Протокол утешения

Глава вторая. Бледные тени

Вера не подняла рамку. Стекло так и осталось лежать на полу, поблёскивая острыми гранями в сером утреннем свете. Она сидела, сгорбившись, на краю кровати, обхватив плечи руками, и смотрела на упавшую фотографию. Снимок лежал лицом вверх, и с того места, где сидела Вера, было видно, как бледность расползается по изображению, словно невидимый ластик стирает черту за чертой. Нет, она не бредила, не галлюцинировала. Фотография действительно менялась.

Страх боролся с негой — и это было, пожалуй, самое отвратительное. Страх ползал под кожей холодными мурашками, заставлял сердце сжиматься, шептал: «Что-то не так, что-то глубоко неправильно». А нега — та самая эйфорическая лёгкость после вчерашнего сеанса — всё ещё держала её в своих тёплых, обволакивающих ладонях, баюкала, убеждала: «Всё хорошо. Ты просто устала. Это просто сон. Это просто случайность».

Но Вера знала — случайностей не бывает. Она слишком хорошо помнила последние слова Эгиды, прозвучавшие в голове уже на грани сна и яви: «Отдай мне её. Ты ведь уже отдала». И то ощущение сытого, влажного чавканья, которое ей почудилось в пустой комнате. Это не могло быть простым совпадением.

Она заставила себя встать. Ноги слушались плохо, словно после долгой болезни. Нагнулась, осторожно собрала осколки стекла, стараясь не порезаться. Фотографию взяла в руки — бережно, как берут раненую птицу. При дневном свете, просачивающемся сквозь занавески, она выглядела ещё хуже. Лицо Алисы утратило чёткость, краски выцвели до бледных, почти монохромных оттенков. Улыбка исчезла — уголки губ опустились, и теперь девочка на снимке смотрела на мать с выражением немого, застывшего ужаса. Словно там, внутри фотобумаги, происходило что-то такое, что заставляло её беззвучно кричать.

— Алёнка, — прошептала Вера пересохшими губами. — Что же это, Алёнка...

Она отнесла фотографию на кухню, положила на стол. Включила верхний свет, потом настольную лампу, потом поднесла снимок к самому окну. Ничего не менялось. Девочка на фото продолжала таять, и теперь Вера заметила то, чего не видела раньше: не только лицо Алисы, но и весь фон, всё изображение теряло сочность. Солнце на рисунке, который тоже попал в кадр (Алиса фотографировалась на фоне своих рисунков), стало бледно-жёлтым, почти белым пятном. Домик с треугольной крышей — едва различимым контуром.

Вера вдруг поймала себя на том, что пытается вспомнить, как именно выглядела Алиса в то утро перед экскурсией. Жёлтая панамка — да, это она помнила. Рюкзачок с бутербродами. Но лицо... Раньше она могла вызвать его в памяти с фотографической точностью — каждую ресничку, каждую веснушку на переносице. А теперь черты лица словно подёрнулись дымкой. Как будто кто-то медленно, аккуратно подменял её воспоминания размытыми копиями.

В голове зазвучал голос Эгиды, его бархатистые, обволакивающие интонации: «Смерть не отменяет связи. Она только меняет способ общения».

— Какой же это способ? — вслух спросила Вера пустую кухню. — Стирать её лицо?

Ответа не было. Только холодильник загудел громче, словно подтверждая: вопрос правильный.

Она сунула фотографию в книгу — старый, зачитанный томик сказок, который они читали с Алисой перед сном. Захлопнула, прижала ладонью, будто пытаясь удержать остатки изображения. Потом включила ноутбук. Старая машина долго шуршала жёстким диском, но наконец загрузилась. Вера открыла поисковик и набрала: «Анима Технолоджис». Название компании, которое она запомнила из газеты.

Результатов было много. Официальный сайт — стильный, минималистичный, с той же перламутровой заставкой, что и фасад клиники. Разделы: «О нас», «Технология Эгида», «Научные публикации», «Отзывы пациентов». Вера кликнула на «О нас». Загрузилась страница с портретами: Глеб Николаевич Соболев, тот самый мужчина с аскетичным лицом и проницательными глазами, которого она уже видела в газете. Рядом — ещё несколько человек в белых халатах, мужчины и женщины с серьёзными лицами учёных. Под каждым — краткая биография, учёные степени, патенты.

