Атомная бомба в кармане
Но я прав. Я знаю это. Через десять, через двадцать лет, когда армии цифровизуются до предела, когда дроны станут главным оружием, а связь — главной мишенью, тогда они вспомнят. И будет поздно. Потому что тот, кто придет к финишу первым, продиктует правила.
Я хочу, чтобы мы были первыми. Не чтобы убивать. Чтобы останавливать войну, не начиная ядерного апокалипсиса.
Может, я наивный. Но мне кажется, это важно».
Он закрыл тетрадь. За окном горели огни вечерней Москвы.
В коридоре слышались шаги. Малешко вдруг почувствовал, что за ним кто-то наблюдает.
На следующее утро в парижском отеле Hôtel Edouard 7 Paris Opéra, расположенном в двух шагах от площади Оперы, уборщица меняла белье в номере, где накануне арестовали Сергея Петрова.
Женщина средних лет, устроившаяся сюда тремя неделями ранее по заданию иранской разведки, действовала быстро и профессионально. Она проверила всевозможные тайники — в вентиляционной решетке, за плинтусом, под подоконником. Флешка лежала там, где ее оставил Петров.
Через три дня флешка была в Тегеране.
В подземной лаборатории под городом Кум пятеро инженеров склонились над экраном.
Профессор Резаи, седой мужчина с глазами, которые видели слишком много, открыл файлы на защищенном терминале. Рядом стояли четверо — лучшие выпускники Тегеранского университета, прошедшие стажировку в Китае и Северной Корее.
— Смотрите, — сказал Резаи, выводя на экран первую схему. — Это спиральный взрывомагнитный генератор. Русские считали его еще в 2006-м. Тогда они опережали всех лет на десять-пятнадцать.
— А почему не сделали?
— Генералы сказали: «Есть атомная бомба». Им не нужна была тихая война. Им нужна была громкая победа.
Резаи усмехнулся.
— Глупцы. Атомная бомба это оружие прошлого, она нам не нужна. А это... это можно положить чемодан, привезти куда угодно и взорвать без единой вспышки. Противник даже не поймет, что случилось.
Он перелистнул страницу.
— Посмотрите на расчеты изоляции. 0.5-0.6 миллиметра. Если сделать тоньше — пробьет. Если толще — упадет мощность. Русский инженер посчитал идеально. Нам осталось только повторить.
Молодой инженер, тот, что стоял ближе всех, поднял руку:
— А если мы добавим китайские накопители? Те, что от Betavolt?
Резаи улыбнулся — впервые за долгое время.
— Тогда мы сделаем это лучше, чем русские. У них война сегодняшняя. А мы будем готовиться к войне завтрашней. Компактно, мощно, незаметно, — атомную бомбу в кармане.
Он встал, прошелся по лаборатории.
— Через полгода у нас будут первые прототипы. Через год — серия. А через два — мы покажем миру, что значит настоящая тишина.
Глава 2: 2007–2010. Тень над Снежинском
После того памятного заседания в Москве жизнь Малешко изменилась незаметно, но необратимо.
Малешко вернулся в Снежинск с ощущением, что его жизнь разделилась на «до» и «после». Раньше он был просто ученым. Теперь стал фигурой в чужой игре. И выйти из этой игры нельзя.
Первое время он ждал звонка. Но неделя сменялась неделей, телефон молчал, и Андрей почти убедил себя, что всё это — игра воображения. Ну заинтересовались, ну поговорили — и забыли. Таких, как он, в оборонке тысячи.
2007 год прошел относительно спокойно. Малешко работал над текущими проектами, писал статьи, ездил на конференции. Иногда он ловил себя на том, что оглядывается на улице. Иногда замечал машины, которые ехали следом слишком долго. Но постепенно паранойя отпускала. Может, показалось?
Только Градов смотрел иначе.
— Не забыли, — сказал он как-то в январе, когда они сидели в институтской столовой над остывшим чаем. — Такие люди просто так не приходят. Они ждут. Присматриваются. Проверяют.
— Кого проверяют? Меня?
— И тебя тоже. Ты теперь фигура. Не для генералов, нет. Для тех, кто смотрит на шаг вперед.
Малешко тогда не придал значения. Работа затянула — расчеты, испытания, отчеты. Жизнь вошла в привычную колею.
Но в марте случилось первое странное событие.
