Мозг-хищник. Научно-фантастическая версия симбиоза мозга и тела

§3. Поиск пропавшего в экспедиции ученого

Погруженный в бесконечный лабиринт своих размышлений, профессор практически утратил связь с земным календарем. Время, отведенное на экспедицию в суровые пределы Саркента, давно истекло, но он не замечал этого, как не замечают смену сезонов камни. Разумеется, он и не подозревал, что в стенах Института биосферы, где он числился главным научным сотрудником лаборатории энтомологии, его долгое отсутствие превратилось в тревожный гул обсуждений о внезапном исчезновении.

Для беспокойства коллег были все основания. Сотрудники Института водных проблем, исследовавшие в те дни зеркальную гладь Ай-кёль, обнаружили его рабочий домик безмолвным и холодным, словно в нем никогда не бился пульс человеческой жизни. Получив это известие, руководство Института задействовало официальные рычаги, обратившись в Ляйлякскую районную милицию с просьбой разыскать ученого, затерянного в складках горного пространства Саркента. В помощь правопорядку были делегированы двое его соратников по научной деятельности.

И вот, в один из дней покой уединения Набиева был нарушен: к нему пожаловали трое всадников — заместитель директора Института Салимов, молодой аспирант Каримов и сопровождавший их лейтенант милиции Текенов. Путь их в это царство безмолвия был тернист и долог. Монотонные каменистые склоны, закрученные бесконечным серпантином, местами становились почти непреодолимыми преградами. Преодолев очередной перевал, процессия наконец наткнулась на временное убежище профессора в одном из самых сокровенных ущелий заповедника. Точный путь им указали пастухи яков, чья стоянка находилась в десяти километрах от этой обители одиночества.

На вопрос о чужаке погонщики, не задумываясь, указали на тайное место его обитания. — Там, в самой глубине ущелья, за той горой, живет какой-то человек, впавший в дикость, — говорили они в один голос, — заросший бородой, совершенно закрытый, он даже не поднимает глаз, когда с ним здороваются. — Кажется, старец с седыми волосами, аксакал, а бродит бог весть где. Что он надеется отыскать в этих скалах? Что не дает ему покоя дома? — раздраженно вопрошал один из пастухов. — Пил бы чай в тепле, нянчил бы внуков, как подобает мудрому человеку.

Наконец Салимов, Каримов и измученный лейтенант, охваченные смесью усталости и гнева, спешились у порога хижины Набиева. Они размяли затекшие от долгой езды ноги и сухо поприветствовали профессора. Седовласый отшельник встретил их взглядом, полным холодного недоверия; он переводил взор с Салимова на Каримова, словно не в силах постичь, какая сила вырвала их из мира цивилизации и забросила в его владения. Особое недоумение вызвал у него человек в форме — Набиев никак не мог взять в толк, какое отношение к тайнам природы имеет этот служитель закона. Лицо ученого при этом оставалось бесстрастным, застывшим, подобно древней ритуальной маске.

— Гражданин! Каков срок вашего пребывания здесь? Какова причина столь долгого затворничества? Не удерживает ли вас здесь чья-то воля? — лейтенант начал допрос со всей строгостью своего сана, даже не потрудившись присесть. Раздражение лейтенанта было вполне объяснимо: утомленный дорогой, он злился на то, что важные дела на вверенном ему участке заброшены ради поисков странного старца, который то ли заблудился в пространстве, то ли потерял счет месяцам в плену своего увлечения. С подозрительностью профессионала он вглядывался в облик Набиева, который ничем не напоминал образ почтенного мужа науки, а скорее походил на бродягу или бездомного, коих лейтенант привык видеть в совсем иных декорациях.

— Право, не знаю… вероятно, не менее полугода миновало. И поверьте, никто не держит меня здесь насильно. Я трудился, — оправдывался Набиев, чувствуя себя школьником, пойманным на прогуле. — И за все это время вы не сочли нужным подать весть коллегам или в милицию? — со смесью злобы и упрека продолжал лейтенант. — Это верх безответственности, товарищ профессор.

Милиционер продолжал изучать «беглеца». Ему казалось немыслимым, что взрослый человек совершает поступки, достойные одержимого мальчишки. Бродить по лесам, исследуя неких насекомых, которых в избытке можно найти на любом пустыре, рискуя при этом жизнью в глуши — это выходило за рамки его понимания здравого смысла. «Странное племя эти ученые — очкарики со своими причудами», — думал он, наблюдая за Набиевым.

— Я был поглощен работой, и мысль о необходимости извещать кого-либо просто не посещала меня, — нерешительно пробормотал профессор, переминаясь с ноги на ногу. — А ведомо ли вам, что вы официально объявлены пропавшим без вести? Зрелый человек, ученый — и такая поразительная наивность, — продолжал наседать милиционер, не скрывая насмешливого тона. — Пастухи были правы: передо мной не светило науки, а просто одичавший странник.

