Комитет сожалений

Вес тишины

Комната была белая, как кость, и такая же тихая. Стены не гудели, пол не дрожал, воздух не пах ни озоном, ни пылью, ничем. Только белизной и тишиной, которая давила на уши, пока не начинало казаться, что слышишь собственный пульс. Артур знал этот звук. Он слышал его каждое утро, когда входил в операторскую. Пульс был медленным, ровным, как метроном, отсчитывающий время до старта. Чужое время. Всегда чужое.

Он положил руки на панель. Металл был холодным, как хирургический инструмент. Кнопки — матовые, черные, без надписей. Никаких лампочек, никаких рычагов. Только гладкая поверхность и узкая прорезь для идентификационной карты. Артур достал свою — белую, без имени, только с номером — и вставил в щель. Машина проснулась беззвучно, просто в воздухе появилось легкое мерцание, как над асфальтом в жаркий день. Экран перед ним оставался серым, нейтральным, ждущим.

За спиной открылась дверь. Артур не обернулся. Он знал, кто это, по шагам — быстрым, нервным, сбивающимся с ритма. Так ходят люди, которые заплатили слишком много за то, что, возможно, их убьет.

— Мистер Коул? — голос был женским, высоким, но с хрипотцой, как будто его обладательница много курила или плакала.

— Проходите, — сказал Артур, не оборачиваясь. — Садитесь в кресло.

Кресло было единственным предметом в комнате, кроме панели управления, — тяжелое, кожаное, с подголовником и подставками для рук, похожее на зубоврачебное. Артур иногда думал, что сходство не случайно. Люди приходили сюда, чтобы вырвать боль, а боль, как гнилой зуб, держится крепко.

Женщина села. Артур повернулся. Ей было около сорока, может, чуть больше. Темные волосы собраны в тугой пучок, лицо бледное, с резкими чертами — нос острый, скулы высокие. Глаза серые, глубоко посаженные, и в них стояло то выражение, которое Артур научился распознавать за годы работы: человек уже там. Еще не подключен к машине, еще сидит в этом кресле, в этой комнате, но мысленно уже скользит по коридорам собственного прошлого, открывает двери, за которыми притаилось то, что он хочет увидеть.

— Имя? — спросил Артур.

— Маргарет Холт.

— Дату вы знаете. Место тоже.

— Да.

— Заказ оформлен на просмотр события с ограниченной глубиной резкости. Объект в фокусе — мужчина, тридцать два года. Коррекция по идентификатору «Альфа-семь». Верно?

— Верно.

Артур кивнул и снова повернулся к панели. Он ввел параметры — дату, координаты, глубину. Машина тихо гудела, переваривая информацию. Маргарет Холт смотрела в серый экран так, будто на нем уже разворачивалась сцена, которую она ждала двадцать лет.

— Правила вам известны, — сказал Артур, не спрашивая, а утверждая. — Вы не можете вмешиваться. Вы не можете говорить с теми, кого видите. Вы не можете прикасаться к предметам. Вы — точка наблюдения, и ничего больше. Машина не позволит вам нарушить протокол. Любая попытка — и сеанс будет прерван. Деньги не возвращаются.

— Я понимаю.

— Вы также понимаете, что увиденное может не совпадать с вашими воспоминаниями. Человеческая память — плохой архив. Она редактирует, стирает, приукрашивает. То, что вы увидите, — объективная реальность. Она может быть хуже, чем вы помните. Или лучше. Но она будет правдой. Той правдой, которую вы не сможете забыть.

Женщина молчала. Ее руки лежали на подлокотниках, пальцы чуть подрагивали, но лицо оставалось спокойным — застывшим, как у человека, который научился не показывать страх.

— Вы готовы? — спросил Артур.

— Да.

Он нажал клавишу. Экран вспыхнул, и по нему поползли строки данных — координаты временного сдвига, стабилизация поля, захват якорной точки. Артур проверил показатели. Все было в норме. Поле держалось ровно, без флуктуаций. Хороший день. Иногда, когда магнитные бури или дождь, поле дрожало, и картинка получалась рваной, как старая кинопленка. Но сегодня небо было ясным, и машина работала чисто.

— Сейчас вы закроете глаза, — сказал Артур. — Когда откроете, будете там.

