ГОРОД БЕЗ ВРЕМЕНИ. Семь кругов реальности. Круг 3: Иллюзия времени

— Наследник, последняя проверка систем, — сказала Вера.

— Все системы функционируют в пределах нормы, — тут же откликнулся бесстрастный голос из динамиков. — Защитные контуры активны. Витальные показатели Артёма стабильны, но уровень кортизола повышен на сорок семь процентов относительно фона. Рекомендую начать процедуру релаксации по протоколу «Якорь».

— Пропустим. У нас нет времени на плавный вход, — отрезала Вера. — Наша цель — не глубокая релаксация. Наша цель — активный поиск и ответ. Артём, ты помнишь задачу?

Артём кивнул, не отрывая взгляда от потолка.

— Погрузиться до состояния сенсорного порога. Найти в общем шуме «иглу». Тот самый паттерн кода. И как только зацеплюсь — передать ответный импульс. Тот же код, но с добавлением нашего префикса. «ГМН-» в начале.

— «Гамаюн», — кивнула Вера. — Чтобы он знал, кто отвечает. И сразу после этого — немедленно начать выход. Не исследовать. Не углубляться. Установить факт связи и отступить. Понятно?

— Понятно. А если — Артём замялся. — Если «игла» окажется не одна? Если там будет что-то ещё?

Вера на секунду замерла. Она посмотрела на экран, где Наследник в реальном времени отображал фоновую активность мозга Артёма. Среди привычных ритмов альфа и бета, как ржавое пятно, пульсировала полоса низкочастотного шума — тот самый диссонанс «Кайрос».

— Тогда ты фиксируешь это и выходишь ещё быстрее, — сказала она жёстко. — Наша цель — он. Не что-то другое.

Артём молчал несколько секунд. Потом тихо, почти неслышно, сказал:

— Я должен знать, что он там не один.

Вера замерла. Она поняла. Он говорил не о «Кайрос», не о помехах. Он говорил о Леониде. О том, кто три года назад нёс его на руках из огня. О том, кто оставил его здесь — смотреть за детьми, слушать гул и помнить, что такое цвет.

— Значит, узнаем, — ответила она. — Вместе. Стоп-слово, как договорились?

— «Родник», — тихо произнёс Артём.

— Хорошо. Запускаем начальную синхронизацию. Наследник, начинай подачу камертонального импульса. Чистая частота, 80 Гц. Плавное нарастание амплитуды за три минуты.

В камере воцарилось гудение, едва уловимое для уха, но от которого задрожала перегородка с оборудованием. Артём закрыл глаза. Вера видела, как на экране ЭЭГ его мозговые волны начали подстраиваться, синхронизироваться с внешним ритмом. Узоры становились упорядоченнее, чётче. Это был протокол стабилизации, который они отработали за годы. Мост в тишину.

Но сегодня им была нужна не тишина. Им была нужна одна-единственная нота в этом хоре. Игла в стоге сена, которая могла оказаться лезвием.

— Переход на следующий этап, — произнесла Вера, и её пальцы замерли над клавиатурой. — Артём, начинай поиск. Мы с тобой.

Она надела свой упрощённый шлем, не для погружения, а для наблюдения. Перед её мысленным взором всплыло пространство, генерируемое интерфейсом — абстрактный ландшафт, где всплески нейроактивности Артёма выглядели как цветные вспышки в тумане. А где-то в этом тумане должна была быть та самая, слишком правильная, чужеродная точка. Сигнатура из другого мира, что бы это ни было.

Сеанс начался.

ПРОРЫВ (в нашем мире)

Пространство в шлеме Веры не было пространством. Это была карта шума.

Она видела его как трёхмерную паутину, сплетённую из миллиардов мерцающих нитей — фоновой нейронной активности Артёма. Одни нити пульсировали ровным, синхронизированным с камертоном золотым светом — ритм стабилизации. Другие, толстые и рваные, горели грязно-оранжевым — это был тот самый диссонанс «Кайрос», вплетённый в самую ткань его восприятия. И сквозь эту паутину, как сквозь густой туман, Артём вёл луч своего внимания.

«Движение в тета-диапазоне увеличение..». — монотонно докладывал Наследник, но Вера почти не слышала. Она следила за дрожащим, голубым сгустком — проекцией фокуса Артёма. Он метался, пробираясь сквозь чащу помех.