Вернувшись вечером домой, Андрей обнаружил, что в кабинете переложены бумаги. Не пропало ничего — он специально проверил. Но листы на столе лежали иначе. Папки в шкафу стояли не по порядку. Кто-то явно заходил.
— Ты здесь убиралась? — спросил он жену.
— Нет, а что?
— Да так, показалось.
Он не стал рассказывать. Сказал жене — Лене — что сам переложил бумаги, что засиделся допоздна. Она посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Только спросила:
— Ты будешь ужинать?
— Не хочу.
— А надо, — она поставила перед ним тарелку с остывшими уже пельменями. — Хочешь за страну думать — думай. Но на пустой желудок эти мысли, Андрей, знаешь, какие? Черные.
Он усмехнулся, взял вилку. Она села напротив, подперла подбородок рукой.
— Ты бы видел себя со стороны, — сказала тихо. — Идешь по улице — оглядываешься. Как зверь в клетке. А ведь мы здесь, в Снежинске, может, и вправду как в клетке. Только я не знаю, кто снаружи.
— Я тоже не знаю, — ответил он честно.
— Ну и ладно, — она встала, убрала со стола. — Не знаешь — значит, придумаем. Главное, чтобы дома ты не оглядывался. Дома — я.
Но через месяц история с бумагами повторилась. И еще через два.
Тогда Малешко поставил в кабинете простейшую ловушку — нитку, незаметно приклеенную к ящику стола. Вернувшись, обнаружил нитку порванной.
— Андрей Викторович, — сказал он своему отражению в темном окне, — вас кто-то пасет.
В 2008 году в Снежинск приехала комиссия из Москвы. Обычная проверка, формальная — таких было много. Но среди проверяющих Малешко вдруг узнал одного из тех двоих штатских, что сидели в углу на том самом заседании.
Тот подошел сам. Без улыбки, но без враждебности.
— Здравствуйте, Андрей Викторович. Не ожидали?
— Честно? Решил, вы забыли.
— Мы ничего не забываем. И людей не бросаем. Давайте прогуляемся?
Они вышли на улицу. Снежинск в апреле — город контрастов. С одной стороны — строгие заборы, КПП, запретные зоны. С другой — озеро Синара, чистое, спокойное, с первыми проталинами у берега.
— Красиво у вас, — заметил штатский. — Тишина. Покой. Но вы же понимаете, что за этой тишиной идет охота?
— За мной? — Малешко усмехнулся. — Я простой инженер. Таких сотни.
— Вы — не сотни. Вы — тот, кто считает правильно. А правильные расчеты стоят дорого. Очень дорого. Знаете, сколько на Западе готовы заплатить за ваши спирали?
Малешко пожал плечами.
— Не знаю и знать не хочу.
— И правильно. Но другие хотят. Мы зафиксировали несколько попыток подхода к вашим коллегам. Через интернет, через командировки, через подставных лиц. Пока безуспешно. Но это пока.
— Вы хотите сказать, что меня...
— Мы хотим сказать, что вы в зоне риска. Не паникуйте, это обычная практика. Будете ездить за границу — предупреждайте. Если увидите что-то подозрительное — сообщайте. И пожалуйста, не берите подарки от незнакомых людей. Звучит смешно, но иногда именно так и вербуют.
Штатский протянул визитку. На ней — только номер телефона.
— Запомните этот номер. Если что — звоните в любое время. Даже если просто покажется.
2009 год прошел относительно спокойно. Малешко работал над новыми проектами, ездил на конференции, защитил докторскую. Но ощущение, что за ним наблюдают, не отпускало. Иногда он ловил себя на том, что оглядывается на улице. Иногда замечал машины, которые ехали следом слишком долго.
Он не знал, паранойя это или реальность. Но номер из визитки запомнил.
А в 2010 году случилось то, что заставило его поверить окончательно.
Малешко командировали в Екатеринбург на научный семинар. Обычное дело — пара дней, доклад, обсуждения, обмен опытом. Малешко даже обрадовался — проветриться, вырваться из закрытого города.
Семинар проходил в Уральском федеральном университете. Народу было много — профессора, аспиранты, студенты. Малешко отсидел утренние доклады, выступил со своим, отвечал на вопросы. Все как обычно.
В перерыве к нему подошел молодой человек. Лет двадцати пяти, в очках, с вежливой улыбкой. Представился аспирантом из Москвы, назвался Михаилом. Начал задавать вопросы по теме доклада. Вопросы были грамотные, глубокие, с пониманием предмета.