Она закрыла глаза. Ресницы дрогнули и замерли. Артур нажал активацию. Тихий щелчок — и воздух в комнате сгустился, стал плотным, как вода. Женщина вздохнула глубоко, грудью, и замерла. Ее сознание ушло.

На экране появилась картинка. Артур увидел комнату — небольшую, залитую желтым электрическим светом. Старомодные обои в мелкий цветочек, книжный шкаф у стены, диван с потертой обивкой, на столике — пепельница, полная окурков. Дешевые сигареты, подумал Артур. По запаху он не мог определить — запаха машина не передавала, — но он знал такие пепельницы. Видел их сотни раз. Люди прошлого много курили. Они вообще много делали такого, что теперь казалось странным.

В комнате были двое. Мужчина сидел на диване, облокотившись на спинку, и курил. Ему было лет тридцать, как и указано в заказе, — светлые волосы, широкие плечи, лицо, которое можно было бы назвать красивым, если бы не выражение: смесь скуки и скрытого раздражения. Он стряхивал пепел мимо пепельницы, на ковер, и каждый раз чуть улыбался, будто это была маленькая месть ковру, или женщине, которая этот ковер выбирала.

Женщина стояла у окна, спиной к нему. Маргарет Холт двадцатилетней давности. Артур видел ее лицо: напряженное, с плотно сжатыми губами и глазами, которые не умели плакать, но уже разучились смеяться. Летнее платье в горошек, волосы распущены — тонкие, мышиного цвета. Она смотрела в окно на улицу, где смеркалось и зажигались фонари.

— Ты опять, — сказала она. Голос был тихим, но в нем уже звенела та струна, которая предвещает ссору.

— Что опять? — мужчина затянулся и выпустил дым кольцами.

— Ты знаешь что.

— Не знаю.

— Ты обещал, что сегодня будешь дома. Что мы пойдем к моей матери вместе. Я ее не видела полгода, она болеет, ты знаешь.

— Твоя мать болеет последние десять лет, — сказал он ровно. — Это не болезнь, это характер.

Женщина резко обернулась. В глазах блеснуло что-то острое, беспомощное.

— Ты был с ней?

— С кем?

— Не притворяйся. Я знаю. Мне сказали.

Мужчина вздохнул, затушил сигарету и встал. Он был высоким, на голову выше ее. Подошел к окну, встал рядом, но не коснулся.

— Кто сказал?

— Неважно.

— Мне важно. Кто из твоих подруг решил, что имеет право лезть в мою жизнь?

— В нашу жизнь, — поправила она. — Это наша жизнь, Дэвид. Или уже нет?

Артур смотрел на экран. Теперь женщина в кресле — настоящая Маргарет, не та, из прошлого — дышала чаще. Датчики показывали учащение пульса, легкий всплеск кортизола. Она видела это. Видела себя и его, видела комнату, в которой, вероятно, не была с тех самых пор, и каждое слово било ее, как пуля — с запозданием, потому что тогда она не знала, чем все кончится, а теперь знала.

— Ты слишком драматизируешь, — сказал Дэвид. Он смотрел в окно, мимо ее отражения. — У меня были дела. Я встречался с партнером. Если тебе кто-то что-то нашептал, это их проблемы, не мои.

— Ты врешь.

— Проверь мой телефон. Хочешь? Проверь карманы. Проверь все, что хочешь. Ты все равно не поверишь, что бы я ни сказал.

Маргарет из прошлого молчала. В ее позе — ссутуленные плечи, опущенные руки, голова чуть набок — была та особая усталость, которая приходит не после работы, а после лет, прожитых не с тем человеком. Артур видел это часто. Люди жили годами, не замечая, как между ними вырастает стена, а потом удивлялись, что не могут докричаться.

— Я больше так не могу, — сказала она наконец. — Я ухожу.

— Куда? — спросил он без интереса.

— К матери. Поживу у нее. Мне нужно подумать.

— Думай сколько хочешь. — Он пожал плечами и отошел к столу, где лежали ключи от машины. — Мне нужно отъехать. Вернусь поздно.

— Ты даже не попытаешься меня остановить?

— А ты хочешь, чтобы я тебя останавливал? — он обернулся в дверях и посмотрел на нее долгим, холодным взглядом. — Ты взрослая женщина, Маргарет. Если хочешь уйти — уходи. Я не держу.

