Громовержец

Эд Эрл Рэпп

Глава 1

Мягко вибрируя всеми двадцатью четырьмя огромными спаренными двигателями и нетерпеливо напевая песню скорого вылета сорока восьмью пропеллерами, гигантский воздушный лайнер системы «Форнье–Даль» изо всех сил натягивал тросы кормовых якорей, разрезая своим острым, как нож, форштевнем пологие океанские волны, набегавших на пляжи Гонолулу.

Под чарующие звуки дюжин играющих гитар и укулеле, исполнявших традиционную прощальную мелодию «Алоха Оэ», длинная вереница пассажиров быстро исчезала в недрах просторного транстихоокеанского лайнера, поднимаясь по рампе с плавучей пристани. Теперь они держали путь домой, увозя с собой лишь воспоминания о южных морях – коралловых пляжах, тепле, страстных танцах хула и переборах гитарных струн.

Подобно какому–то чудовищному земноводному из зари времен, этот «Форнье–Даль», получивший имя «Гонолулу» – один из нескольких сотен таких же кораблей, принадлежавших и управляемых «Транстихоокеанской компанией Калифорнии», – мерно покачивался на теплой океанской волне. С крыльями, сверкающими в лучах ослепительного полуденного солнца, с корпусом, выкрашенном в фирменные цвета компании–владельца, «Гонолулу» с полными пассажирскими салонами и забитыми трюмами был готов подняться в воздух и с ревом одолеть две тысячи триста миль объятого штормами пространства, отделявшего мыс Дайамонд–Хед от калифорнийского Сан–Педро. Его мощные дизели глухо рокотали, словно отдавая прощальный салют тем, кто провожал их с пристани. Пассажиры, сидевшие в главном салоне у открытых иллюминаторов, завороженно слушали плач гитар, выводивших прощальную песню Островов. Затем внутри корабля мелодично прозвенел сигнал, и порты закрылись. Пассажиры поудобнее устроились в креслах, счастливые и беззаботные, в то время, как дизельные двигатели взревели во всю глотку, бросая вызов стихии.

Лайнер «Гонолулу» устремился к открытому морю. Пропеллеры с такой силой вгрызались в воздух, что боковые стабилизаторы приподнялись над гордой водной гладью. Полмили он мчался наперерез ветру, взметая высоко вдоль своих обтекаемых бортов шипящие фонтаны брызг. Затем с грацией кулика воздушный гигант оторвался от воды и взмыл в небо. Описав изящную дугу над раскинувшимся внизу городом, корабль развернулся и лег на курс – на восток, северо–восток, к берегам Америки.

Пассажиры «Форнье–Даля» мало чем отличались от публики на океанских лайнерах. Ничуть не скованные и не взбудораженные перспективой столь захватывающего путешествия, они смеялись, шутили и читали, пока огромный корабль пронзал слои неспокойного, турбулентного воздуха.

Они свято верили, что «Гонолулу», как и морской лайнер, неуязвим для натиска могучих стихий. Да, в последнее время произошло немало воздушных катастроф, но ничто, разумеется, не могло помешать успешным рейсам этих исполинских небесных судов – особенно тех, что летали под флагом «Транстихоокеанской компанией». И потому, когда «Гонолулу» внезапно угодил в воздушную яму, заставив замереть сердца, и ухнул вниз на добрых двести футов, пассажиры лишь дружно рассмеялись.

– Надо будет переговорить с начальством, чтобы эти воздушные дыры покрепче заштопали! – расхохотался крупный торговец пуговицами и нитками из Кливленда.

Пассажиры в главном салоне громко и весело поддержали шутку; они были безмятежны и довольны, пока могучая птица верхних слоев атмосферы на бешеной скорости неслась навстречу гряде бурлящих черных туч, зловеще формировавшихся на ее пути. Но они не обратили на это внимания – пускай голова болит у пилотов.

На протяжении еще нескольких сотен миль в салоне не смолкала задорная болтовня и шутки сыпались одна за другой – от анекдотов про старую добрую Шотландию до воспоминаний о знойных девах Гавайев.

