Заметки увядающей розы

Глава 3. Сквозь стекло веков

Сознание возвращается медленно, как вода, втекающая в пустой сосуд.

Сначала – звуки. Ритмичный цокот копыт, скрип колес, чей-то далекий голос, распевающий песню на непонятном языке. Потом – запахи. Свежее сено, лошадиный пот, кожаная обивка и... цветы? Полевые, сладкие, густые – такого она не чувствовала никогда. Запах не выхлопных газов, не мокрого асфальта, а настоящей, живой земли.

Потом – ощущение тела. Что-то жесткое под спиной, тряска, от которой закладывает уши. И ткань. Много ткани. Тяжелой, плотной, непривычной.

Адель открывает глаза.

Над ней – деревянный потолок. Низкий, сводчатый, с темными балками. Она лежит на чем-то вроде лавки, застеленной тканью с вышивкой. Вокруг – стены, обитые… Нет, это карета. Она в карете.

Паника приходит не сразу. Сначала – ступор. Мозг лихорадочно перебирает варианты: сон, розыгрыш, съемки кино, галлюцинации. Адель садится резко, ударяется головой о низкий потолок, вскрикивает – и этот вскрик звучит чужим, испуганным.

На ней платье. Не ее домашние штаны и растянутый свитер, а настоящее платье – длинное, тяжелое, из плотной ткани темно-зеленого цвета, с длинными рукавами и кружевными манжетами. Подол усыпан мелкими вышитыми цветами, лиф туго зашнурован, и дышать непривычно – корсет? Она трогает себя за талию, чувствует жесткие косточки под тканью. Волосы распущены по плечам, но на голове что-то есть – она поднимает руку, нащупывает маленькую шапочку, расшитую бисером.

– Что за... – шепчет Адель.

Карету трясет, она хватается за край лавки, чтобы не упасть. Через маленькое мутное застеклённое окошко льется солнечный свет. Настоящий, яркий, золотистый, какой бывает только в конце лета. Не серый, не тусклый, а живой.

Адель подползает к окну, выглядывает. И замирает. За окном – поля. Бескрайние, зеленые, уходящие до самого горизонта. Высокая трава колышется под ветром, как живая, и в ней – миллионы цветов: желтых, синих, красных. Она никогда не видела столько цветов сразу. Над ними кружат птицы – не голуби, не вороны, а какие-то другие, с длинными хвостами, сверкающие в лучах солнца. Вдали – лес, темный, таинственный, а над ним – чистое синее небо. Такое небо бывает только в детстве, в воспоминаниях, во снах.

Адель смотрит и не верит.

Где серая многоэтажка? Где дорога с вечными пробками? Где этот дурацкий балкон с видом на соседний дом?

Карета едет по дороге, мощенной камнем, но камни старые, неровные, между ними пробивается трава. Встречных почти нет – только вдалеке видна телега, запряженная лошадью, и фигура крестьянина в холщовой рубахе.

– Это сон, – говорит Адель вслух. Голос звучит глухо, как в вате. – Это просто очень странный сон.

Она щипает себя за руку. Больно. Очень больно. Сны такими не бывают.

Страх накатывает волной, холодной и липкой. Ей хочется закричать, забиться в угол, закрыть глаза и проснуться. Но кричать нельзя – вдруг кто-то услышит? Вдруг это не сон? Вдруг она сошла с ума?

Адель сжимается в комок на лавке, обхватив колени руками (насколько позволяет пышная юбка), и пытается дышать ровно. Глубокий вдох – выдох. Еще. Еще…

Спокойно. Надо понять, что произошло. Вчера она легла спать, сжимая в руке лепесток розы. Загадочное сообщение, старуха на лавочке, странная брошь на тумбочке... А потом – пустота. И вот это.

Брошь! Она машинально хватается за шею, за ворот платья. Пальцы нащупывают что-то твердое под тканью. Она достает – та самая брошь с янтарем и розой внутри. Висит на тонкой цепочке, которую Адель раньше не видела. Значит, это не сон. Брошь с ней.

Карета вдруг замедляет ход, и снаружи раздаются голоса. Адель вздрагивает, прячет брошь обратно за ворот, лихорадочно оглядывается. Что делать? Что говорить? Кто эти люди?

Дверца кареты открывается, и в проеме появляется лицо. Женское, молодое, с живыми карими глазами и румяными щеками. На женщине – простой чепец и грубое платье из некрашеной ткани.

– Барышня очнулась? – говорит она с явным облегчением. Акцент странный, слова знакомые, но выговор непривычный, певучий. – А мы уж думали, не разбудить вас. Третьи сутки едем, вы всё спите да спите. Госпожа велела будить, если к полудню не очнетесь. А вот и полдень.

Адель смотрит на нее, открыв рот. Третьи сутки? Она спала трое суток?

– Я... где? – выдавливает она, и голос срывается.

– В карете, барышня, – женщина улыбается, но в глазах мелькает беспокойство. – Едем в столицу. Госпожа велела передать, что, как очнетесь, чтоб к ней перешли. Она в первой карете. Подождать вас?

