Ворон и ключ

Она сама не поняла, как ее руки так быстро взлетели вверх, упираясь в его грудь. Пальцы крепко вцепились в чистую холщовую ткань рубахи. Рэйвен подалась вперед, отвечая ему — неумело, порывисто, со всей той подавленной нежностью, которую она запрещала себе чувствовать к этому парню столько лет.

Когда они наконец отстранились друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, руки Файлана сжимали ее талию. Они замерли, тяжело дыша, и уставились друг на друга. На лицах обоих блуждали совершенно дурацкие, счастливые улыбки. Файлан улыбался так широко, что на его щеках появились забавные ямочки, которые ей так нравились.

— Ну вот, — выдохнул он, светясь от счастья. — А ты говоришь — «иду переодеваться»…

Радостно зажмурившись, он сделал неосторожный шаг назад, совершенно позабыв, что они стоят на самом краю скользкого, поросшего мхом обрыва.

Правая нога Файлана поехала по мокрой траве. Его глаза панически округлились, он нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и с громким плеском свалился спиной в воду.

Столб брызг взлетел чуть ли не до самых ветвей ивы, окатив Рэйвен прохладной водяной пылью. Через секунду из зеленоватой озерной глади показалась его растрепанная голова. Мокрая челка облепила лоб, а на левом ухе сиротливо повис обрывок речной водоросли. Он отплевывался, протирая глаза, и выглядел настолько нелепо, что Рэйвен не выдержала.

Из ее груди вырвался громкий, заливистый смех. Она захохотала так, что заболели ребра, согнулась пополам, хватаясь за живот, и едва сама не потеряла равновесие на скользком склоне. Файлан снизу, из воды, посмотрел на нее сначала обиженно, а потом сам тихонько фыркнул, поддаваясь ее веселью.

Рэйвен смеялась, запрокинув голову к голубому небу, чувствуя себя абсолютно, безгранично счастливой…

… пока небо вдруг не треснуло.

Голубой цвет мгновенно выцвел, превращаясь в грязную, давящую темноту. Смех застрял в горле, превратился в хрип. Чистая озерная вода вокруг Файлана внезапно потемнела, окрашиваясь густой, алой кровью, а ласковый плеск волн сменился чудовищным, оглушительным скрежетом подземных поршней.

Рэйвен резко распахнула глаза.

Вспышка дикой, нечеловеческой боли в спине заставила ее выгнуть шею. Из горла вырвался задушенный стон. Мира ярмарки больше не было. Был серый, покрытый плесенью каменный потолок, низкий и давящий. Пахло не корицей, а жженой тканью, уксусом и засохшей кровью.

Она лежала лицом вниз на узкой деревянной кушетке. Каждое движение отзывалось в спине так, словно туда вонзали раскаленные копья.

— Тихо, тихо, не дергайся, — раздался над ней знакомый, спокойный голос. — Лежи смирно, девочка, иначе все швы разойдутся.

Рэйвен с трудом повернула голову вправо — ее поврежденное ухо слышало хорошо, но зрение фокусировалось медленно: сквозь пелену слез она разглядела бледное, осунувшееся лицо лекаря.

Рядом с кушеткой, держа в руках окровавленную иглу и нить, стоял Оуэн.

Рэйвен попыталась сглотнуть, но пересохшее горло отозвалось острой, режущей болью. Губы потрескались, она облизала их и явственно почувствовала солоноватый привкус крови. Оуэн, заметив ее тщетные попытки заговорить, отложил иглу на обшарпанный металлический лоток и бережно поднес к ее губам глиняную кружку.

— Пей. Мелкими глотками. Тебе нельзя никаких резких движений.

Рэйвен сделала маленький глоток. Вода была теплой, с горьковатым привкусом каких-то трав, но ей показалось, что ничего вкуснее она в своей жизни не пила.

— Где… я? Сколько я… — собственный голос оказался хриплым и незнакомым.

— Ты в лазарете нижнего сектора фильтрации, — тихо ответил Оуэн, присаживаясь на табурет рядом с кушеткой. Его пальцы, испачканные в какой-то темно-зеленой мази, устало потерли переносицу. — Пролежала без сознания почти сутки. Надсмотрщик твой перестарался… Еще раз ударил бы — и перебил тебе позвоночник. Пришлось наложить четырнадцать швов.

Рэйвен зажмурилась, прижавшись щекой к кушетке. На глаза навернулись непрошенные слезы, но внутренний голос тут же язвительно выплюнул: «Ты сама нарвалась. Сама спровоцировала его! Нужно было промолчать и вернуться к работе».