Внезапно «Гонолулу» резко швырнуло к небесам в далеко не нежном восходящем потоке тихоокеанского воздуха. Небо над головой превратилось в кипящее месиво черных туч, сквозь которые почти непрерывно полыхали молнии. Словно непреодолимо втягиваемый в эту вздыбленную воздушную пучину, «Гонолулу» так круто задрал нос, что люди в салоне судорожно вцепились в свои намертво прикрученные к полу плетеные кресла. Не успели они сообразить, что происходит, как корабль оказался в самом центре неописуемого хаоса из грома, молний и кошмара!

«Гонолулу» был буквально подхвачен чудовищным потоком восходящего воздуха и увлечен в самое сердце шторма. Подобно бутылочной пробке в разъяренном море, огромное судно проваливалось, сваливалось в штопор и вращалось с такой тошнотворной, выворачивающей наизнанку качкой, что в замкнутом пространстве «Форнье–Даля» мгновенно воцарился сущий ад. Чернокожий шеф–повар с лицом, покрытым каплями пота, и дико выпученными от растущего испуга глазами, выскочил из камбуза, расположенного позади двойного ряда кают вдоль узкого коридора, и, рухнув на колени, неистово заклинал Господа даровать спасение. Колоссальный зигзаг молнии прорезал толщу черных грозовых туч, и его конец как комета прошипел в смертельной близости. Раскат грома сотряс сражающийся с бурей корабль от кончиков винтов до боковых шплинтов. Тем, кто находился внутри, казалось, будто их заперли в исполинском турецком барабане, по которому со всех сил колотит великан.

Напыщенный джентльмен из Кливленда мигом забыл все свои шутки, едва взглянул в заливаемый потоками воды иллюминатор. Огромные металлические крылья «Форнье–Даля», казалось, пылали ярким синим пламенем. Опаляющие разряды извивающегося электричества срывались с несущих плоскостей и стекали вниз, к коротким поплавкам–стабилизаторам. Кливлендец истошно закричал, привлекая внимание насмерть перепуганного туриста–кругосветчика.

– Огни святого Эльма! – завопил он. – Мы погибли!

В следующий миг терпящего бедствие корабля внезапно швырнуло в сторону. Ленты сине–белого пламени заметались по салону, и раздался оглушительный взрыв, похожий на выстрел дальнобойного орудия – это молния ударила в один из дизелей на верхней плоскости крыла. Непрекращающаяся пляска молний бушевала вокруг огромной рукотворной птицы; затем, один за другим, мощные дизели начали разлетаться в щепки, покрывая зияющими дырами обшивку металлических крыльев. Ослепительные вспышки парализовали волю несчастных, с ужасом наблюдавших за катастрофой из кают. Корабль, казалось, превратился в сплошной факел, в катящийся огненный ком, тщетно пытавшийся вырваться из мертвой хватки разбушевавшегося титана стихии. Странно, но баки с этиленом все еще не взорвались; однако это было неизбежно. Развязка наступила столь стремительно, что огромный корабль замер, словно подстреленная птица. А затем, превратившись в сгусток разноцветного пламени и прочертив свой огненный путь вниз, к Тихому океану, лайнер вписал кровью и огнем еще одну трагическую главу в летопись вечной борьбы человека со стихией.

Суровый счет

С тех самых пор, как человек впервые доверился механическим средствам передвижения, отказавшись от собственных ног, которые носили его, подобно крадущемуся зверю, по джунглям на заре времен, его историю сопровождали великие катастрофы. Неисчислимы старинные парусники, бесследно сгинувшие в пенных волнах, гонимые яростным юго–западным штормом; сколько стальных громадин пошло ко дну под натиском непокоренной стихии, не говоря уже о страшных крушениях на многомильных стальных путях, по которым с грохотом проносились фыркающие паром железные чудовища. И когда лайнер «Гонолулу» рухнул в кипящие волны, мир содрогнулся от осознания новой катастрофы, в одночасье унесшей жизни ровно двухсот пятидесяти человек! Человечество потребовало объяснений, невзирая на то, что подобные трагедии собирали обильную жатву с тех самых пор, как люди впервые предпочли ездить, а не ходить пешком.