Малешко внутренне напрягся. Слишком грамотные. Слишком глубокие. Для обычного аспиранта, который только начинает, — слишком.
— А вы где учились? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— В Бауманке, — ответил молодой человек. — Сейчас пишу диссертацию по смежной тематике. Ваши работы, Андрей Викторович, я давно читаю. Очень сильные.
— Спасибо.
— А вообще, знаете, ваши работы на Западе очень ценят. Я переписываюсь с коллегами из Стэнфорда, они говорят, что ваши подходы к сжатию магнитного поля уникальны. У них ничего подобного нет.
— Переписываетесь? — насторожился Малешко.
— Ну да, наука интернациональна. Кстати, если хотите, могу свести вас с ними. Они были бы счастливы пообщаться.
Малешко вспомнил визитку с номером.
— Спасибо, не надо. Мне своих контактов хватает.
— Зря, — молодой человек не унимался. — Там такие перспективы! Финансирование, публикации в топ-журналах, признание. Вы же талант, Андрей Викторович, а здесь вас никто не ценит. А там — лаборатории, гранты, свобода. Подумайте.
Малешко почувствовал, как внутри закипает злость.
— Послушайте, молодой человек, — сказал он жестко. — Я не знаю, кто вы и на кого работаете. Может, вы просто любопытный студент. А может — нет. Но если вы еще раз заговорите со мной о «там», я позвоню куда следует. Понятно?
Молодой человек побледнел, извинился и исчез в толпе.
Вечером Малешко набрал тот самый номер.
— Слушаю, — ответил знакомый голос.
— Это Малешко. Тут сегодня... один аспирант... предлагал связать меня со Стэнфордом.
— Опишите его.
Малешко описал. На том конце помолчали.
— Андрей Викторович, никакой это не аспирант. Это известный нам человек. Работает на одну западную структуру. Мы давно за ним следим. Вы всё правильно сделали.
— А если бы я согласился?
— Тогда мы сейчас говорили бы по-другому. В другом месте. Спасибо за звонок. И будьте осторожны. Они не отстанут.
Малешко положил трубку и долго смотрел в окно. За стеклом горели огни Екатеринбурга. Где-то там, в этих огнях, ходили люди, для которых наука была не поиском истины, а инструментом охоты. И он, инженер из закрытого города, стал их дичью.
Вернувшись в Снежинск, Малешко заперся в кабинете и открыл свой старый дневник. Записи 2006 года — тогда, после Москвы, он еще верил, что его услышат. Теперь, четыре года спустя, он понимал: услышали не те.
Он написал:
«Сегодня я окончательно понял одну вещь. Они приходят не за правдой. Они приходят за технологией. За тем, что можно продать, украсть, использовать. Генералы думают о войне. Шпионы думают о том, кто будет воевать. А мы, инженеры, думаем о том, как сделать так, чтобы воевать не пришлось. Но кому это нужно?»
Тем временем в Снежинске происходили события, о которых Малешко не знал.
Николай, молодой лаборант из его группы, возвращался домой поздним вечером. У подъезда его ждал незнакомец.
— Николай Петрович? Минуту внимания.
— Кто вы?
— Друг. Садитесь в машину, поговорим.
Николай колебался. Машина была дорогая, иномарка, не из тех, что ездят по Снежинску, но сел. В машине было темно, лица водителя не разглядеть.
— Мы знаем, что вы работаете с Малешко. Знаем, что проект засекречен. Но знаем и то, что платят вам копейки. А могли бы платить миллионы.
— Вы предлагаете...
— Мы ничего не предлагаем. Мы просто сообщаем: если у вас будут интересные материалы — мы готовы их купить. Хорошо купить. Подумайте.
Николай вышел из машины на ватных ногах. Дома он не спал всю ночь. Перед глазами стояли цифры — зарплата, долги, кредит на квартиру, больная мать. И предложение, от которого у любого закружится голова. А утром он пошел к Малешко и всё рассказал.
— Молодец, — сказал Малешко. — Я позвоню куда надо.
Малешко, узнав об этом, долго сидел в кабинете, глядя на озеро. Потом записал в дневнике:
«Они охотятся не только на меня. На всех, кто рядом. Значит, дело серьезное. Значит, я действительно что-то значу. А значит, надо работать еще лучше. И быть еще осторожнее»
Он закрыл тетрадь и посмотрел на фотографию на стене — озеро Синара, тихое, спокойное, вечное.