Адель судорожно соображает. Какая госпожа? Какая столица? Она не знает никакой госпожи. Но сказать это – значит выдать себя. А кто знает, как здесь относятся к сумасшедшим?

– Да... да, подожди, – говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я сейчас. Только... приведу себя в порядок.

Женщина кивает и исчезает. Адель остается одна, прижимая руки к груди, где под тканью греет брошь. Сердце колотится где-то в горле.

Она смотрит в окно. Поля, цветы, солнце. Небо такое синее, что глазам больно. Где-то поют птицы. Это не похоже на безумие. Безумие – это когда страшно и плохо, а здесь... Здесь красиво. Невероятно красиво.

Адель проводит руками по платью, ощупывает ткань, разглядывает вышивку – ручная работа, тонкая, сложная. Кто она здесь? Почему ее везут в столицу? И самое главное – как ей вернуться?

Ответов нет.

Карета трогается снова, но через несколько минут останавливается. Дверца открывается, и та же женщина подает руку:

– Прошу, барышня. Госпожа ждет.

Адель выходит наружу, и в первое мгновение у нее подкашиваются ноги. Воздух! Он пахнет так, будто она никогда не дышала по-настоящему. Медом, цветами, травами, свободой. Солнце греет плечи, ветер треплет волосы, подол платья шелестит по траве. Она стоит у обочины дороги, а перед ней – целый мир. Настоящий, живой, цветной.

Рядом стоит вторая карета, богаче, с гербом на дверце. Из нее выходит женщина – высокая, статная, в темно-синем платье с серебряным шитьем. Лицо властное, но не злое, глаза внимательные, изучающие. По годам – около сорока, может, чуть больше. Она смотрит на Адель так, будто видит насквозь.

– Наконец-то, – говорит она голосом, не терпящим возражений. – Я уж думала, ты до самой столицы проспишь. Иди сюда, дитя. Дай посмотрю на тебя.

Адель подходит, чувствуя себя неуклюжей в этом тяжелом платье. Женщина берет ее за подбородок, поворачивает лицо к свету, разглядывает, как лошадь на ярмарке.

– Бледная, – заключает она. – Но это поправимо. В столице откормим. Помнишь ли ты, кто я?

Адель холодеет. Ловушка.

– Я... – начинает она, но женщина вдруг усмехается.

– Вижу, память отшибло совсем. Тетка я твоя, дальняя, по материнской линии. Графиня Воронцова. Ты мне писала, просила приютить, пока при дворе не устроишься. Писала?

Адель кивает, хотя понятия не имеет, что за письма.

– Ну вот. Две недели добиралась, пока гонца нашла. Чудо, что жива осталась, – графиня качает головой. – Ладно, потом расспросишь. Садись в мою карету, вместе поедем. Через час въезжаем в столицу.

Она берет Адель под руку и ведет к своей карете. Та роскошнее – внутри мягкие подушки, бархатные сиденья, даже маленький столик с фруктами. Адель садится, чувствуя себя совершенно потерянной. Графиня усаживается напротив, приказывает кучеру трогать.

Карета катится дальше, а Адель смотрит в окно, не в силах оторваться. Поля сменяются перелесками, потом – деревни. Маленькие деревянные домики с соломенными крышами, грязные дороги, босые дети, бегающие за курами. Бедность. Настоящая, неприкрытая бедность. Женщины в лохмотьях полощут белье в речке, мужики с мрачными лицами пилят дрова. И рядом – поля, на которых работают люди, согнувшись в три погибели.

Графиня перехватывает ее взгляд.

– Смотришь? – спрашивает она спокойно. – Страшно? А ты думала, откуда золото на наших платьях берется? С их пота и крови. Такая жизнь, дитя. Не мы первые, не мы последние.

Адель молчит. В ее сером мире бедность была другой – скрытой за стенами панельных многоэтажек, за грязными подъездами, за равнодушными лицами в метро. Здесь она открытая, громкая, вонючая. И от этого еще страшнее.

– Не бойся, – графиня чуть смягчается. – При дворе ты такого не увидишь. Там только красота да лоск. А если и увидишь – не показывай вида. Здесь так принято: убожество – за забором, а в гостиной – только розы и улыбки.

Адель сглатывает ком в горле.

– Тетушка, – решается она спросить. – А как меня зовут? Я... я правда ничего не помню.

Графиня смотрит пристально, долго, будто решает, верить или нет.

– Адель, – говорит она наконец. – Аделина Сергеевна. Дочь моей двоюродной сестры, что в провинции жила. Сирота ты, дитя. Отец помер, когда малюткой была, матушка – год назад. Вот ты и решила счастья поискать в столице. Похвально. Только запомни: здесь, при дворе, твоя забывчивость – опасность. Люди здесь злые, как псы. Учуют слабость – разорвут. Поэтому слушай меня и делай, как скажу. Договорились?

Адель кивает. Графиня удовлетворенно откидывается на подушки.

За окном проплывают новые деревни, потом пошли городские окраины – лачуги, мастерские, дым кузниц. А потом, за поворотом, открылась столица.