Но никакие объяснения и расследования чиновников «Транстихоокеанской компании» и правительства не могли вернуть тех, кто расстался с жизнью. И все же эти жертвы не были напрасными. Наука должна была наконец осознать, что прежде чем человек сможет безопасно подниматься в воздух и путешествовать по небу, ему предстоит покорить кое–что еще. Стихию! Стихию необходимо было обуздать и подчинить, чтобы человеческие жизни в небе больше не подвергались смертельной угрозе.

И мир во всеуслышание заявлял об этом со страниц газет, пестревших кричащими заголовками. Черным по белому там четко и ясно писалось, что общественность больше не станет платить непомерные деньги авиакомпаниям ради сомнительной привилегии летать в качестве «донного балласта». И винить людей было не в чем. За последние годы произошло слишком много авиакатастроф. Мир, который еще недавно был одержим скоростью, вмиг стал чрезвычайно осторожным. Люди попросту отказывались летать.

В результате из–за гибели «Гонолулу» многие крупные транспортные компании оказались на грани банкротства. Но вместо того, чтобы свернуть работу и запереть в ангарах свои огромные суда, бороздившие все уголки земного шара, до тех пор, пока не утихнут воспоминания о трагедии, они позволили судам выполнять регулярные рейсы, свято веря в то, что в конце концов мир позабудет о недавних несчастьях. Им грозил неминуемый финансовый крах, ведь пассажиры не желали подниматься в воздух, а коммерческие предприятия не хотели рисковать своими товарами, доверяя их воздушному транспорту.

Воздушные суда новых типов отказались от полетов на малых высотах. Вместо прежних четырех–пяти тысяч футов исполинские лайнеры «Транстихоокеанской компании» теперь прокладывали свои маршруты на высоте двадцати пяти тысяч футов. Атмосферные катаклизмы там случались чаще и были куда свирепее, чем внизу, однако у огромных кораблей выбор был невелик: либо забираться на такую высоту, либо навсегда остаться прикованными к земле. На малых высотах сопротивление воздуха для судов типа «Форнье–Даль» было слишком велико, чтобы развивать необходимую им скорость. И все же суда продолжали гибнуть под яростным натиском стихии. Жизни людей сплошь и рядом зависели лишь от мастерства пилота – от его умения вывести корабль из турбулентных воздушных ям и работать элеронами до тех пор, пока судно не вырвется из этой зоны.

Так авиация оказалась в тупике. Разумеется, находились отчаянные головы, готовые пойти на почти верную гибель ради пары лишних долларов или экономии часа времени. Но их было настолько ничтожно мало, что регулярные рейсы лишь впустую пожирали ресурсы владельцев компаний, уходившие на эксплуатационные расходы.

Положение сложилось поистине отчаянное. Настолько мрачное и угрожающее, что каждый студент–физик, метеоролог и вообще любой, кто обладал хотя бы малейшими научными знаниями, ломал голову над тем, как сделать небо безопасным для человека. Успешное решение этой задачи сулило колоссальное вознаграждение. Правительства ведущих держав открыто объявили об этом, объединив свои финансовые фонды в один гигантский общий фонд, чтобы создать еще более заманчивый стимул для изобретателей. Однако никто не знал, что именно двигало Маршаллом Даннингом, когда он включился в эту гонку – желание сорвать огромный куш или бескорыстная надежда вернуть авиацию на твердую почву.

Глава 2

Маршалл Даннинг

Молодой Маршалл Даннинг, студент–физик Технологического института, совершенно не казался человеком, способным руководствоваться лишь финансовой выгодой, когда брался за решение какой–либо задачи. Разумеется, любые награды за его достижения были бы приняты с благодарностью. Последние пять лет Маршалл самостоятельно зарабатывал на учебу в институте, выполняя всю самую тяжелую работу в огромной лаборатории. Само по себе это было нелегким трудом, но, судя по всему, нисколько не мешало амбициозному юноше прилежно учиться. Что же касается денег... Что ж, любому студенту, самостоятельно пробивающему себе дорогу в жизнь, нужны деньги, и Маршаллу Даннингу – особенно. Карманы его были практически пусты, а до получения диплома оставалось еще два года.