— Ладно, — сказал он вслух. — Будем работать дальше. Если уж меня пасут, значит, я что-то значу.
Вечером Николая вызвали в ФСБ. Беседа была долгая, но без последствий. Ему выдали новый телефон и велели докладывать о любых подозрительных контактах.
— Вы теперь наш человек, — сказали ему на прощание. — Не бойтесь. Мы рядом.
Николай вышел из здания ФСБ поздно вечером. Ноги не держали. Он сел на скамейку у подъезда, захотелось курить — хотя не курил уже пять лет.
«Вы теперь наш человек», — сказали ему.
Он сжал в кармане новый телефон. Тяжелый, неудобный, чужой.
Дома мать уже спала. Он прошел на кухню, сел, уставился в стену. Мысли крутились, как в замедленной съемке.
Он не предатель. Он пришел и всё рассказал. Но почему-то чувствовал себя предателем. Перед Малешко — за то, что вообще сел в ту машину. Перед собой — за то, что колебался.
«Если у вас будут интересные материалы — мы готовы их купить».
Он не передал ничего. Но он колебался. Этой ночью, когда сидел на кухне и смотрел на телефон, который мог бы решить все проблемы, — он колебался.
И теперь они знают, что он колебался. И свои знают, что он колебался. И Малешко, наверное, догадывается.
Перед сном он посмотрел на старый телефон — тот, который был до ФСБ. Простой, дешевый, свой. Положил в ящик стола. Достал новый. Положил на тумбочку у кровати.
Всю ночь он смотрел на него и не мог заснуть.
А мать спала в соседней комнате. Спокойно. Не зная ничего.
Через неделю позвонил Градов.
— Андрей, зайди. Разговор есть.
В кабинете профессора, кроме него самого сидел тот самый штатский, что гулял с Малешко у озера.
— Садись, — кивнул Градов. — Товарищ из Москвы привез интересные новости. Про твою разработку.
Штатский развернул на столе карту и какие-то схемы.
— Андрей Викторович, мы провели анализ. Ваши расчеты по воздействию на ЛЭП — они абсолютно верны. Мы моделировали ситуацию. Если взорвать компактный генератор рядом с магистральной линией в нужном месте, токи в проводах действительно достигнут десятков тысяч ампер. Трансформаторы на подстанциях выйдут из строя за секунды.
Он помолчал.
— И это не просто теория. Мы знаем, что в США и Китае ведутся аналогичные работы. Программа CHAMP у американцев уже близка к испытаниям. Если они успеют первыми...
Малешко перевел взгляд на Градова. Профессор молчал.
— Я хочу услышать, что вы скажете, — продолжил штатский. — Готовы ли вы возглавить проект? Не просто расчеты на бумаге, а реальное изделие. С финансированием, с людьми, с грифом «совершенно секретно». Работать будете здесь, в Снежинске, но под нашим контролем.
— А генералы? — спросил Малешко. — Они же сказали: «Есть атомная бомба».
— Генералы готовятся к войне, которую знают. Мы к войне, которая будет. И в этой войне побеждает тот, кто умеет гасить свет, не зажигая ядерного огня.
Штатский положил на стол тонкую папку с гербовой печатью.
— Здесь всё. Бюджет, штатное расписание, сроки. Проект засекречен полностью. Даже название — просто «Объект 2510». Никаких упоминаний ЭМИ в открытых документах. Вы согласны?
Малешко посмотрел на папку. Потом на фотографию озера за окном. Потом на Градова.
— А вы? — спросил он профессора.
— Я слишком стар для таких игр, — усмехнулся Градов. — Но тебя благословляю. Ты это заслужил. Иди и делай. А я буду пить чай и радоваться, что у меня был такой ученик.
— Только запомни, Андрей, — Градов вдруг стал серьезным, лицо его потемнело. — Я благословляю тебя не потому, что разлюбил тишину. А потому, что в шестьдесят втором, на Кубе, я понял: лучше пусть оружие, которое не убивает, будет у тех, кто боится его применить. Чем у тех, кто не боится ничего.
Малешко протянул руку к папке.
— Я согласен.
Штатский кивнул, и впервые за все время на его лице появилось подобие улыбки.