Артур услышал, как женщина в кресле издала короткий, сдавленный вздох. На экране хлопнула входная дверь. Маргарет из прошлого осталась одна. Она стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, на рассыпанный по ковру пепел, на смятую подушку дивана, и лицо ее медленно, очень медленно, как маска, которую снимают по миллиметру, начало трескаться. Первая слеза скатилась по щеке. За ней вторая. Она не вытирала их, просто стояла и плакала беззвучно, как плачут те, кто давно разучился жалеть себя вслух.

Потом она прошла в спальню, открыла шкаф и достала чемодан. Старый, коричневый, с потертыми углами. Начала складывать вещи — аккуратно, методично, как будто этот порядок был последним, что она могла контролировать. Белье, платья, косметичка. В спальне, на тумбочке, стояла фотография — маленькая, в деревянной рамке. Снимок мальчика лет пяти. Маргарет взяла ее, долго смотрела, потом прижала к груди и убрала в чемодан, завернув в свитер.

Артур знал, что будет дальше. В заказе была пометка: «Основное событие не является целью сеанса. Клиент предупрежден, что событие будет находиться в периферийной зоне наблюдения». Это означало, что Маргарет заказала просмотр момента ссоры, но машина покажет и все, что происходило в радиусе ста метров. А происходило вот что.

Мальчик. Тот самый, с фотографии. Он был в соседней комнате — маленькой, с игрушками на полу и незастеленной кроватью. Он сидел на подоконнике у открытого окна и смотрел вниз. Пятый этаж. Балкона в квартире не было, только широкие подоконники и низкие окна старой постройки. Мальчик был босой, в пижаме с мишками. Он держал в руках бумажный самолетик и целился им в небо. Наверное, хотел запустить так, чтобы долетел до звезд. Дети всегда так думают.

Маргарет из прошлого собирала чемодан и не слышала, как мальчик открыл окно. Она не слышала, как он засмеялся чему-то своему, как встал на цыпочки, чтобы бросить самолетик повыше. Не слышала, как скрипнул старый деревянный карниз.

Артур смотрел на экран. Он знал, что последует дальше. Знал с самого начала, как только увидел пометку в заказе. Такие вещи он вычислял мгновенно — за годы работы он научился читать заказы, как врач читает анализы. «Периферийное событие с участием несовершеннолетнего», «потенциально травматический контент», «клиент подписал освобождение от ответственности». Бюрократические формулы, за которыми всегда стояло одно: чья-то смерть.

Мальчик качнулся вперед. Самолетик выпорхнул из его руки и полетел — красиво, плавно, как настоящий. Мальчик потянулся за ним, потерял равновесие, и его тело скользнуло вниз, в темноту, исчезло из кадра так быстро, что камера не успела сфокусироваться. Тишина. Долгая, пустая тишина. Секунда. Две. Пять.

Потом крик. Женский крик, страшный, животный. Маргарет выбежала в коридор, за ней — хлопанье дверей, топот соседей, чей-то голос: «Скорую! Звоните в скорую!» Лица смазаны, движения судорожные. Маргарет бежит вниз по лестнице, падает, поднимается, бежит снова. Босая, в том самом платье в горошек, с растрепанными волосами. Ее лицо — белая маска ужаса.

Артур нажал остановку. Экран замер. Женщина в кресле открыла глаза. Она была бледна как полотно, но не плакала. Просто сидела и смотрела перед собой в серую пустоту остановленного кадра. Ее руки вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки.

— Достаточно? — спросил Артур.

— Нет. — Голос был хриплым, сухим. — Я хочу увидеть еще раз.

— Это стандартный сеанс. Повторный просмотр оплачивается отдельно.

— Я знаю. У меня есть средства. Включите.

Артур помедлил. Инструкция предписывала выполнять требования клиента в рамках оплаченного времени. Но инструкция не говорила, что он должен чувствовать, когда человек просит снова и снова смотреть на то, как умирает его ребенок. Он включил. Экран ожил.

На этот раз он смотрел внимательнее. Не на мальчика — на мать. На то, как она собирала чемодан. На ее лицо, когда раздался шум из соседней комнаты. Она слышала. Она определенно слышала — мальчик что-то сказал, кажется, позвал ее: «Мама, смотри, самолетик!» — но она не обернулась. Она продолжала складывать свитер, очень аккуратно, уголок к уголку. Потом был скрип карниза, глухой стук, тишина. И только потом — ее крик.