— Ничего — прошептал голос Артёма в общем аудиоканале, напряжённый, почти болезненный. — Сплошной гул оранжевый жжёт

— Ищи структуру, — тихо, но чётко сказала Вера. — Не цвет. Форму. То, что не дрожит.

Голубой сгусток замедлился, замер. И тут Вера увидела это сама. На самой границе восприятия, почти залитое оранжевой пеленой, мерцало нечто. Не нить. Точка. Совершенно стабильная, излучающая холодный, серебристо-белый свет. Она была крошечной, но в хаосе шума её геометрическая правильность резала глаз как лезвие.

— Вижу — голос Артёма стал тоньше, пронизанным изумлением и страхом. — Игла

— Цепляйся, — скомандовала Вера, её пальцы сжались.

Голубой сгусток дрогнул и устремился к серебристой точке.

(в городе)

Леонид блуждал в Лимбе. Пространство здесь было нестабильным: то сжималось в узкие туннели из спрессованного света, то разворачивалось в бескрайние пустоты, где носились, словно опавшие листья, хроно-призраки — сгустки чужих, незавершённых эмоций. Он пропускал их сквозь себя, получая обрывки безликой тоски, беспричинного страха, детской радости. Это было мучительно, но это было что-то. Доказательство, что он не один в этой пустоте.

И тут он наткнулся на призрака, который был другим.

Он не носился бесцельно. Он пульсировал на месте, сжимаясь и разжимаясь, как сердце. И его «материя» была не просто светом. Она была напряжённой. Пронизанной знакомым оттенком страха, но страха особого — страха потерять связь, быть навсегда забытым. Этот страх был настолько острым и человеческим, что Леонид остановился, потрясённый.

И в момент этой остановки, внутри пульсирующего сгустка, он увидел. Не образ. Вспышку. Мгновенную, ясную, как удар молнии в кромешной тьме. Последовательность символов. Его код. 7A3F-E8C1—04D9.

Он не понял. Он узнал. Это было как увидеть в зеркале внезапно проступившее собственное, давно забытое имя.

КОНТАКТ

Вера видела, как голубой сгусток (Артём) касается серебристой точки (код).

— Контакт! — крикнула она.

Леонид, потрясённый, инстинктивно потянулся к пульсирующему призраку, пытаясь «схватить» мелькнувший в нём образ.

Эхо где-то рядом, в тенях, издало звук, похожий на механический щелчок неодобрения.

Артём, вцепившись в паттерн, с нечеловеческим усилием воли сгенерировал ответ. Серебристая точка вспыхнула ярче, и от неё побежала новая последовательность: ГМН-7A3F-E8C1—04D9.

— Передаю ответ! — его голос был сдавленным, полным боли.

В призраке перед Леонидом код вспыхнул снова, но изменился. Прибавился префикс. ГМН. Это был не просто отзвук. Это был ответ. Кто-то не только увидел его камень, но и кинул его обратно, пометив.

На миг сквозь хаос Лимба протянулась тончайшая, дрожащая нить. Эта нить была не светом и не звуком. Она была фактом. Абсолютным, неопровержимым доказательством: «Я — Здесь — Ты — Там — И между нами есть Мост». В этом факте не было эмоций, которые могли бы исказить передачу. Была лишь чистая геометрия связи. И в этой геометрии, как в кристалле, на долю секунды преломилось и передалось на другой конец нечто большее. Не образ Веры, а паттерн её внимания — сфокусированная, острая, неумолимая воля, знакомую ему до боли. И его собственный ответный импульс нёс не слово «жив», а структуру состояния: «Форма — Нестабильна — Среда — Враждебна — Есть — Наблюдатель». Никаких слов. Только факт связи. Ты не один. Твоё послание получили. И сказали: «Мы — здесь».

Вера на экране видела, как по установившейся связи — тонкому серебристому каналу — вдруг побежали трещины. Из глубин шума, из самых тёмных участков оранжевой паутины, выползло нечто иное. Не хаос. Порядок. Абсолютный, ледяной, геометрический порядок. Чёрный, идеально ровный паттерн, похожий на решётку или фрактал, начал накладываться на серебристый канал, пытаясь его заглушить, перекрыть, стереть.

— Постороннее вмешательство! — заявил Наследник, и в его голосе впервые прозвучала тревога. — Неизвестный паттерн. Агрессивный. Подавляющий.