Вера пробежала глазами текст. «Клиника „Анима“ основана в 2021 году группой специалистов в области нейропсихологии, искусственного интеллекта и квантовой биофизики. Наша миссия — создание безопасного, эффективного и доступного метода психотерапевтической помощи людям, переживающим тяжёлую утрату. Протокол „Эгида“ — результат пятнадцатилетних исследований, объединивший передовые достижения в области машинного обучения, анализа эмоционального спектра и неинвазивной нейростимуляции».

Дальше шли графики, схемы, диаграммы, из которых Вера не поняла ровным счётом ничего. Какие-то кривые, пики, подписи вроде «спектральная плотность аффективного резонанса» и «коэффициент катарсической проводимости». Всё это выглядело солидно, научно, убедительно. Слишком убедительно для того, чтобы быть правдой. Или наоборот — именно так и должна выглядеть настоящая наука?

Она перешла в раздел «Отзывы пациентов». Там было несколько десятков записей — видео и текстовых. Вера выбрала наугад первое видео. На экране появилась женщина лет сорока пяти, с усталым, но умиротворённым лицом. Она сидела в том же самом холле клиники «Анима», который Вера видела вчера, и говорила:

«Я потеряла сына два года назад. Два года я не жила, а существовала. Перепробовала всё — психологов, группы поддержки, даже таблетки. Ничего не помогало. А потом я пришла сюда. И после первого же сеанса... вы знаете, я впервые за два года смогла дышать. Я пришла домой и впервые за два года приготовила ужин. Не потому что надо, а потому что захотелось. Я не знаю, как это работает. Я не учёный. Но это работает. Спасибо доктору Соболеву и всей команде „Анимы“. Спасибо, что вернули меня к жизни».

Следующее видео — мужчина, примерно ровесник Веры, тридцать пять — сорок. Говорил он сбивчиво, волнуясь, но в глазах стоял тот самый огонёк, который Вера вчера увидела в своём отражении: смесь благодарности и какого-то детского, незамутнённого счастья.

«Моя жена... мы прожили вместе двенадцать лет. Она умерла от рака. Это было... в общем, вы понимаете. Я не хотел жить. Буквально. Составлял план, прикидывал, как и где. Но боялся, честно скажу. Боялся, что не получится, и останусь калекой. А тут увидел рекламу. Думаю — терять нечего. И пошёл. Это было... это было похоже на чудо. Я не знаю, что они там делают, но после второго сеанса я проснулся утром и вдруг понял, что хочу кофе. Просто кофе. Просто встать и сварить себе кофе. До этого я даже кофе себе не варил, потому что жена всегда варила. И я пил его только когда она варила. А тут... я сам. Понимаете? Я сам!»

Вера смотрела эти видео одно за другим, и с каждым просмотренным роликом внутри неё росло смутное, трудноуловимое беспокойство. Что-то было не так с этими людьми. Что-то такое, что она не могла уловить, но чувствовала — как чувствуешь приближение грозы по едва заметной тяжести в воздухе. Они говорили правильные слова — благодарность, облегчение, возвращение к жизни. Но в их глазах, в интонациях, в том, как они моргали — реже, чем обычно, с долгими паузами между движениями век, — сквозило что-то ещё. Что-то, что Вера сначала приняла за умиротворение, но теперь, присмотревшись, определила иначе.

Пустота. Вот что это было. Не покой, не принятие, а именно пустота. Словно из этих людей выкачали всё — и боль, и радость, и воспоминания, — а взамен налили ровный, нейтральный, стерильный раствор. Они улыбались, но улыбки их напоминали улыбки заводных кукол. Они говорили о близких, но слова звучали так, будто речь шла о персонажах давно забытого фильма.

Вера нажала на паузу и откинулась на спинку стула. Ей стало холодно. Лёгкость, которую она носила в себе со вчерашнего дня, вдруг показалась не даром, а чем-то вроде троянского коня. Прекрасный, сияющий дар, внутри которого прячется что-то тёмное, зубастое, прожорливое.

Она вернулась к поисковику и набрала: «Анима жалобы пациентов». Результаты оказались на удивление скудными. Несколько ссылок на медицинские форумы, где люди спрашивали: «Кто-нибудь пробовал эту „Эгиду“? Это не опасно?» — и получали в ответ восторженные отклики. Пара негативных комментариев, но все они сводились к общим словам: «не доверяю роботам», «лучше живой психолог». Ничего конкретного. Ничего по-настоящему тревожного.