Когда сеанс закончился и женщина ушла — прямая, как струна, с сухими глазами и чеком на повторный сеанс в кармане, — Артур остался один. Он выключил машину, и комната снова стала белой и тихой. Пылинки висели в воздухе неподвижно. За окном операторской не было ничего — ни улицы, ни деревьев, только матовое стекло, за которым угадывался серый свет. Комитет не любил окон. Окна отвлекают, говорил начальник. Оператор должен быть сосредоточен на прошлом, а не на настоящем.

Артур сел в кресло — не то, для клиентов, а свое, старое, продавленное, которое он притащил сюда из дома десять лет назад. Достал термос, налил кофе в жестяную кружку. Кофе был горьким, но горячим. Он пил его медленно, чувствуя, как по телу разливается тепло.

Перед ним на столе лежала стопка бланков — отчеты о сеансах. Он взял верхний. «Клиент: Маргарет Холт. Дата сеанса: 14 октября. Просмотренный период: 19:42-20:17, 17 июля. Содержание: бытовой конфликт. Периферийное событие: несчастный случай с летальным исходом». Дальше шли графы: «Эмоциональное состояние клиента во время сеанса» — он написал «критическое»; «Рекомендации» — «рекомендовано психологическое сопровождение»; «Примечания оператора» — «клиент запросил повторный сеанс».

Он дописал еще одну строку, которую не требовала никакая форма, просто потому, что ему нужно было где-то оставить эту мысль: «Она слышала его, но не обернулась».

Потом он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. За десять лет он видел столько чужого прошлого, что иногда ему казалось, что его собственное состоит из обрывков чужих воспоминаний, как одеяло, сшитое из лоскутов. Ссоры, измены, расставания, первые поцелуи, последние слова, смерти. Много смертей. Комитет не занимался аттракционами — никто не платил огромные деньги, чтобы посмотреть на день своего рождения или свадьбу. Люди платили за боль. За то, чтобы увидеть момент, который сломал их жизнь, и понять, можно ли было что-то исправить.

Ответ был всегда один и тот же. Нельзя.

Артур открыл глаза и посмотрел на часы. Пятнадцать сорок три. Через семнадцать минут должен прийти следующий клиент. Мужчина, сорок пять лет, заказ на просмотр разговора с умирающим отцом. Хочет узнать, простил ли его отец перед смертью или ушел, проклиная сына. Классика. Артур сделал еще глоток кофе и принялся заполнять следующий бланк.

Он помнил свой первый сеанс. Тогда он еще верил, что делает что-то важное. Что правда — это лекарство. Что люди имеют право знать. Он сидел за этой же панелью, молодой, с горящими глазами, и вел в прошлое пожилую женщину, которая хотела увидеть своего мужа, погибшего на войне сорок лет назад. Она не искала виноватых, не хотела ничего доказывать — просто хотела увидеть его живым еще раз. Он помнил, как она плакала, когда сеанс закончился, и говорила: «Спасибо. Теперь я знаю, что он улыбался, когда уходил».

Тогда это казалось чудом. Теперь Артур знал, что чудес не бывает. Бывает только разная степень отчаяния. И те, кто улыбается после сеанса, — редкое исключение. Остальные уходят с пустыми лицами, унося в себе правду, которая не лечит, а жжет.

В дверь постучали. Условный стук — три коротких, пауза, еще один. Артур встал, одернул халат, поставил кружку на стол.

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась, и вошел мужчина. Высокий, худой, с залысинами и усталыми глазами. Костюм дорогой, но мятый. Он мял в руках шляпу — старомодную, фетровую, каких Артур не видел уже много лет. Наверное, наследство от отца.

— Мистер Коул? — спросил мужчина.

— Проходите. Садитесь в кресло.

— Меня зовут...

— Не нужно, — прервал его Артур. — Ваше имя есть в заказе. Я знаю, зачем вы здесь. Давайте начнем.

Мужчина кивнул и сел. Его руки дрожали, когда он клал шляпу на колени. Артур вставил карту, ввел параметры. Новый сеанс. Новое прошлое. Новая боль.