— Поздравляю, Андрей Викторович. Теперь вы не просто инженер. Вы — человек, от которого зависит, проснется ли завтра страна противника со светом или без.
Он встал, пожал руку и вышел.
Градов посмотрел на Малешко долгим взглядом. Взгляд этот был тяжелым — смесь гордости, тревоги и какой-то старческой мудрости.
— Знаешь, в чем главная трагедия изобретателя? — спросил он. — Трагедия изобретателя, Андрей, — он усмехнулся, — в том, что он всегда наивный дурак. Думает: «Я сейчас сделаю, и мир станет лучше». А мир берет его игрушку и ставит на танк. Всегда так было. И будет. Потому что мир так устроен. Ты создаешь машину, которая облегчит труд, а ее ставят на танк. Ты придумываешь способ передавать энергию без проводов, а из него делают пушку. Твое оружие... оно не убивает людей. Но оно делает их беспомощными.
— Я помню, — тихо ответил Малешко. — Не убивать, а обезоруживать. Я этого не забыл.
— Ну-ну, — профессор похлопал его по плечу. — Иди работай. И помни: настоящая война начинается не когда стреляют пушки. А когда гасят свет. И тебе теперь решать, как долго этот свет будет гореть.
Глава 3: 2011–2014. Проект «Алабуга» и мировой контекст
Подписывая документы о неразглашении, Малешко еще не представлял, во что ввязывается. Папка, которую оставил штатский, оказалась лишь вершиной айсберга. За ней тянулись километры коридоров, десятки кабинетов, сотни людей, о существовании которых он даже не подозревал.
Проект, получивший неофициальное название «Алабуга», курировался концерном «Радиоэлектронные технологии» (КРЭТ) — структурой, о которой Малешко раньше только слышал. Теперь он оказался внутри.
Название было прикрытием. В открытых источниках «Алабугу» связывали с лазерным оружием — громким, понятным, пугающим. На самом деле за этим ширмой шла совсем другая разработка. Тихая. И оттого ещё более страшная.
Первое совещание проходило в Москве, в здании, где не было вывесок. Только номер на двери и табличка «Посторонним вход воспрещен». Малешко пропустили через три кордона охраны, проверили документы, телефон оставил в ячейке. В комнате собрались человек двадцать — инженеры, физики, военные, несколько человек в штатском, чьих должностей Малешко так и не узнал.
— Товарищи, — начал ведущий, представившийся просто - руководитель проекта Иван Иванович. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить программу, которая определит облик армии через десять лет. Речь идет об электромагнитном оружии. Не ядерном. Не термоядерном. Компактном, точном, эффективном.
На экране появилась схема, которую Малешко узнал сразу — его собственные расчеты 2006 года. Кто-то перерисовал их, добавил новые обозначения, но суть осталась той же.
— Это работа нашего коллеги из Снежинска, — продолжил Иван Иванович, кивнув в сторону Малешко. — Четыре года назад он пытался убедить военных в перспективности этого направления. Его не услышали. Сейчас — услышали. Потому что мир изменился.
Следующий слайд показал карту мира с множеством красных точек.
— За последние два года мы зафиксировали более пятидесяти публикаций по теме ЭМИ в открытой печати. Китай, США, Германия, Франция, Израиль. Все ведут разработки. У американцев — программа CHAMP. В 2012 году они обещают показать действующий прототип. Китайцы не отстают. Если мы проспим этот поезд, через десять лет наши армии станут мишенями.
Малешко сидел и слушал. То, о чем он мечтал годами, вдруг становилось реальностью. Но радости почему-то не было. Слишком много людей в штатском, слишком много запертых дверей, слишком много секретов.
Работа закипела. Малешко мотался между Снежинском, Москвой и закрытым полигоном, расположенным где-то в степи за Самарой. Место называлось просто «объект 221» — ни города, ни поселка, только несколько казарм, лабораторный корпус и бетонные ангары в голой степи. Градов остался в институте, но регулярно звонил, интересовался делами.
— Как оно там, на передовой? — спрашивал профессор.
— Работаем, — коротко отвечал Малешко.
Он не мог рассказать подробности — подписка о неразглашении была железной. Даже жене пришлось объяснить, что командировки теперь будут частыми и долгими, а вопросов задавать не надо. Она только вздохнула — за эти годы привыкла.