В Городе Леонид почувствовал не боль, а давление. Как будто пространство вокруг тонкой нити связи начало кристаллизоваться, сжиматься, становясь тяжёлым и враждебным. Со стороны Эха донёсся беззвучный, но ясный импульс: «Я же говорил. Шум привлекает не только друзей».

Он увидел, как по краям его восприятия, далеко в Лимбе, проплыла идеально чёрная, безмолвная сфера. Она не обращала на него внимания. Она «исправляла» искажение. Стирала аномалию.

РАЗРЫВ

У Артёма начались судороги. Его тело дёрнулось в кресле. На экранах ЭЭГ взметнулись красные пики.

— Разрыв! Сейчас! — закричала Вера. — Артём, «Родник»! «РОДНИК»!

Леонид увидел, как нить рвётся, рассыпаясь на искры. Чёрная решётка паттерна на мгновение заполнила всё, а затем исчезла. Призрак страха, бывший мостом, взорвался тихим светом и растворился. Осталась только пустота и гложущее чувство утраты только что обретённой нити.

Эхо материализовалось рядом.

— Поздравляю. Ты не только потратил силы. Ты ещё и осветил себя для уборщиков. Блестяще.

В камере воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым, хриплым дыханием Артёма и тревожными бипами мониторов. Связь была разорвана. На главном экране застыла запись последнего кадра: серебристый код, пронзённый чёрной геометрической решёткой.

Вера сорвала шлем. Её руки дрожали. Она подбежала к Артёму. У него из носа текла алая струйка крови, но глаза были открыты, в них плавала боль, шок и понимание.

— Мы нашли его, — прошептал он, с трудом выговаривая слова. — Это был он. Я чувствовал.

— Знаю, — коротко сказала Вера, уже вытирая ему кровь салфеткой. Её взгляд был прикован к застывшему на экране изображению. К двум сигнатурам. Коду Леонида. И чёрной, правильной, нечеловеческой решётке, которая пришла его оборвать.

Они установили связь. И тут же узнали, что канал прослушивается.

Война только что перестала быть абстракцией.

ПОСЛЕДСТВИЯ

Тишина в камере была густой, липкой, пропитанной запахом озона от перегруженной аппаратуры и сладковатым металлическим запахом крови. Артём сидел, откинувшись в кресле, с запрокинутой головой и холодным компрессом на переносице. Глаза его были закрыты, но веки подрагивали — он не спал, он перемалывал пережитое, пытаясь упаковать невыразимое в слова.

Вера стояла у главного терминала, не глядя на сырые данные. Её внимание было приковано к двум застывшим на экране объектам. Слева — увеличенный, сияющий паттерн кода: ГМН-7A3F-E8C1—04D9. Их метка, наложенная на его метку. Доказательство диалога. Справа — та самая «чёрная решётка». При ближайшем рассмотрении это была не просто решётка. Это был совершенный, бесконечно повторяющийся фрактальный узор, лишённый каких-либо сбоев или эмоций. Геометрия абсолютного порядка. Абсолютного безразличия.

— Наследник, предварительный анализ постороннего паттерна, — приказала она, голос звучал хрипло.

— Анализ выполнен, — немедленно откликнулся голос. — Структура не соответствует ни одному известному биологическому или технологическому протоколу нейровзаимодействия. Это не шум. Это алгоритм. Его функция — подавление. Автономный агент. Страж среды.

— Его функция — подавление, — продолжил Наследник. — Но не уничтожение. Обратите внимание на фазу вмешательства. Агент активировался не в момент установления контакта, а в момент передачи изменённого кода. Наша метка «ГМН». Он отреагировал не на сигнал как таковой. Он отреагировал на модификацию сигнала. На внесение новой информации в изолированную систему. Это поведение не стража. Это поведение изоляциониста. Его цель — не защита от вторжения извне. Его цель — сохранение внутренней чистоты системы от любых новых, непредсказуемых переменных.

— «Среды», — повторила Вера без выражения. — Ты имеешь в виду то место, где он.

— Да. Данные указывают, что контакт был установлен не через эфир и не через известные физические поля. Сигнал был спроецирован через пограничное состояние сознания Артёма, используя его мозг как ретранслятор. Вмешательство произошло с той же стороны. Агент реагировал не на нас. Он реагировал на несанкционированное соединение в своей сфере влияния.