Он нажал клавишу, и машина проснулась.

Темные комнаты

Артур жил в квартире, которая была слишком велика для одного человека. Три комнаты, кухня, длинный коридор с книжными полками, где книги стояли плотными рядами, как солдаты, которых давно не вызывали в бой. Он купил эту квартиру десять лет назад, когда только устроился в Комитет и думал, что жизнь обретает форму. Тогда ему казалось, что большие комнаты и высокие потолки — это пространство для будущего. Для семьи, для гостей, для воскресных обедов и детского смеха. Теперь он знал, что пространство не заполняется само. Оно только напоминает о пустоте.

Он вернулся домой поздно, как всегда по средам. Среда была тяжелым днем — четыре сеанса подряд, и каждый требовал больше, чем просто технической работы. Требовал присутствия. Того, что начальник называл «эмоциональным сопровождением», а сам Артур — «нести чужую боль, пока клиент смотрит кино». Он снял ботинки у двери, поставил их ровно, носками к стене, и прошел на кухню.

Кухня была самой маленькой комнатой в квартире, но именно здесь он проводил большую часть времени. Узкое помещение с окном во двор-колодец, куда солнце заглядывало только утром, и то на час. Газовая плита старого образца, которую он никогда не менял, потому что она работала, а менять то, что работает, — это суета. Холодильник гудел ровно и низко. На столе — чистая скатерть в синюю клетку, соль в стеклянной солонке, перечница в виде деревянного гриба, которую он купил на блошином рынке много лет назад, когда еще находил в таких вещах очарование.

Артур поставил чайник. Вода зашумела, набирая тепло, и этот звук был единственным живым звуком в квартире, если не считать его собственного дыхания. Он оперся о край стола и стал смотреть в темное окно, где отражалось его лицо — бледное, с резкими тенями под глазами, с глубокими складками у рта. Ему было сорок семь, но выглядел он старше. Люди в Комитете старели быстро. Работа с прошлым съедала настоящее, как кислота.

Чайник закипел. Артур заварил чай — черный, крепкий, без сахара, — сел за стол и достал из внутреннего кармана блокнот. Маленький, в кожаном переплете, с пожелтевшими страницами. Он вел его уже много лет, с самого первого сеанса, записывал туда то, что видел. Не отчеты — для отчетов были бланки. Скорее, разговоры с самим собой. Мысли, которые нельзя было сказать вслух.

Он открыл чистую страницу и написал: «Маргарет Холт. Сеанс первый. 14 октября. Ссора из-за измены. Мальчик. Пятый этаж. Она слышала и не обернулась. Что такое вина — действие или его отсутствие?»

Часы на стене — старые, с маятником, доставшиеся от деда — пробили одиннадцать. Артур закрыл блокнот и откинулся на спинку стула. Он не любил эту квартиру по ночам. Днем еще можно было притвориться, что тишина — это покой, но ночью она становилась густой, вязкой, как кисель, в котором вязнут мысли. Он часто думал, что квартира помнит всех, кто мог бы здесь жить, но не живет, и мстит ему за это тишиной.

Завтра была пятница. В пятницу у него было два сеанса — утренний и дневной. Один из них — новый клиент, заказ принят только вчера, что случалось редко: обычно Комитет рассматривал заявки неделями. Этот был с пометкой «срочно», и Артура это насторожило. Срочные заказы — всегда неприятности. Слишком много эмоций, слишком мало времени на подготовку, слишком высокая плата, а значит — слишком большая боль.

Он лег спать, не раздеваясь, просто снял рубашку и бросил на стул. Сон пришел не сразу. Перед глазами стояла Маргарет Холт — та, из прошлого, — и ее спина, когда она складывала свитер уголок к уголку, не оборачиваясь на голос сына. Артур думал о том, что сказал бы ей, если бы мог. Но он не мог. Оператор не имеет права говорить с клиентом о содержании сеанса. Он — техник, проводник, зеркало. Зеркало не комментирует отражение.

