказку – такую, где храбрый принц пробуждает спящую принцессу поцелуем, хотя сейчас Мелани не может дать согласия. Но Гарри еще маленький, и, хоть он вовсе не размазня, ему всего семь, а его лучшая подруга может вдарить будь здоров. Не станет он целовать Мел без ее согласия, с таким же успехом можно выпрыгнуть в окно спальни, надеясь, что вырастут крылья. Что-то можно делать, а что-то нет, и целовать Мелани впервые в жизни, когда она не может сказать «да», точно нельзя.

(Сезонные создания линейны по своей природе: они бегут только в одном направлении, шаг за шагом, все дальше и дальше в неясное будущее. В другой истории они могли бы сыграть иначе, по другим правилам. Если вас удивляет, что Гарри точно знает, чего делать нельзя, когда он так мал и так напуган, просто подумайте вот о чем: в каком-то смысле он уже бывал здесь раньше, так же, как и все мы, снова и снова, раз за разом, столько, что в голове не укладывается.)

Все еще сжимая руку Мелани (руку мертвой Мелани), Гарри заливается слезами. Не какими-то там маленькими скромными слезинками – он рыдает громко и навзрыд, рыдает как мальчишка, которого только что чудовищно предали, который не понимает, как такое вообще может быть. И уже через несколько секунд доктор Косгроув, с топотом взбежав по лестнице, распахивает дверь. И при виде Гарри, который стоит в комнате его дочери, держит ее за руку и рыдает, доктор Косгроув испытывает не страх, не тревогу – его сразу охватывает гнев.

– Отойди от нее, дурак! – громко кричит доктор Косгроув, бросается на Гарри и отнимает у него руку Мелани. Потом свирепо смотрит на мальчика. – Немедленно убирайся из этой комнаты! Ты хоть представляешь, сколько вреда мог причинить? Представляешь, какие исследования только что чуть не пустил прахом?

Рука Мелани, соскользнув, безжизненно свисает с края кровати. Мел не двигается. Конечно, не двигается – она мертва и никогда, никогда больше не шевельнется. Гарри все плачет, пока доктор Косгроув выволакивает его из комнаты и тащит вниз по ступенькам, плачет, пока тот звонит его родителям, плачет пятнадцать минут спустя, когда тренькает дверной звонок.

– Стой здесь и никуда не ходи! – велит доктор Косгроув и идет открывать дверь родителям Гарри, а тот сидит на диване и плачет. Первой вбегает мама, лицо у нее встревоженное, она раскрывает ему свои объятия, и Гарри не нужно другого приглашения – он бросается к ней, вцепляется в нее, все еще рыдая.