Адель ахает.

Город раскинулся на холмах. Над ним возвышаются шпили соборов, золотые купола церквей, башни дворцов. Стены – белокаменные, мощные, с бойницами. Ворота распахнуты, через них въезжают и выезжают повозки, всадники, пешие. Шум, гам, крики зазывал, мычание коров, блеяние овец – все смешивается в один огромный живой гул.

Карета въезжает в город, и Адель приникает к окну. Улицы узкие, мощеные булыжником, грязноватые – по краям навоз, солома, объедки. Но дома! Каменные, деревянные, в два, в три этажа, с резными наличниками, с черепичными крышами, с вывесками лавок. Люди – толпы людей! Кто в богатых кафтанах, кто в лохмотьях, кто в ярких платках. Торговцы выкрикивают цены, женщины в чепцах выбирают ткань, дети играют с камнями, собаки лают. И над всем этим – солнце, чистое небо и запахи. Пирожков, цветов, навоза, дегтя, меда – всего сразу.

Графиня смотрит на Адель с легкой усмешкой.

– Нравится?

– Я... я никогда такого не видела, – шепчет Адель.

– Еще увидишь. Это только въезд. А вот и дворец.

Карета поворачивает на широкую улицу, и впереди, за площадью, открывается он. Императорский дворец – белокаменный, с золотыми воротами, с колоннами, со статуями на крыше. Он сияет на солнце, как огромный драгоценный камень. Перед ним – площадь, заполненная народом, но карету пропускают, стража в блестящих кирасах почтительно расступается.

Адель смотрит и не верит. Неужели она здесь? Неужели это все – настоящее?

Карета въезжает во внутренний двор. Здесь чище, тише. Слуги сбегаются помогать. Графиня выходит, подает руку Адель.

– Добро пожаловать, дитя. Теперь ты при дворе. Смотри в оба, слушай в оба, а рот держи на замке. Идем.

Адель ступает на мраморные ступени дворца. Внутри прохладно, пахнет воском и цветами. Высокие потолки, расписанные фресками, люстры с сотнями свечей, зеркала в золотых рамах, ковры, статуи. Она чувствует себя муравьем, попавшим в шкатулку с драгоценностями.

Графиня ведет ее по коридорам, мимо нарядных дам и кавалеров. Они с любопытством оглядываются, шепчутся. Адель слышит обрывки:

– ...новая? Откуда?..

– ...провинциалка, видно по платью...

– ...а ничего, миленькая...

– ...племянница графини...

Адель старается держать спину прямо, как учила мать когда-то, в другой жизни. «Не сутулься, не прячь глаза». Но глаза хочется спрятать. Слишком много взглядов, слишком много чужого внимания.

Графиня приводит ее в небольшую, но уютную комнату. Кровать с балдахином, туалетный столик, шкаф, окно, выходящее во внутренний сад.

– Здесь будешь жить, пока я комнаты поближе ко мне не выхлопочу. Отдыхай, сегодня вечером малый прием во дворце. Надо тебя показать. Пришлю служанку – помогут одеться.

Адель хочет возразить, но графиня уже уходит, оставляя ее одну.

Девушка садится на край кровати, обводит взглядом комнату. Все настоящее. Запах дерева, цветов из сада, легкий сквозняк из приоткрытого окна. Она подходит к окну, распахивает его. Внизу – сад. Зеленый, ухоженный, с фонтаном посередине, с розовыми кустами, с дорожками, посыпанными песком. Ветер врывается в комнату, треплет занавески, касается лица. Он пахнет розами и свободой.

Адель закрывает глаза. Вдруг, когда она откроет их, все исчезнет? Вдруг она снова окажется в своей серой квартире, на балконе двенадцатого этажа, с видом на такие же серые дома?

Она открывает глаза. Сад на месте. Солнце садится за деревья, окрашивая небо в розовый.

И тут она его видит.

Внизу, на дорожке сада, стоит мужчина. Он не смотрит на нее – он смотрит на фонтан, задумчиво, отрешенно. Высокий, темноволосый, в темном камзоле без украшений. Он не похож на придворных – в нем нет этой слащавости. Есть что-то... другое. Живое. Настоящее.

Ветер дует сильнее, подхватывает подол ее платья, треплет волосы. Адель ловит себя на том, что затаила дыхание. И в этот момент мужчина поднимает голову и смотрит прямо на нее. Их взгляды встречаются.

Сердце пропускает удар. Адель не знает, кто он. Не знает, сколько продлится это наваждение. Не знает, сможет ли вернуться домой. Но впервые за долгое время – за всю свою серую, пустую жизнь – она чувствует, что хочет здесь остаться. Хотя бы на минуту. Хотя бы на этот вечер.

Мужчина слегка кивает ей и отворачивается, уходя вглубь сада. Адель стоит у окна, прижимая руку к груди, туда, где под тканью спрятана брошь с увядающей розой. И шепчет:

– Кто ты?

Ответа нет. Только ветер, розы и заходящее солнце над чужим, но таким прекрасным миром.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.