Утром его разбудил дождь. Он барабанил по жестяному отливу за окном, мелкий и частый, как дробь. Артур встал, умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Лицо было чужим — утреннее лицо человека, который не помнит своих снов, но помнит, что они были тяжелыми. Он побрился медленно, чувствуя, как лезвие скользит по коже, оставляя гладкие полосы. Потом надел чистую рубашку, темные брюки, халат — операторы не носили форму, но белый халат был традицией, которую никто не отменял. Он придавал работе медицинский оттенок, а это успокаивало клиентов. Люди охотнее доверяли тому, что напоминало больницу. В больнице спасают.

До Комитета было двадцать минут пешком. Артур не пользовался транспортом — ходьба помогала думать. Улицы были мокрыми после дождя, лужи блестели в сером утреннем свете. Прохожие спешили по своим делам, кутались в плащи, прятали лица под зонтами. Обычный город, обычные люди, обычная жизнь. Артур шел сквозь них, как сквозь туман, и думал о том, что у каждого из этих людей есть прошлое. У каждого — дверь, которую они хотели бы открыть или, наоборот, запереть навсегда.

Здание Комитета стояло в стороне от главных улиц — серое, пятиэтажное, без вывески. Только номер дома на фасаде и тяжелая дубовая дверь с кодовым замком. Никто из посторонних не знал, что находится внутри. Для соседей это была какая-то контора, может быть, архив, может быть, страховая компания. Комитет не нуждался в рекламе. Клиенты находили его сами — через слухи, через рекомендации, через отчаяние, которое, как вода, всегда находит трещину.

Артур набрал код, вошел, кивнул охраннику — пожилому человеку с лицом отставного военного — и поднялся на третий этаж. Коридор был длинным и пустым, с линолеумом, потертым до серой основы. Лампы дневного света гудели. Из-за закрытых дверей не доносилось ни звука — операторские были звукоизолированы. Артур подошел к своей двери — номер семь, без таблички, — открыл и вошел.

В операторской было холодно. Кондиционер работал на полную мощность, как всегда по утрам. Машина тихо гудела в режиме ожидания, экран был серым. Артур включил свет, проверил показатели — давление поля в норме, калибровка не сбита. Все было готово к работе. Он сел за стол и открыл папку с заказами на сегодня.

Первый — мужчина, шестьдесят лет. Заказ: «Просмотр события: 12 августа, 09:15, перекресток улиц Садовой и Мира. Дорожно-транспортное происшествие с участием клиента и велосипедиста». Артур пробежал глазами анкету. Мужчина сбил подростка на велосипеде двадцать лет назад. Подросток выжил, но остался инвалидом. Мужчина не был виноват формально — ехал на зеленый, велосипедист выскочил на красный. Но двадцать лет он не мог спать. Ему нужно было увидеть еще раз. Убедиться, что он ничего не мог сделать. Или наоборот — понять, что мог.

Второй заказ был новым. Тот самый, с пометкой «срочно». Артур открыл папку и прочитал. Заказчик: не указан. Оплачено анонимно, через третьих лиц. Событие: «Просмотр периода: 3 июня, 16:00-16:30, частный дом по адресу: улица Вязов, 12. Объект в фокусе — девочка, 8 лет. Периферийное событие: падение с лестницы». Артур замер.

Он перечитал еще раз. Девочка восьми лет. Падение с лестницы. Анонимный заказ. Третьи лица. Срочно. Все это складывалось в картину, которая ему не нравилась.

Он отложил папку и подошел к окну. Матовое стекло не позволяло видеть улицу, только серые тени прохожих, размытые, как акварель в воде. Он стоял и думал. За десять лет он видел много странных заказов. Люди хотели увидеть, как их предавали, как их любили, как их бросали. Они хотели знать, что сказал умирающий отец в последнюю минуту, что шептала жена, уходя к другому, куда смотрел сын за секунду до выстрела. Но анонимные заказы были редкостью. Люди, которые платили за просмотр чужого прошлого, обычно имели на это право — юридическое, моральное, кровное. Комитет проверял. Комитет был строг.

Но этот заказ прошел проверку. Это означало, что у заказчика есть связь с объектом. Прямая или косвенная — неважно. Важно было то, что кто-то хотел увидеть, как восьмилетняя девочка падает с лестницы, и не хотел, чтобы об этом знали.

Артур вернулся к столу. В дверь постучали — три коротких, пауза, один. Условный стук клиента. Артур закрыл папку с анонимным заказом, убрал ее в ящик и сказал:— Войдите.