ГЕНОМ СЧАСТЬЯ.ЛЮБОВЬ

Когда вездеход замедлил ход, из-за грузовика вышли двое. Мужчина и женщина. Лет по пятьдесят. Оба в заплатанной одежде, оба смотрели на приближающуюся машину без страха — с усталой настороженностью людей, которые много видели.

Из-за грузовика высунулась детская голова. Девочка, лет десяти, с косичками.

Андрей остановил вездеход, не доезжая до моста.

— Володя?

— Обычные люди, — сказал Володя, не открывая глаз. — Не вооружены. Испуганы, но не нами. Они просто живут здесь. Думают о том, что зима кончается и надо чинить крышу.

Андрей вышел. Поднял пустую ладонь — мирный жест, которому его научил Сергей.

— Мы не военные, — сказал он громко. — Мы из Монино. Едем на восток.

Мужчина кивнул. Женщина переглянулась с ним.

— Далеко едете? — спросил мужчина. Голос был хриплым, как будто он долго молчал.

— На восток, — повторил Андрей неопределенно.

— Мы не видели никого уже долго, — сказала женщина. — Тут тихо. Только свои.

— И хорошо, что тихо, — добавил мужчина. — Тихо — значит, живы.

Алиса вышла из машины. Женщина посмотрела на неё — на белые волосы, на голубые глаза. Потом на девочку, которая выглядывала из-за грузовика.

— Тут, за мостом, деревня, — сказала женщина. — Мы там живём. Несколько семей. Выживаем. Если вам нужна ночлег — у нас есть где.

— Спасибо, — сказал Андрей. — Но нам нужно ехать дальше.

Мужчина махнул рукой.

— Езжайте. Только осторожно. Дорога к востоку хуже. Мосты местами разрушены. Но мы слышали, что за Волгой уже лучше. Говорят, там люди восстанавливают жизнь. Свет уже вернулся почти везде.

— Восстанавливают? — переспросила Алиса.

— Так говорят. Мы сами не видели. Но слухи ходят.

Володя вышел из машины. Он посмотрел на девочку — она улыбнулась ему, без страха, просто потому что улыбка была её способом жить. Володя улыбнулся в ответ.

— Мы запомним, — сказал он. — Спасибо.

Мужчина махнул рукой — езжайте, мол. И они поехали. Вездеход форсировал реку по старым бетонным плитам, которые кто-то уложил рядом с разрушенным мостом. И когда они перебрались на другой берег и дорога снова легла под колёса, Алиса сказала:

— «Говорят, там люди восстанавливают жизнь». Это надежда.

— Это слух, — сказал Андрей.

— Иногда слух — это уже начало.

Дорога шла на восток. Местность менялась. Леса редели, поля становились шире. Володя время от времени закрывал глаза — но эфир был пуст. Только где-то далеко, на грани восприятия, теплились огоньки чужих сознаний. Мирных. Занятых своими делами.

К вечеру они вышли к Волге.

Андрей сбросил скорость. Объездная дорога шла по окраине Нижнего Новгорода, и отсюда, с возвышения, открывался вид на город, который два месяца назад считали мёртвым.

Он не был мёртв.

Вдоль набережной тянулись причалы — старые, покосившиеся, но кое-где уже подлатанные и восстановленные. Несколько барж стояли у берега. Рыбаки сушили сети. На воде покачивались лодки — десятка два, не меньше. Дым поднимался из труб в старых кварталах. Не чёрный, не гарь — обычный печной дым. ТЭЦ дымила вовсю. Значит тепло и свет в многоэтажках было.

— Они живут, — сказала Алиса. Она прижалась к стеклу. — После всего — живут.

— Мы же выжили, — сказал Андрей. — Почему они не могли?

— Мы — акселераты. У нас были способности и ОНА. А у них — только руки.

Володя открыл глаза. Он давно не сканировал — берёг силы перед встречей, — но здесь не удержался.

— Рынок, — сказал он. — Там, за холмом. Торгуют хлебом, соляркой, запчастями. Дети бегают. Кто-то ругается из-за цены. — Он помолчал. — Они не выживают. Они живут.

Андрей смотрел на город. Объездная дорога вела их мимо окраинных кварталов, и там, среди старых панельных домов, горели окна. Не все — но многие. У школы стоял трактор с прицепом — видимо, вместо автобуса. На крыше одной из пятиэтажек висело бельё.

— Когда мы проезжали после « Апокалипсиса», — тихо сказал Андрей, — здесь было пусто. Ни души. Мы проходили через Нижний и думали, что он кончился.

— А он не кончился, — сказала Алиса.

Они ехали молча, вбирая этот вид. Объездная дорога огибала город, и на каждом повороте открывалось что-то новое: теплицы на берегу, ремонтный док, заправка с ручной помпой, у которой стояла очередь из трёх машин. Люди оборачивались на вездеход, но без страха. Кто-то махнул рукой.

— Они не боятся, — сказал Володя.

— А раньше боялись?

— Раньше — да. Я помню. После коллапса каждый встречный был угрозой.

— А теперь нет.

— Теперь они видят вездеход и думают: может, помощь. Может, новости. Может, просто люди.