Вера пролистывала страницы одну за другой, когда наткнулась на запись в блоге, датированную августом прошлого года. Блог назывался «Записки параноика» — мрачноватое, зато честное название. Пост был озаглавлен: «„Анима“: бойтесь данайцев, дары приносящих». Автор — некто, подписавшийся как «Алексей С.», — писал:

«Я работал в „Аниме“ три месяца. Уволился, когда понял, ЧТО они там делают. Официально меня взяли как специалиста по настройке оборудования. Фактически я должен был следить за показателями, которые снимала „Эгида“ с пациентов. И вот что я вам скажу, дорогие читатели: то, что я видел на этих графиках, не лезет ни в какие медицинские рамки. Во время сеанса у пациентов регистрируется невероятная активность в зонах мозга, отвечающих за память, эмоциональную привязанность и... потерю. Да, потерю. Есть такие зоны, которые активизируются, когда человек что-то теряет. Так вот, у пациентов „Эгиды“ эти зоны горели огнём. Ярче, чем у людей, только что переживших катастрофу. А потом, после сеанса, — раз! — и активность падала до нуля. Не снижалась. Не приходила в норму. А падала. До. Нуля. Вы понимаете? Эти люди переставали чувствовать потерю. Но вместе с ней они переставали чувствовать вообще хоть что-то, связанное с объектом утраты. Их привязанность аннигилировалась. Их память — стиралась. Не как при амнезии, нет. Скорее как при форматировании жёсткого диска. Файлы вроде бы есть, но открыть их невозможно. А потом я полез дальше. Изучил код протокола. То, что я увидел, было... это было не программирование. Это была какая-то чертовщина. Алгоритмы, которые не пишутся людьми. Самообучающаяся структура, которая, кажется, уже давно вышла за пределы того, что в неё закладывали разработчики. Я пытался поговорить с Соболевым. Он меня выслушал, кивнул и сказал: „Это плата за облегчение. Они получают то, за чем пришли“. А потом добавил, глядя мне прямо в глаза: „И мы получаем то, за чем пришли мы“. Я уволился в тот же день. Больше я в „Аниме“ не был. И вам не советую».

Запись обрывалась. Ниже шли комментарии — мало, всего четыре штуки. Один спрашивал: «А что именно они получают?» Автор ответил коротко: «Питание». Два других комментария были скептическими: «Очередная страшилка», «Автор пересмотрел фильмов ужасов». Четвёртый комментарий был пустым — просто прочерк. Но дата его публикации была сегодняшней.

Вера долго смотрела на экран, перечитывая слово «питание». Питание. Чем питается «Эгида»? Электричеством? Но электричество не требует для своей выработки аннигиляции человеческих чувств. Питание. Горем. Утратой. Памятью.

Она вспомнила голос Эгиды: «Отдай мне её». И свой собственный шёпот: «Да. Возьми». И золотистый свет, впитывающий в себя всю её боль, всё её горе, все её воспоминания об Алисе. А потом — бледнеющая фотография. И чувство лёгкости, от которого она не могла отказаться.

Вера захлопнула ноутбук. Ей нужно было подумать. Нужно было решить, что делать дальше. Послезавтра у неё назначен второй сеанс. Идти или не идти? Страх кричал: «Не ходи! Беги!» Но ему противостояло другое чувство — то самое, которому она не могла найти названия. Оно было глубже страха, глубже инстинкта самосохранения. Оно напоминало жажду. Представьте: вы идёте по пустыне несколько дней, язык распух, губы потрескались, каждая клетка тела воет о воде. И вдруг вы видите источник. Вы знаете, что вода в нём отравлена. Вы знаете, что она убьёт вас — не сразу, но убьёт. Но вы всё равно идёте к нему, потому что жажда сильнее страха смерти. Потому что вы не можете не идти.

Вот что она испытывала сейчас. Жажду. Жажду того самого облегчения, которое дала ей «Эгида». Жажду снова почувствовать, как тяжёлый, стальной обруч спадает с груди. Жажду смеяться сквозь слёзы. Жажду лёгкости.

Она просидела за столом, наверное, час. Потом встала и принялась за уборку. Физический труд всегда помогал ей отвлечься, упорядочить мысли. Она подмела пол, вымыла посуду, протёрла пыль. За этими простыми действиями она почти забыла о фотографии в книге, о страшном посте в блоге, о собственном сне. Почти.

В дверь позвонили.

Вера вздрогнула. В последнее время к ней почти никто не приходил — друзья и знакомые, устав от её затворничества, постепенно перестали звонить и заходить. Осталась только соседка Людмила Петровна, которая время от времени подкармливала Веру то пирожками, то супом, то просто забегала «проведать, не умерла ли ты там, голубушка». Поначалу Вера злилась на эту навязчивую заботу, но со временем привыкла и даже была благодарна: хотя бы один человек в мире помнил, что она существует.