Обида и злость на саму себя сцепились, как два бешеных пса. Все, что произошло до сих пор, — следствие ее импульсивных и безрассудных решений. От воспоминаний о хлестких ударах и леденящей воде шлюза ее тело мелко задрожало, и спину тут же прошило новой вспышкой боли.

— А ты… — сдавленным от подступающих слез голосом спросила она. — Тебя же… везли наверх. Я видела. К лордам…

Оуэн горько, безрадостно усмехнулся.

— Везли, — кивнул он. — Но у бессмертных лордов свои представления о ценности человеческой жизни. Наверху, в замке, заболел один из главных конюхов лорда Малкавиана. Смертный раб, разумеется, но чистокровный конь, которым он занимался, стоил целое состояние. Меня привели, чтобы я вылечил человека. Я осмотрел его и честно сказал управляющему, что у парня гнилая горячка, и спасти его уже нельзя — только изолировать, пока не заразились остальные.

Услышав про гнилую горячку, Рэйвен невольно вздрогнула. Об этом заболевании не понаслышке знали в ее родной деревне. Несколько лет назад вспышка унесла жизни тридцати человек. Очевидно, при Дворе ею тоже болели.

— Управляющий-фейри не захотел слушать плохие новости. Он посчитал, что я плохой лекарь, раз отказываюсь лечить больного. У меня отобрали все мои инструменты и швырнули сюда, вниз. Сказали, что в стоках как раз не хватает того, кто будет латать чернорабочих, чтобы те не дохли раньше времени. Так что теперь я часть четвертого сектора.

Рэйвен слушала его, и внутри нее, сквозь пелену боли, прорастало глухое, тяжелое отчаяние. Значит, надежды нет. Даже те, кого поднимали наверх, могли в любое мгновение оказаться здесь, в этой зловонной утробе Этерема.

— Оуэн… — Рэйвен вцепилась пальцами в край жесткой кушетки, превозмогая боль в плечах. Главный, самый страшный вопрос, который она боялась задать с момента пробуждения, едва не сорвался с ее губ.

Она хотела спросить про Файлана. Произнести вслух его имя. Спросить, жив ли он, там, в шахтах, о которых шептались в распределителе. Но взгляд лекаря, устремленный на свои испачканные, дрожащие пальцы, и давящая тишина лазарета заставили ее осечься. Оуэн не знал. Откуда ему было знать? Его самого бросили сюда как ненужную вещь.

Рэйвен сглотнула подступивший к горлу ком и промолчала. Пальцы на кушетке разжались. За любое проявление воли здесь ломали. Быстро и безжалостно.

Если она хочет выжить, если хочет хотя бы когда-нибудь доползти до этих проклятых шахт и узнать, что с ним, ей придется научиться молчать. Сжать зубы, засунуть свою гордость и злость так глубоко, чтобы ни один надсмотрщик не разглядел их в ее взгляде. Держать рот закрытым. Стать незаметной, серой, покорной — как и все остальные рабы в этих доках.

— Сейчас тебе нужно думать о себе, — будто прочитав ее мысли, сказал Оуэн и поднялся. Его голос снова стал сухим и деловым. — Ульф приходил сюда пару часов назад. Проверял, померла ты или еще протянешь. Я сказал ему, что за три дня поставлю тебя на ноги. Он ждет тебя в доках. Если ты не выйдешь на работу к следующему распределению, он просто велит сбросить тебя в сток. Ты меня поняла, Рэйвен?

Девушка не ответила. Она лишь медленно, едва заметно кивнула, утыкаясь лицом в жесткую, пахнущую уксусом подушку, и закрыла глаза.

Спина горела живым огнем, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той ледяной пустотой, что воцарилась у нее внутри. Надеяться больше было не на что.

***

Три дня слились в один бесконечный, полуразмытый кошмар, сотканный из лихорадочного бреда, запаха уксуса и резких вспышек боли.

Большую часть времени Рэйвен провела в полузабытьи. Стоило ей закрыть глаза, как сознание услужливо подбрасывало картинки из прошлой жизни: тепло отцовской мастерской, глухой стук молота по наковальне, запах свежего хлеба, который пек отец Файлана… Но эти видения постоянно ускользали, лица близких искажались и превращались в уродливые гримасы.

Она просыпалась от собственного крика, который тут же застревал в пересохшем горле сухим, жалким хрипом.

— Лежи, лежи, — строго бормотал над ней Оуэн, мягко удерживая ее за плечо. — Тебе нельзя дергаться. Швы должны схватиться, иначе все мои труды псу под хвост.

Рэйвен лишь сопела, прижавшись щекой к кушетке, пока лекарь безжалостно, но аккуратно втирал в ее изрезанную плетью спину густую, резко пахнущую зеленую мазь. Кожу сначала нестерпимо жгло, словно к лопаткам прикладывали раскаленные угли, а затем стягивало ледяным онемением.