Сам Маршалл об этом и не подозревал, но преподавательский состав проникся к нему глубокой симпатией с самого первого дня, как он подал заявление на стипендию. Он был идеальным студентом. Узнай он, каким высоким уважением пользуется, он вполне мог бы задрать нос задолго до окончания первого курса. Но эти седовласые ученые были мудры! Они прекрасно понимали, что открытое восхищение принесет юнцу больше вреда, чем регулярные нагоняи. Поэтому Маршалла Даннинга искусно держали в уверенности, что его главные достоинства как перспективного молодого ученого – это безупречное владение шваброй, мылом и чистящим камнем.

Честно говоря, ему потребовалась всего неделя, чтобы постичь внутреннюю природу атома, и целый месяц, чтобы научиться управляться с вышеупомянутым камнем на засаленном полу лаборатории. Постепенно он достиг совершенства в обоих направлениях – и в физике атома, и в обращении со стертым бруском! И со временем те самые седовласые джентльмены, каждый из которых был корифеем науки, разглядели в этом юноше с копной волос песочного цвета редкий гений – дар подмечать детали и докапываться до самой сути вещей.

Они стали частенько консультироваться с ним по вопросам, вызывавшим у них разногласия. В результате его теории, выдвигаемые, казалось бы, под влиянием минутного увлечения, на практике обычно приводили к самым блестящим результатам. Он обладал поразительным умом – не просто изобретательным и богатым на воображение, но и сугубо практическим. Это была редкая, почти божественная способность, которая обычно не встречается у столь молодых людей. И, как уже говорилось, его наставникам не потребовалось много времени, чтобы осознать этот факт.

Когда Маршалл впервые предстал перед седовласым ректором института с документами в руках, профессор Хобсон увидел робкого юношу, чей внешний вид, пусть и опрятный, вызывал искреннюю жалость. Локти его пиджака были заношены чуть не до дыр, а брюкам требовалось нечто более радикальное, чем обычный тяжелый утюг, чтобы скрыть лоснящиеся вытянутые колени. Профессор Хобсон сразу разглядел амбиции юноши. В том, что тот добьется успеха, ученый ни капли не сомневался. В блеске серых глаз молодого человека читалось страстное, непреодолимое желание разрешить сложнейшие научные загадки человечества. А взглянув на его мозолистые, натруженные руки, ученый понял, сколь тяжело парню дается борьба за скудное пропитание. Маршалла приняли. Он подрабатывал официантом и уборщиком, без устали учился и бережно раскладывал колоссальные объемы прочных знаний по полочкам своего развивающегося ума.

Поэтому, когда до него донеслось известие о гибели лайнера «Гонолулу», мысли о значении этой трагедии целиком завладели его разумом. Маршалл Даннинг принялся за работу с невиданным прежде рвением. Как уже упоминалось, он понимал внутреннюю природу атома и массу других вещей, имеющих большее или меньшее значение для этой нашей истории. Он знал, что именно в атоме кроется ключ к разгадке природы материи.

Втайне от всех он совершил то, чего не удавалось еще ни одному человеку в мире. Он расщепил атом кислорода. Как известно, в центре атома находится ядро – своего рода крошечное солнце, вокруг которого, словно спутники, вращаются гораздо более мелкие частицы, называемые электронами. Разумеется, Маршалл знал, что электроны несут отрицательный электрический заряд, в то время как протоны заряжены положительно, и что положительный заряд ядра не позволяет отрицательным электронам отталкиваться друг от друга настолько сильно, чтобы покинуть пределы системы. И тогда он открыл способ заставить электроны покинуть атом с помощью положительного заряда, превышающего тот, что удерживается ядром.

Все эти исследования проводились в секрете, но с негласного одобрения руководства института. Даннинг трудился упорно и подолгу, зачастую на всю ночь, засиживаясь, чтобы единолично пользоваться высоковольтной аппаратурой. И когда он наконец расщепил атом, фигурально выражаясь, разложил его перед собой и изучил его структуру, ему мгновенно пришла в голову мысль, как именно создать средство для контроля над разрушительными стихиями в земной атмосфере.

Работая под защитой двухфутовой свинцовой перегородки, Маршалл Даннинг управлял высоковольтным оборудованием в относительной безопасности, пока в один прекрасный день ему не удалось воссоздать в лаборатории искусственную грозу. Этот эксперимент, особенно буйство миниатюрных молний, должен был наглядно доказать, насколько опасна тема, за которую он взялся.