В 2012 году пришла новость, которую ждали: американцы объявили об успешных испытаниях CHAMP. Беспилотная ракета с ЭМИ-генератором пролетела над зданием, имитирующим командный пункт, и вывела из строя всю электронику внутри. Без взрыва, без огня, без разрушений. Просто пролетела — и все умерло.
На совещании в КРЭТ Иван Иванович был мрачен.
— Они нас опережают. У нас есть теория, есть расчеты, есть лабораторные образцы. У них — летающая ракета. Разрыв — года три-четыре. Будем наверстывать.
Малешко вспомнил свой разговор с генералом в 2006-м. «Через десять лет ваши танки станут мишенями». Срок сокращался.
В 2013 году случился прорыв.
В ту ночь Малешко не мог уснуть. Третий час лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где плясали тени от проезжающих машин. Жена давно дышала ровно, а в голове крутилось одно и то же: генератору нужно внешнее питание. Конденсаторы, батареи, источники тока. Все это громоздкое, тяжелое, заметное.
А если без них?
Мысль пришла внезапно — и он сел на кровати, как ужаленный. Сердце колотилось, перед глазами стояла схема — магнит внутри катушки, ударная волна разрушает домены, ток...
— Андрей? — Лена приподнялась на локте, щурясь в темноте. — Что случилось?
— Ничего. Спи.
— Опять придумал что-то? — в голосе не было удивления. Только усталая покорность.
— Придумал.
Она вздохнула, села, накинула халат.
— Чай поставить?
— Я в кабинет...
— В кабинет, — кивнула она. — Знаю. Я принесу. Только не сиди до утра, ладно? У тебя сердце не железное, как твои спирали.
На столе валялся неодимовый магнит — маленький, серебристый кубик, который он использовал как пресс-папье. Малешко взял его в руку, повертел. Потом рядом положил катушку медного провода — самодельную, намотанную еще в студенчестве.
Ударная волна деформирует магнит. Резкое изменение поля создает ток.
Он лихорадочно набросал схему. Магнит внутри катушки. Взрывчатка вокруг. Детонация — ударная волна проходит через магнит — поле схлопывается — катушка дает импульс.
Никаких батарей. Никаких конденсаторов. Просто взрыв, магнит и провод.
Через десять минут в кабинет вошла Лена с двумя кружками. Поставила на край стола, где не было бумаг, и села в кресло напротив — то самое, где обычно сидел Градов, когда приходил в гости.
— Рассказывай, — сказала просто.
Он поднял на нее глаза, удивленный. Никогда раньше она не просила рассказать. Терпела, ждала, но не просила.
— Это секрет, — ответил он. — Ты же знаешь.
— Знаю, — она отхлебнула чай. — Я не про формулы. Я про то, зачем. Ты, когда придумываешь что-то, у тебя лицо... светлое, что ли. А последнее время — темное. Я хочу знать, зачем ты это делаешь. Не для отчета. Для меня.
Малешко помолчал. Потом сказал тихо:
— Чтобы не убивать. Чтобы можно было остановить войну, не убивая.
Лена долго смотрела на него. Потом поставила кружку, подошла, обняла со спины, уткнулась лицом в плечо.
— Дурачок ты мой, — сказала она. — Нельзя остановить войну, не убивая. Но если кто и сможет — то ты. Только обещай мне одно.
— Что?
— Не стань железным сам. Твои спирали — это одно. А ты — человек. Помни об этом.
Он кивнул, не оборачиваясь. А она постояла еще немного и вышла, тихо прикрыв дверь.
Малешко считал до пяти утра. Когда за окном начало светать, он откинулся на спинку кресла и понял, что улыбается. Цифры сходились. Ток получался небольшой — килоамперы, не сотни килоампер. Но этого хватало, чтобы запустить основной генератор.
— Запал, — сказал он вслух. — Я придумал запал.
Он посмотрел на магнит, все еще лежащий на столе. Обычный магнит, каких миллионы. И вдруг почувствовал странное, почти мистическое благоговение. Эта маленькая штука, если все получится, сможет запустить цепь, которая выключит свет в целой стране.
Телефон зазвонил неожиданно — ранний звонок, такие бывают только по очень важным делам. Малешко вздрогнул, снял трубку.
— С добрым утром, Андрей Викторович, — сказал знакомый голос. — Не спится?
Малешко посмотрел на исписанные листы, на магнит, на озеро за окном, где только начинал разгораться рассвет.