Крылья над Рейвенхоллом. Книга 1: Между светом и тьмой.

Она поднялась. Прошла — три шага, четыре — к окну. Пол леденил ступни. Воздух в комнате был холодным, но лицо у Элизы горело, и медальон на груди горел, и во всём этом холодном, тёмном, спящем доме было только два тёплых пятна — её пылающее лицо и медальон у неё на груди.

Она подошла к окну. Взялась за холодную раму. И, задержав дыхание, посмотрела вниз, в сад.

Сад тонул в предрассветном сумраке — серый, размытый, чёрные скелеты клёнов, спутанные заросли, старая кованая скамья, покосившаяся у дорожки. Всё неподвижно. Всё мертво. Дождь оставил на траве и камнях блестящую плёнку влаги, в которой едва-едва отражалось мутное небо.

Никого.

В саду не было никого.

Элиза стояла у окна, вглядываясь в каждую тень, в каждый куст, в каждый чёрный провал между деревьями, — и не находила ничего. Пусто. Она уже почти позволила себе выдохнуть, почти убедила себя, что стук ей примерещился, что это ветер, ветка, старый дом, разыгравшееся после кошмара воображение, —

— когда заметила.

Внизу, прямо под её окном, на мокрой земле клумбы, куда не ступала ничья нога с тех пор, как они приехали, — были следы.

Отпечатки ботинок. Крупных. Чётких. Они шли от дальней стены сада — оттуда, из тьмы, от леса, — прямо к дому, к стене под её окном. И там останавливались. Двумя параллельными вмятинами в размокшей земле. Носками к дому.

Тот, кто их оставил, стоял здесь. Прямо под её окном. Но как он ушёл?

Следов, ведущих обратно, не было.Ни одного. Следы обрывались у стены, будто человек, стоявший под окном Элизы, не отступил в сад, не вернулся к лесу, а просто исчез. Растворился.

Медальон на груди пульсировал теплом — ровно, живо, в такт её колотящемуся сердцу.

И где-то далеко, в центре города, на холме, в тумане — глухо, гулко, торжественно — соборные часы начали бить. Элиза считала удары, не понимая, зачем считает, чувствуя только, как каждый из них отдаётся у неё под рёбрами.

Один. Два. Три.

Она стояла у окна, босая, дрожащая, сжимая горячий медальон в кулаке, и смотрела вниз, на следы, которые приходили — и не уходили.

Четыре. Пять.

Здесь что-то не так, — думала она, и мысль эта была странно спокойной, странно ясной, как бывает ясно только в самые страшные минуты. Со мной что-то не так. С этим домом. С этим городом. С этим сном, который больше не сон.

Шесть.

Бабушка знала. Бабушка что-то знала — и оставила мне это.

Семь.

Она разжала кулак и посмотрела на медальон. Два крыла — светлое и тёмное — тускло блеснули. И между ними маленький камень, в котором — она могла бы поклясться — дрожал, разгораясь и угасая, слабый золотистый огонёк. Как будто внутри камня кто-то дышал.

Восемь. Девять.

«Я так долго тебя искал».

Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Часы смолкли.

Тишина накрыла дом, сад, город, лес — всё разом, ватная, глухая, ждущая тишина. И в этой тишине Элиза Грей, восемнадцати лет от роду, стояла у окна в чужой комнате, которая теперь была её комнатой, в чужом доме, который теперь был её домом, — и впервые в жизни отчётливо, всем существом, до дрожи в коленях понимала:

сон закончился.

Но что-то другое, более пугающее — только начиналось.

Она не стала ложиться. Просто села в старое кресло у окна — то самое, повёрнутое к саду и лесу, в котором, должно быть, сиживала бабушка Маргарет длинными бессонными ночами, глядя туда же, куда сейчас смотрела Элиза, — и подтянула колени к груди, и осталась так, сжимая тёплый медальон в ладони.

Внизу спала мать, которая ничего не знала или не хотела знать.

Наверху, в комнате мёртвой женщины, не спала её дочь, которая пока не знала ничего — но очень, очень скоро должна была узнать всё.

А за окном, в мокром саду, у самой стены дома, под затягивающимся туманом медленно расплывались, теряя очертания, два отпечатка ног.

Носками к дому.