Авария

В его распоряжении находилось оборудование, подававшее переменный ток напряжением 220 вольт и частотой 60 герц, а также трансформатор, повышавший напряжение до 70000 вольт для накопления энергии и последующего разряда в неуловимо малые промежутки времени. Эти 70000 вольт повышались еще раз, и когда разряд преодолевал искровой промежуток, напряжение достигало поразительного потенциала в пять с половиной миллионов вольт. Сам того не ожидая, Маршалл вызвал искусственную грозу, которая едва не разнесла в щепки огромную лабораторию; самого же юношу неведомая сила буквально подняла на воздух из–за свинцовой перегородки и швырнула прямиком сквозь окно из матового стекла. Когда Даннинг, полуоглушенный, поднялся с ухоженного газона, окружавшего лабораторию, его лицо и руки горели от боли, а одежда превратилась в дымящиеся лохмотья. Он сразу понял, что его поразила собственная искусственная молния.

Искусственная буря утихла так же внезапно, как и налетела. Забыв о тяжелых ожогах, юноша бросился обратно в лабораторию. Повсюду там громоздились обломки. Даже свинцовое ограждение лежало погнутым и перекрученным, словно исполинский молот расплющил его, превратив в бесформенную массу. В том месте, куда ударила молния, зияла огромная дыра. Именно отсюда его и отбросило. Однако, осматривая аппаратуру, Маршалл обнаружил, что сама установка, породившая бурю, осталась в идеальном состоянии и вела себя более чем странно. Взглянув на показания приборов, он замер, словно пораженный вторым ударом молнии. Он схватил огрызок карандаша и принялся лихорадочно записывать данные работающих устройств на клочке бумаги. Опаленная кожа отслаивалась от его онемевших, обожженных рук, прилипая к блокноту и карандашу. И все же он, стиснув зубы, продолжал делать пометки, пока жуткая, накатывающая волнами боль не стала совершенно невыносимой. Издав тихий стон, он рухнул на пол.

В таком положении – скорчившимся в опасной близости от искрящей установки – его и нашел профессор Хэмлин, заведующий кафедрой физики. Между головой юноши и тройным искровым промежутком, описывая расширяющиеся круги, летели снопы искр. Его голова покоилась на стальной опоре, и тело могло стать идеальным проводником для последующих разрушительных разрядов. Но профессор Хэмлин без колебаний бросился вперед и оттащил Маршалла в безопасное место. Повышающие блоки уже начали работать с перебоями, напряжение стремительно росло, а опаляющие вспышки гудели, предвещая скорую катастрофу. Пожилой ученый метнулся к распределительному щиту и резко рванул рубильник. Аппарат затрещал и мгновенно затих.

Пока Маршалл Даннинг, с головы до ног замотанный в пахнущие лекарствами бинты, лежал на больничной койке, ректор института созвал экстренное совещание с заведующими кафедрами. Лица ученых были суровы и серьезны; нахмурив брови и поджав губы, они ожесточенно спорили, имеет ли право молодой студент продолжать обучение в Технологическом институте. Участники совещания явно разделились на два лагеря, и в зале то и дело вспыхивали резкие перепалки. Учитывая колоссальный ущерб, нанесенный лаборатории, кое–кто требовал его немедленного отчисления. С другой стороны, профессор Хэмлин упорно стоял на защите своего подопечного.

– Мне плевать, сколько дров наломал этот мальчишка! – кричал он доктору Уортону, который только что разразился гневной обличительной речью в адрес юноши, обвиняя того в постоянном «баловстве» в лаборатории. – Пройдет совсем немного времени, и он прославит наш институт! Любые убытки, которые он причинил, с лихвой перекроются из ассигнований Робертсона! Этот парень – гордость нашего заведения, и если его отчислят за то, что он проверяет свои теории на практике, можете считать, что я подаю в отставку вместе с ним!

– Полноте, господа, полноте! – вмешался ректор. – Дело ведь не просто в отчислении. Дело в расходах. Молодой Даннинг, безусловно, самый талантливый из наших студентов, но он обходится нам слишком дорого. Согласно подсчетам, его исследовательская работа уже стоила институту сорок тысяч долларов! Что скажет наш Попечительский совет, когда узнает о столь безрассудной трате материалов? Возможно, вы излишне торопитесь со своим ультиматумом, профессор Хэмлин?