К исходу третьего дня лихорадка наконец отпустила. Девушка проснулась от резкого запаха паленой шерсти и чьего-то глухого, надрывного кашля. Голова была тяжелой, но впервые за все время ясной. Она осторожно пошевелила плечами. Спину по-прежнему тянуло, а кожа казалась чужой и жесткой от подсохшей мази, но той дикой, парализующей боли больше не было.

— Сколько… сколько времени прошло? — прохрипела она, найдя глазами Оуэна, который копошился рядом.

— Почти трое суток, — ответил он, загремев какими-то железками у себя на столе.

Превозмогая слабость, Рэйвен уперлась ладонями в край кушетки и села. На мгновение перед глазами поплыли темные круги, но она упрямо тряхнула головой, заставляя себя сфокусировать взгляд.

— Глядите-ка, ожила, — не оборачиваясь, глухо проговорил он. — А я думал, ты еще сутки пролежишь.

— Я бы с радостью, — хрипло отозвалась Рэйвен. Голос у нее все еще звучал слабо. Спустив ноги с кушетки, девушка коснулась пальцами холодного каменного пола и вздрогнула. — Ульф приходил?

Оуэн повернулся, держа в руках раскаленные щипцы. Только сейчас она заметила, что он переворачивал ими в жаровне металлический инструмент. В тусклом свете углей его лицо казалось серым и безжизненным.

— Лично — нет. Не станет он за тобой бегать. Зато шестерок своих присылал. Спрашивали, сдохла ты или швы уже можно не беречь. Очень уж он не любит, когда рабочие руки без дела. На следующую смену тебе придется выйти. Больше я тебя тут не удержу, разве что гнилую горячку тебе приписывать…

Рэйвен потянулась к стоявшей на полу глиняной кружке с остатками травяного отвара, сделала глоток, поморщилась от горечи и вытерла губы тыльной стороной ладони.

— И не надо держать. Я готова.

— Готова она! — Оуэн раздраженно кинул щипцы на железный лоток, отчего тот оглушительно зазвенел. — Ты бы себя со стороны видела. Шатаешься, как тростинка на ветру. Надеюсь, тебе хотя бы хватит ума усвоить этот урок.

Рэйвен стиснула зубы, сдерживая порыв огрызнуться. Лишь посмотрела на Оуэна, недобро сверкнув глазами из-под упавшей на лицо светлой пряди.

— Я усвоила. Прекрасно усвоила.

— Надеюсь, что так, — лекарь подошел ближе и бросил ей на колени комок серой ткани — чистую рабочую робу. — Надень. И как из этой двери выйдешь, рот на замок. Не вздумай снова перечить надсмотрщикам, иначе тебя просто-напросто убьют. Не посмотрят, что у тебя руки золотые. Им здесь явно важнее, чтобы рабы подчинялись и помалкивали.

Рэйвен сжала пальцами грубую ткань. Внутри нее ворочалась тяжелая, ледяная злость. Все эти дни она либо валялась в отключке, либо оплакивала расставание с отцом и Файланом. Но слез больше не осталось. Она выплакала все в жесткую подушку на койке.

***

Первые несколько недель в подземных коллекторах Этерема стали для Рэйвен самой изощренной пыткой, которую только можно было себе представить. Она не была наивной и прекрасно осознавала — даже несмотря на ее раны, никто ей спуску не даст.

Каждая смена начиналась с того, что Марта молча обрабатывала рубцы у нее на спине, густо покрывая каждый пахучей мазью, которую девушке дал Оуэн. Рэйвен не задавала вопросов, не спрашивала, почему женщина вдруг решила помочь ей, но догадывалась об истинной причине. Должно быть, Марта чувствовала угрызения совести за то, что не предупредила ее вовремя и не решилась помочь после первого удара. Впрочем, Рэйвен ни на кого не держала зла. Помочь другому означало подставиться самому, а этого никто не хотел.

Быт нижнего сектора фильтрации протекал медленно, вяло и однообразно. Здесь не существовало понятий «день» или «ночь» — время измерялось лишь громкими ударами парового молота где-то на центральной магистрали и сменами караула.

— Сиди смирно! — проворчала Марта, грубоватыми, но ловкими движениями втирая мазь в верхний рубец у лопатки. Рэйвен шумно выдохнула сквозь зубы, когда кожу обожгло привычным холодом. — Повезло тебе, что этого лекаря именно сейчас привезли. Говорят, он там чуть ли не мертвых с того света возвращает.

— Я бы не хотела, чтобы меня возвращали, — пробормотала Рэйвен, глядя в серую стену блока. Она уже научилась говорить полушепотом, едва шевеля губами, так, чтобы звук не разлетался по коридору. — Так ему и передай.