Артём приоткрыл глаза. Они были воспалёнными, но ясными.

— Он не просто реагировал, — тихо сказал он. — Он чистил. Как антивирус. Находит заражённый файл — и удаляет. Или карантинит. Наш канал был заражённым файлом.

Вера кивнула. Аналогия была жуткой, но точной. Они не просто наткнулись на помеху. Они влезли в чужую охраняемую систему и спровоцировали срабатывание защиты.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, переводя на него взгляд.

— Как будто меня протащили сквозь бетономешалку, полную ржавых гвоздей, — откровенно ответил Артём. — Но связь есть. Не просто эхо. Ощущение направленности. Теперь я знаю, куда смотреть. И знаю, что там есть эта штука. — Он кивнул на чёрный фрактал. — Она холодная. В ней нет ничего живого. Только правило. Закон. И этот закон гласит: «Здесь не должно быть связи».

Вера откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. В голове складывалась новая, пугающая модель. Леонид не просто исчез в неком «месте». Он оказался внутри системы. Сложной, вероятно, разумной в каком-то нечеловеческом смысле, имеющей свои законы и защитные механизмы. И их попытка связаться была для этой системы угрозой целостности. Как вирус.

— Мы вскрыли линию фронта, — тихо произнесла она, больше для себя. — Не между нами и им. Между ним и тем, что его удерживает. Или что он пытается изучить.

— Он в ловушке? — спросил Артём.

— Или на задании, — возразила Вера. — Неважно. Важно, что контакт возможен. Но он опасен. И для нас, и для него. Каждый сеанс — это вспышка, которая привлекает внимание этих «чистильщиков».

Она открыла глаза и снова посмотрела на код. Их объединённый код. Мост, который можно построить, но по которому нельзя идти с фонарём.

— Наследник, — сказала она, и в её голосе зазвучала та самая стальная решимость, что вела её через «Эйдос». — Всё, что не связано с жизнеобеспечением пациентов, переводится на анализ этого чёрного паттерна. Ищи любые аналогии. В архивах «Палимпсеста», которые передал Свифт. В данных по ранним экспериментам Santex с искусственными нейросетями. Везде. Нам нужно понять его природу. Его слабые места. Артём, — она повернулась к нему, — ты — наш шлюз. Но теперь ты должен научиться не просто искать сигнал. Ты должен научиться отличать его сигнал от фона и маскироваться от этой решётки. Как партизан в лесу, который знает, где патрули.

Артём медленно кивнул. Страх в его глазах сменился сосредоточенностью.

— А что с ним? — спросил он, глядя на код Леонида. — Мы ему ответили. Он знает, что мы здесь. Что дальше?

Вера подошла к экрану и коснулась пальцем сияющей последовательности символов.

— Дальше мы делаем следующий шаг. Но осторожно. Если он в системе, то наш код — как записка, переброшенная через стену тюрьмы. Теперь нам нужно договориться о времени и месте, чтобы перебросить следующую. Не слова. Данные. Координаты. Предупреждения. — Она обернулась. — И параллельно мы выясняем, кто здесь, на Земле, строит стены той же тюрьмы. «Кайрос» и эта решётка они слишком похожи по духу. Бездушный порядок. Это не совпадение.

Она выключила главный экран. В камере стало темнее, лишь индикаторы приборов отсвечивали зелёным и красным в полумраке.

Операция «Ответный код» завершилась. Они установили связь. Они обнаружили угрозу.

Теперь начиналась настоящая работа.

— Всё. На сегодня хватит, — сказала Вера, помогая Артёму подняться. Он шатался, но стоял на ногах. — Иди, отдохни. Завтра мы начнём с анализа твоих субъективных ощущений. Каждый миг, каждый образ. Всё важно.

Дверь камеры закрылась за Артёмом, но её мягкий щелчок отозвался в тишине не сразу. Сначала донёсся глухой стук, а затем — приглушённое, сдавленное ругательство из коридора.

Вера рванулась к двери и распахнула её.

Артём стоял, прислонившись к противоположной стене. Он не упал, но его поза была неестественной, будто он забыл, как управлять собственным телом. Правая рука безвольно висела, пальцы левой судорожно впивались в штукатурку. Его лицо было искажено не болью, а чистой, животной растерянностью. Он смотрел на Веру широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас от того, что не мог

— Артём? — резко спросила Вера, подходя.