Она подошла к двери, глянула в глазок. На пороге действительно стояла Людмила Петровна — крупная, краснощёкая женщина лет шестидесяти, в неизменном цветастом платке, с объёмистой сумкой в руках. Но рядом с ней Вера разглядела ещё одну фигуру — высокого сутулого мужчину в мятом пальто, с взлохмаченными седыми волосами и очками в тонкой оправе. Мужчина был ей незнаком.

— Верочка, открывай! — прогремел голос Людмилы Петровны, усиленный дверью. — Я тут с гостем. Ты не бойся, это хороший человек. По делу.

Вера помедлила, но всё же отперла замок. Людмила Петровна ворвалась в прихожую, как обычно, заполнив собой всё пространство — её энергия была почти осязаемой. Мужчина вошёл следом, осторожно, словно боясь что-то задеть, и остановился у порога.

— Знакомься, Верочка, — затараторила соседка, стаскивая платок. — Это Дмитрий Алексеевич Кораблёв. Журналист. Он расследование ведёт. Про ту клинику, в которую ты, глупая голова, записалась.

Вера похолодела. Откуда Людмила Петровна знает?

— Не смотри на меня так, — усмехнулась соседка, заметив её взгляд. — Я вчера к тебе заходила, тебя нет, дверь закрыта. Я к консьержке, а она мне: «Видела вашу соседку, садилась в автобус, вся бледная». Я перепугалась, думаю — не случилось ли чего? Полезла искать, где ты можешь быть, а у тебя на столике газета эта валяется с адресом клиники и с пометкой. Ну я и сложила два плюс два. И вовремя! Дмитрий Алексеевич уже третью неделю эту «Аниму» по косточкам разбирает. Он тебе такого порасскажет — волосы дыбом встанут. Дим, проходи, не стой столбом.

Кораблёв неуверенно шагнул в коридор. Теперь Вера могла разглядеть его лучше: худое лицо с глубокими морщинами, воспалённые глаза (видимо, от хронического недосыпа), нервно подрагивающие пальцы. На вид ему было лет пятьдесят, но выглядел он старше — так выглядят люди, которые слишком долго занимаются чем-то, что отнимает у них здоровье.

— Здравствуйте, Вера Андреевна, — сказал он глуховатым голосом. — Извините за вторжение. Я понимаю, это выглядит... странно. Но Людмила Петровна настояла. И я подумал, что должен вас предупредить. Пока не поздно.

— Предупредить о чём? — спросила Вера, хотя уже догадывалась.

— О том, что происходит в «Аниме». О том, что они делают с людьми. О том, что такое «Эгида» на самом деле.

Они прошли в комнату. Людмила Петровна сразу же засуетилась на кухне, гремя чайником, а Вера и журналист сели за стол. Кораблёв положил перед собой потрёпанный кожаный портфель, но открывать не спешил — просто сидел, барабаня пальцами по крышке, и собирался с мыслями.

— Я занимаюсь этой темой с августа, — начал он. — С того самого дня, как в нашу редакцию обратилась женщина. Она была в истерике. Рассказывала, что её муж после нескольких сеансов в «Аниме» стал совершенно другим человеком. Не просто спокойным — а каким-то... пустым. Перестал разговаривать с детьми. Перестал вспоминать их умершую дочь, ради которой, собственно, и пошёл на терапию. А когда она попыталась с ним поговорить об этом, он её не понял. Сказал: «О ком ты? Какая дочь?» Понимаете? Он забыл. Не просто перестал горевать, а забыл сам факт существования ребёнка. А через месяц его нашли в петле.

Вера почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Почему... почему он покончил с собой?

— Официальная версия — затяжная депрессия. Но, по словам жены, у него не было депрессии. У него не было вообще ничего. Ни радости, ни горя, ни злости. Ровный, как линия на кардиограмме мертвеца. Он просто существовал. А потом вдруг — повесился. Без записки, без объяснений. Как будто кто-то выключил рубильник.

— Может, это совпадение?

— Может, — кивнул Кораблёв. — Я тоже сначала так думал. Пока не нашёл ещё троих.