Алиса откинулась на сиденье. В её глазах стоял свет — не от солнца, а от того, что она увидела.

— Вот ради чего мы тогда отклонили ракету, — сказала она. — Вот ради чего.

Андрей взял её за руку. Он вёл машину одной рукой, но сейчас это было неважно.

— Когда они приедут, — сказал он, имея в виду Гарнизон, — мы расскажем им про это. Не Монино. Это. Город, который не умер.

— Они видел мёртвые города, — сказал Володя. — Они думают, что всё такое.

— Значит, пусть увидят живой.

Володя почуствовал в груди знакомое тепло. Он знал , что ОНА с ними, и от этого ему становилось спокойнее и увереннее.

Объездная ушла на восток, и Нижний Новгород медленно скрылся за холмами. Но остался в них — как тепло, как доказательство, как тихий аргумент в споре, который ещё не начался.

Красный Бор встретил их тишиной.

Посёлок действительно был пуст. Два десятка домов, школа с выбитыми окнами, памятник на площади — бронзовый солдат, смотревший на запад. Снег ещё лежал, но на крышах уже проступали чёрные проплешины. Пахло талой водой и старым деревом. Где-то капало — мерно, как метроном, задающий ритм этому безлюдному месту.

На восточном краю посёлка стоял вездеход.

Он был серо - ржавым — не выкрашенным, а родного, металлического цвета, который даёт время, въевшееся в броню. Снег сходил с его бортов мокрыми полосами. Фары горели тускло — не для освещения, а для того, чтобы их видели. Рядом стояли трое в серой униформе без знаков различия. Они ждали.

Андрей остановил машину в двухстах метрах. Вышел. Алиса — справа от него, Володя — слева.

Трое двинулись навстречу.

Старший — высокий, сухой, с лицом, не тронутым улыбкой, — шагнул вперёд ровно настолько, чтобы стать видимым целиком. Двигался он скупо, точно, как человек, который привык считать каждый шаг. Его взгляд скользнул по Андрею, задержался на Володе — и упёрся в Алису.

Он замер.

Она стояла против света — белоснежные волосы, выбившиеся из-под капюшона, голубые, чуть раскосые, прекрасные глаза, не отводившие взгляда. Кожа бледная, почти фарфоровая — акселератка, пережившая предательство и смерть, и от этого ставшая только твёрже. Ветер шевелил её волосы, и в этом движении было что-то невоенное — что-то, чему Командир не знал названия. Она была красива той красотой, которую не носят, а несут, — как оружие, как знамя, как вопрос, на который нет готового ответа.

Командир смотрел на неё. Не как на цель. Не как на противника. Как на то, чего он никогда не видел. Как на свет в конце туннеля, которого не должно было быть.

— Гарнизон, — сказал он наконец, и голос его прозвучал на полтона ниже. — Командир смены. Мне поручено говорить.

Он осёкся. Потому что Алиса улыбнулась — уголками полных губ, едва заметно. И от этой улыбки что-то дрогнуло в его лице — не страх, не смущение, а скорее трещина в броне, которую он носил десятилетиями.

— Мы знаем, — сказал Андрей. — Вы запрашивали встречу. Мы здесь.

Командир отвёл взгляд от Алисы с видимым усилием. Андрей заметил это усилие — и почувствовал укол. Не ревность — скорее, гордость. Гордость за женщину, которая одним своим присутствием ломает стену, строившуюся десятилетиями.

— Ты телепат, — сказал Командир Володе уверенно.

— Да.

— Ты слышишь меня?

— Слышу.

— И что ты слышишь?

Володя помолчал. Это было похоже на допрос, и это слегка напрягло его. Они знали , что среди среди них есть телепат , и это с одной стороны усложняло задачу, а с другой решало для него моральную делему. Он действительно слышал — не слова, а слои под словами. Дисциплина. Контроль. Усталость. И — на самой глубине — короткое, смущённое, почти детское: «У неё волосы как снег. У нас нет таких. У нас вообще нет таких». Он не стал произносить это вслух.

— Ты не хочешь воевать, — сказал он. — Ты хочешь понять. Но ты не знаешь, как.

Командир не изменился в лице. Только зрачки чуть сузились.

— Это всё?

— Нет. Ты думаешь о том, что видел по дороге сюда. Мёртвые города. Пустые дома. Ты никогда не видел такого раньше. Это потрясло тебя.

Командир молчал. Ветер шевелил его короткие волосы. Потом он сказал:

— У нас нет протокола для потрясений.

— Я знаю. Поэтому ты и хотел встретиться. Не из-за приказа. Из-за себя.

Двое бойцов переглянулись. Володя уловил их эманации — не мысли, но чувства: беспокойство, лёгкое, как рябь на воде. Один из них — тот, что справа, молодой, с ещё не затвердевшим лицом, — думал о том, что телепат сказал правду. Он тоже был потрясён. Он тоже не знал, как это — видеть мёртвые города. А ещё он думал о том, что женщина с белыми волосами смотрит на них без страха, и это неправильно — или наоборот, единственно правильно, — и он не мог решить.