Он открыл рот. Из горла вырвался лишь хриплый, бессвязный звук. Он попытался снова, сжал кулаки, стиснул зубы — лицо налилось кровью от усилия. Наконец, вырвалось, сломано, по слогам, как у ребенка, учащегося говорить:

— Я не мо-гу сло-ва.

Афазия. Сенсорная, судя по панике в глазах. Он понимал её вопрос, но не мог собрать ответ.

Вера моментально оценила ситуацию. Никакой истерики. Её пальцы легли ему на запястье, проверяя пульс — частый, неровный.

— Всё в порядке. Это временно. Перегрузка зоны Вернике. Дыши. Не пытайся говорить. Кивни, если понимаешь меня.

Он кивнул, резко, отчаянно. Подумав про себя: «Ага, временно. Как всё хорошее».

— Хорошо. Сейчас дойдём до медпункта. Опирайся.

Дорога заняла пятнадцать мучительных минут. Артём шёл, спотыкаясь на ровном месте, его координация была нарушена. В свете люминесцентных ламп он щурился, как от удара. В палате, после укола мягкого седативного и ноотропа, он, наконец, смог выдавить несколько обрывков.

— Ре-шёт-ка — прошептал он, уставившись в потолок. — Во-р-та за-кры-ли Звук всё гром-че — Он потер виски, лицо искривила гримаса боли. — Го-ло-ва ра-зо-рвётся.

Вера сидела рядом, холодная и собранная снаружи, пока внутри всё сжималось в ледяной ком. Цена. Они только что узнали её размер. Контакт выжег в его нейронных путях короткое замыкание. Он не просто устал. Он был повреждён.

— Ты сделал невозможное, — тихо, но чётко сказала она, глядя ему прямо в глаза, чтобы он читал по губам, если слух повреждён. — Ты проложил путь. Теперь тебе нужно восстановиться. Спи. Врач рядом. Я здесь.

Когда его дыхание выровнялось и веки сомкнулись, Вера вышла в коридор. Её ждала Анна Викторовна, лицо её было серьёзным.

— Энцефалография показывает локальные микроспазмы в левой височной и теменной долях. Ничего необратимого, но это как ожог. Нужно время. Дней пять, не меньше. Полный покой. Никаких стимуляций.

— Обеспечьте, — коротко бросила Вера. — И, Анна Викторовна никому. Это последствие экспериментальной терапии по протоколу «Дельта». Всё остальное — врачебная тайна.

Она вернулась в свою камеру-лабораторию. Тишина теперь была иной. Она была куплена. Ценой в несколько дней ясного сознания её лучшего оператора. Ценой в его боль и страх.

Она подошла к небольшому сейфу в стене, ввела код. Внутри, на чёрном бархате, лежал треснувший Камертон. Она не стала его доставать. Она просто смотрела.

Ты послал код, — думала она, глядя на потускневший кристалл. — Мы ответили. Дверь приоткрылась. И теперь мы видим, что по ту сторону стоит не только ты. Что ж, Леонид. Похоже, твоя война ещё не закончилась. И теперь она и наша.

Она захлопнула сейф. Тихий щелчок замка прозвучал в пустой камере как точка, поставленная в конце первого параграфа новой, страшной и необходимой главы. Щелчок отзвучал. И в наступившей тишине её сознание, отточенное годами поиска паттернов, выдало последнее, самое страшное сопоставление. Она мысленно наложила фрактальную решётку «стража» на упрощённые, «очищенные» нейронные сети «Скрипача» из файла. Архитектура была разной, но принцип — тот же. Удаление сложности. Подавление связей. Стремление к статичному, предсказуемому, безопасному порядку.

«Кайрос» на Земле. «Стражи» в системе, где застрял Леонид.

Это была не война на два фронта. Это была одна и та же война, просто ведущаяся на разных уровнях реальности. И если «Кайрос» был лишь симптомом, бледной тенью этого принципа в её мире, то что или кто был его источником — там?

ГЛАВА 4. КАРТЫ И ТЕНИ.

ГЕОМЕТРИЯ ХОЛОДА

Возвращение в Крипту не было отдыхом. Это было падение в колодец, где дно оказалось холоднее и твёрже, чем прежде. Леонид — вернее, тот сгусток осознания, что всё ещё отчаянно цеплялся за имя «Леонид», — едва пересёк границу Лимба, как его временная форма, собранная наспех после контакта, начала рассыпаться. Не от усталости. От инфекции.