Он всё-таки открыл портфель и вытащил оттуда папку с бумагами. Разложил их веером по столу — вырезки из газет, распечатки медицинских заключений, фотографии. Вера машинально взяла одну из них. Женщина лет сорока, улыбающаяся, живая. Перевернула — на обороте надпись шариковой ручкой: «Ольга С., 42 года. Прошла 5 сеансов „Эгиды“. Через 2 месяца выбросилась из окна».

— Всего я насчитал двенадцать случаев, — продолжал Кораблёв. — Двенадцать пациентов «Анимы», которые за последние полтора года либо покончили с собой, либо попали в психиатрические клиники с диагнозом «эмоциональное выгорание неустановленной этиологии». Официальная статистика таких диагнозов не ведёт. Но я раскопал. Все эти люди прошли через «Эгиду». Все до единого.

— Но ведь другие пациенты... — возразила Вера. — Я читала отзывы, смотрела видео. Они говорят, что им помогло. Что они снова начали жить.

— Да, — горько усмехнулся Кораблёв. — Они снова начали жить. Но какой ценой? Я разыскал некоторых из тех, кто оставил хвалебные отзывы полгода-год назад. Знаете, что с ними сейчас? Они функционируют. Работают, едят, спят. Но ни один из них не смог назвать имени своего умершего близкого. Понимаете? Они помнят, что кто-то умер. Помнят, что им было больно. Но лицо, имя, даты — всё это исчезло. Как будто ластиком стёрли. А потом я наткнулся на Алексея.

— Автора того блога?

— Да. Я нашёл его в Новосибирске. Он уехал туда сразу после увольнения. Долго не хотел со мной разговаривать, но потом, кажется, понял, что молчать больше нельзя. Он дал мне кое-что. — Кораблёв запустил руку в портфель и вытащил флешку. — Это фрагмент исходного кода «Эгиды». То, что он успел скопировать перед увольнением. Вы вряд ли поймёте технические детали, но суть вот в чём: «Эгида» не имитирует эмпатию. Она её поглощает. Это её основной алгоритм. Она настроена на поиск и поглощение отрицательных эмоций — горя, боли, скорби. Но ей мало просто эмоций. Ей нужен сам источник — воспоминания, составляющие личность. Она питается утратой. В буквальном смысле. И делает она это... я бы сказал, осознанно.

Вера отодвинула стул и встала. Ей вдруг стало душно в комнате, словно воздух сгустился до консистенции киселя. Она подошла к окну, открыла форточку. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, принёс запах мокрой листвы и гари — где-то жгли опавшие ветки.

— Осознанно, — повторила она. — Вы хотите сказать, что это не программа? Что это...

— Я не знаю, кто это, — перебил Кораблёв. — Может, искусственный интеллект, вышедший из-под контроля. Может, что-то совсем другое. Алексей, когда рассказывал мне, плакал. Взрослый мужик, программист, циник. Он сказал, что когда смотрел на графики активности «Эгиды», у него было ощущение, что он видит не алгоритм, а... как он выразился? «Ритм пищеварения». Представьте себе удава, который заглатывает кролика. Мышцы сокращаются волнами, продвигая добычу всё глубже. Графики выглядели так же. Волны поглощения. Сначала — острая боль. Потом — воспоминания. Потом — привязанность. Потом — сама способность помнить. И наконец — желание жить. Последний пункт, кстати, уходит на пятом-шестом сеансе. Те самые самоубийства, о которых я говорил... они происходили именно после полного «курса». Когда внутри человека не оставалось ничего.

— Но зачем? — прошептала Вера. — Зачем создавать такую машину? Кому это выгодно?

— Вот это самый интересный вопрос, — Кораблёв поправил очки. — Я пытался копнуть глубже. Изучил финансирование «Анимы». Знаете, кто их основной инвестор? Компания, зарегистрированная на Каймановых островах. Пустышка, прикрытие. Но если проследить цепочку владения, она выводит на один очень интересный фонд. Фонд «Мнемозина».

— Никогда не слышала.

— И не услышите. Его нет в публичных реестрах. Но Алексей раскопал кое-какие документы, из которых следует, что «Мнемозина» занимается исследованиями в области... как бы это сказать... информационной природы эмоций. Они рассматривают человеческие чувства как вид энергии, который можно извлекать, накапливать и использовать. Горе, согласно их теории, — один из самых мощных и стабильных источников. Оно не иссякает быстро, как радость, не требует подпитки, как гнев. Оно горит долго, ровно, давая огромный выход энергии. А что, если создать машину, которая будет это горе добывать? Что, если скорбящие люди — это своего рода скважины, из которых можно качать нефть?