Победа Хэмлина

Ученый на мгновение смерил его холодным взглядом, чувствуя, как внутри всё сильнее закипает праведный гнев.

– Я вовсе не тороплюсь, дорогой ректор! – отчеканил он. – Я говорю то, что у меня на душе! Если в этих стенах человек не может проводить эксперименты без риска стать козлом отпущения при любой неудаче, то я официально заявляю о своем выходе из состава профессуры!

– Отчего вы так печетесь о молодом Даннинге, профессор? – спросил ректор Хобсон. – Готовы ли вы лично возместить институту хотя бы половину причиненного ущерба?

При этом последнем вопросе лицо профессора Хэмлина исказилось от раздражения.

– Я пекусь об этом мальчишке, потому что он гениальный физик! То, что скрывается под этой копной песочных волос, с лихвой перевесит мозги всей нашей кафедры, вот почему! Я профессор физики ради самой науки, а не ради долларов, которые могут перепасть на мою долю. Попомните мои слова: если вы отчислите юного Даннинга, вы выбьете краеугольный камень из самого фундамента нашего института! Будь у меня эти сорок тысяч долларов, я бы выложил их вам сию же минуту. Более того, у меня есть давнее приглашение от Западного университета возглавить их кафедру атомной науки. Если Даннинга вышвырнут, мы немедленно перейдем туда!

– Вот и забирайте его и проваливайте! – рявкнул секретарь.

– А вы, Блейкли, просто алчный скряга! – выкрикнул профессор Хэмлин, поднимаясь с кресла и подаваясь вперед. – Если бы вы хоть цент потратили на развитие науки, вы бы лопнули от горя!

Секретарь Блейкли схватил со стола тяжелую книгу и злобно швырнул ее в надвигавшегося на него физика. Тот ловко увернулся, и она со зловещим стуком врезалась в угол. Профессор Хэмлин и секретарь Блейкли никогда не питали друг к другу теплых чувств; первый всегда намеренно избегал второго исключительно ради сохранения мира в стенах института. Теперь же давняя, тлевшая годами взаимная ненависть наконец прорвалась наружу.

Ректор Хобсон мгновенно вскочил и встал между разъяренными мужчинами.

– Довольно, господа! – сурово произнес он, упираясь обеими руками в грудь профессора Хэмлина, чтобы сдержать его порыв.

Лицо доктора Блейкли налилось пунцовой краской, но он остался сидеть, даже не сняв роговых очков – возможно, надеясь, что они защитят его от узловатых кулаков физика. Так или иначе, совещание внезапно прервалось мертвой тишиной, воцарившейся в кабинете. Профессора сидели вокруг стола заседаний, бросая друг на друга украдкой многозначительные взгляды. Вскоре секретарь Блейкли поднялся со своего места и размашистыми шагами вышел из комнаты, демонстративно умывая руки.

– Нам, разумеется, очень не хотелось бы терять вас, Хэмлин, – заговорил наконец ректор. – И, признаться, все мы искренне восхищаемся молодым Даннингом, равно как уважаем и вас лично. Вы проделали здесь колоссальную работу, вы буквально с нуля поставили нашу кафедру физики на прочный фундамент выдающихся достижений. Но поймите и меня – как ректор, я не являюсь абсолютным диктатором в этих стенах. Будь это иначе, сегодняшнее совещание даже не понадобилось бы. С другой стороны, мне дали четко понять, что Попечительский совет не потерпит сколько–нибудь серьезных убытков. Поэтому, судя по всему, единственный способ защитить себя и всех нас – это потребовать исключения виновных.

– Однако, раз уж вы заняли столь твердую позицию, я попробую пойти на прецедент и послать наше вышестоящее руководство к черту! Поскольку некоторые фонды института сейчас находятся в моем личном распоряжении, по–настоящему серьезных последствий для нас не предвидится. Так что, если вы все еще согласны остаться с нами, мы будем только рады.

– Я, безусловно, хотел бы остаться, господин ректор, – ответил физик, – но я наотрез откажусь, если с Маршалла Даннинга не будут сняты все обвинения. Этот мальчик докажет свою гениальность в самое ближайшее время, и вы ни на секунду не пожалеете, что оставили его в рядах института.