Свет, из которого он лепил подобие рук, плеч, головы, вдруг застывал. Не гас, а кристаллизовался, превращаясь на мгновение в идеальные, мёртвые геометрические фигуры — шестигранники, кубы, отрезки прямых линий. Это длилось доли секунды, но каждый раз сопровождалось ощущением внутреннего разрыва. Как будто в ткань его воли вплетались чужие, железные нити, стягивая его в прагматичный, безжизненный узел. Это был отзвук того паттерна. Чёрной решётки, оборвавшей связь.

Он рухнул (сместился вниз с потерей контроля) у подножия самой большой чёрной глыбы в своей Крипте. Его форма погасла, оставив лишь слабое свечение, пульсирующее в такт чему-то, похожему на паническую аритмию несуществующего сердца.

Из тени глыбы материализовалось Эхо. Оно не приблизилось. Оно просто заняло позицию наблюдателя, его гладкое, безликое «лицо» было повёрнуто в сторону светящейся аномалии, которой был Леонид.

— Интересно, — прозвучал бесстрастный голос. — Контакт с нестабильной проекцией привёл не к обмену данными, а к заражению. Ты принял в свою структуру чужеродный алгоритм. Закон, который отрицает саму возможность твоего существования. Поэтично.

— За ткнись, — мысль Леонида была обрывком, лишённым даже силы. Он пытался сосредоточиться на чём-то простом. На ощущении. На том, что не было геометрией. На памяти о чём? О боли? Да. О боли было проще.

Он вызвал в воображении (в том единственном месте, где оно ещё работало) жгучую, знакомую до спазмов боль — ту самую, что годами прожигала его изнутри, когда он чувствовал чужое отчаяние. Свой дар. Своё проклятие.

И — о чудо — геометрические спазмы отступили. На миг. Свет снова стал мягким, дрожащим, живым. Ценой призыва самой мучительной части себя самого.

— Ты используешь травму как щит, — констатировало Эхо. В его голосе не было ни восхищения, ни осуждения. Констатация факта, как у патологоанатома. — Неэффективно. Энергозатратно. Травма — это незавершённый процесс. Она потребляет ресурсы, которые можно было направить на адаптацию.

— Она я, — выдавил Леонид. Это был не аргумент. Это было кредо. Травма — не болезнь. Это неотрепетированная роль. А он был теперь только этим — актёром, застрявшим в одной, мучительной, незавершённой сцене. И эта сцена была единственным, что мешало ему превратиться в идеальный, безжизненный кристалл.

Он заставил свечение подняться, снова начал собирать форму. На этот раз — не человеческий силуэт. Это требовало слишком много сил. Он собрал нечто простое: светящуюся сферу, в центре которой пульсировала точка его сознания. Минимализм. Но даже эту сферу время от времени прошивали вспышки геометризации, заставляя её сплющиваться в эллипсоид или вытягиваться в цилиндр.

Но собрать — не значило обрести покой. Каждая вспышка геометризации была теперь не просто болью, а диагностическим сигналом. Как компас иглой, его «инфекция» указывала на источник. Холод тянул не просто в сторону — он тянул вниз, к некоему фундаментальному низу этого мира. Леонид понял: он не просто заражён. Он привязан. Как маяк к скале. И эта привязь могла стать его гибелью или его нитью Ариадны.

— Что это было? — спросил он, обращаясь скорее к самому себе, но Эхо, как всегда, приняло вызов.

— Агент. Функция. Страж системы, в которую ты погружён. Её цель — стабильность. Твой контакт, твой «диалог» — это нестабильность. Аномалия. Поэтому он был подавлен. Ты стал свидетелем работы иммунитета. — Пауза. — Только этот иммунитет не защищает жизнь. Он защищает порядок. Самый простой из возможных.

Мысли, чужие и одновременно свои, пронеслись в нём. Он посмотрел (направил внимание) на шрамы на стенах Крипты — те самые геометрические разрезы, за которыми зияло Ничто. Это была работа таких же чужаков. Они не уничтожали. Они упрощали. Стирали сложное, ветвистое, противоречивое, оставляя чистый, плоский, предсказуемый узор. Вечный покой совершенного нуля.