Марта лишь молча покачала головой. Здесь редко говорили о смерти. Она стала чем-то столь обыденным и привычным, что тела, которые через день выносили из коллекторов, уже ни у кого не вызывали ни трепета, ни жалости. Глядя вслед охранникам, Рэйвен часто думала о том, что, возможно, где-то там точно так же вынесли тело Файлана. Она не хотела об этом думать — это было слишком больно. И все равно не могла перестать.

— Что именно мы тут очищаем? — мотнув головой и отгоняя эти мысли, спросила вдруг девушка. — Вода ведь сверху идет?

Женщина хмыкнула, накрыла спину Рэйвен чистым лоскутом робы и присела рядом на край соломенного настила. От Марты пахло солью, мокрым железом и дешевым табаком, который некоторые рабы умудрялись выменивать у стражи. Рэйвен не хотелось думать, как именно женщина расплачивалась за это.

— Сверху, откуда ж еще, — женщина достала из кармана глиняный осколок и принялась задумчиво ковырять им под ногтями. — Из Верхнего города. Эти лорды-фейри… они ведь любят, чтобы все вокруг них блестело и пахло розами! Говорят, там у них фонтаны, огромные купальни, сады с каскадными прудами. Вода течет тоннами. Но когда они смывают свои нечистоты, краску из мастерских и мыльную пену, все это дерьмо по трубам течет прямо сюда. К нам.

Марта указала осколком на массивную железную трубу, которая змеилась под самым потолком галереи и непрерывно вибрировала. Этот шум настолько въелся в их ежедневный быт, что Рэйвен в какой-то момент перестала замечать его вовсе.

— Если эту жижу просто сбросить в ущелье за стенами города, отравится вся долина внизу. А они оттуда жратву везут. Да и фейри жадные, им нужно, чтобы часть воды возвращалась обратно на нижние мануфактуры, крутить турбины и охлаждать паровые котлы. Вот для этого и нужны наши коллекторы. Мы тут живые фильтры.

Об этом Рэйвен уже слышала. Кто-то говорил, что их смена отскребала донные решетки от жира и тяжелого осадка, чтобы поршни не заклинило. А другие рабы, на нижнем уровне, непрерывно засыпали в цистерны известь и уголь ведрами.

— Значит, вся система закольцована? — спросила она, слегка нахмурившись. В ее голове уже примерно вырисовывалась единая схема. — Вода идет сверху вниз, очищается, а потом насосы снова гонят ее к мануфактурам и в отстойники.

— Именно так, — Марта бросила на нее подозрительный взгляд. — Главный насосный узел на северо-востоке, за дверью из фейрийского металла. Туда пускают только инженеров-фейри и стражу. Насосы бьют так, что стены трясутся. Если там какой-нибудь клапан сорвет… нас тут как крыс в банке затопит за несколько часов.

«Северо-восток. Дверь из металла фейри», — мысленно повторила Рэйвен, намертво впечатывая эти слова в память.

— А аварийного сброса разве нет? — как можно равнодушнее спросила она, поправляя рукав робы. — Ну, на случай, если насосы встанут. Куда вода уходит?

Марта прищурилась, видимо, раскусив, куда она клонит. Рэйвен даже не моргнула и продолжила спокойно смотреть ей в глаза. Вздохнув, Марта покачала головой.

— Есть один ход. Внешний сбросовый шлюз, за третьим коллектором. Огромная такая заслонка, ее раз в месяц приоткрывают, чтобы слить самый ядовитый осадок прямо в пропасть, на скалы. Но ты об этом и думать забудь! Там решетка толщиной с мою руку, а за ней — обрыв глубиной в сто пятьдесят локтей. Оттуда выхода нет. Иди лучше обувайся, скоро гудок будет.

Марта поднялась и пошаркала к выходу из ниши, оставляя Рэйвен наедине с ее мыслями. Девушка воровато огляделась по сторонам. В полумраке барака тяжело было что-либо разглядеть, но большинство рабов еще спали. Она надеялась, что никто не слышал их разговора. Не ровен час, еще доложат Ульфу, что она интересуется аварийными шлюзами. А ведь могут, лишь бы выслужиться перед ним.

Медленно натягивая тяжелые ботинки, девушка никак не могла успокоить колотящееся сердце. Сто пятьдесят локтей обрыва и решетка толщиной с руку. Для обычного человека такой путь был верной смертью. Но для механика, который полжизни провел с рычагами, зубилами и гидравлическими прессами, любая решетка была лишь временным препятствием, у которого были свои слабые места.

Она встала, затянула волосы в тугой узел и поплелась к выходу из галереи. Теперь, очищая донные фильтры, она будет смотреть на эти решетки совсем другими глазами.