«Невелика персона, а сколько напускного величия и спеси», — подумал Набиев, понуро склонив голову. — Поймите, у меня не было ни минуты свободного времени, — тихо произнес он. — Что?! Некогда?! Вы издеваетесь надо мной? — вскипел лейтенант. — У нашей милиции, по-вашему, нет иных забот, кроме как выслеживать вас по ущельям и кручам? Разгоряченный и злой, он стоял на пронизывающем ветру, требуя внятных объяснений. Робость собеседника лишь подстегивала его азарт, как красная материя дразнит быка.

— Сеит Казиевич! Что же заставило вас отринуть все сроки? — вступил в разговор Салимов, пытаясь умерить пыл милиционера. Он интуитивно чувствовал: профессор задержался в этой глуши не случайно, его удерживало нечто фундаментально важное. — Расскажите, какой мотив приковал вас именно к этому клочку земли? Геологи нашли ваш домик на Ай-кёль заброшенным. Что заставило вас возвести эту хижину здесь?

В этот момент Набиев преобразился. Тень робости исчезла, лицо озарилось внутренним светом, а в глазах вспыхнул азартный блеск. — Видите ли… я совершил открытие: я обнаружил новый вид хвостатого клеща! И тут плотина молчания рухнула. Ученый с лихорадочным воодушевлением начал описывать невообразимое существо — паукообразное с хвостом, чья анатомия пугающе копировала строение головного и спинного мозга человека. Этот страстный монолог о тайнах мироздания длился не менее десяти минут. — Но, к моему глубочайшему сожалению, мне не удалось закрепить успех. Все последующее время я провел в бесплодных поисках хотя бы еще одного экземпляра того загадочного существа, — закончил он свою речь, и голос его дрогнул от искренней скорби.

Нужно было видеть лицо лейтенанта в эти минуты. — Что? Какой-то клещ? Паук?! О боже, что за нелепица! — воскликнул он с ядовитой издевкой. — И ради этого вы, образованный человек, почти четыре месяца копошились в этих камнях? На его лице отразилась целая гамма чувств: недоумение, горечь и почти личная обида. Бросив на профессора острый взгляд, он хотел было что-то добавить, но лишь махнул рукой и понуро сник. Услышанное явно выходило за границы его привычной картины мира. Отойдя в сторону, он тихо выругался, понимая, что пропасть между ними непреодолима.

§4. Первая экспедиция аспиранта Каримова

Для Каримова путешествие в Саркент стало своего рода посвящением. Будучи стажером на протяжении двух лет и только вступив на путь аспирантуры, он прекрасно понимал: в Институте биосферы этот край считается «священным Граалем» для любого исследователя. Саркент — это реликтовый пласт реальности, нетронутый хаосом цивилизации, хранящий в себе колоссальный потенциал для тех, кто ищет истину в первозданном хаосе природы.

Согласно институтским преданиям, в самом начале миллениума в древнем Оше прошел грандиозный симпозиум. Тогда ученые из двадцати стран мира, словно современные жрецы науки, признали исключительность этих мест, присвоив Саркенту статус Национального природного парка. С тех пор ежегодные экспедиции сотрудников в эти края стали не просто плановой работой, а своего рода паломничеством к истокам жизни.

Если профессор Набиев изначально прибыл сюда, ведомый строгими рамками научного проекта, то Салимов и Каримов на сей раз играли роль спасателей, ищущих человека, который на долгие месяцы растворился в складках горного рельефа. Их путь был испытанием на прочность. Оседлав лошадей, Салимов, Каримов и участковый милиционер покинули село Кёк-таш на рассвете. За их спинами остались суровые перевалы — Наумина, Чашмагилдан и Джакурут, — пока наконец перед ними не распахнулись врата заповедника.

Сделав привал в тени исполинской березы, путники позволили себе недолгий отдых. Окружающий ландшафт поражал воображение: ослепительные снежные шапки гор соседствовали с густыми арчовыми лесами, где березы и тополя переплетались с ивами и боярышником в причудливом танце. А внизу, в пойме реки, буйствовала рябина и облепиха, создавая непроходимые заросли.

— Посмотрите на эти завалы, — Салимов указал на хаотичные нагромождения скал. — Говорят, Саркент возник в результате колоссального катаклизма. Миллионы лет назад здесь произошло землетрясение такой силы, что вершины гор рухнули в ущелья, навсегда изменив лик этой земли.

Каримов, очарованный дикой красотой, молчал, впитывая энергию этого места. Разговор невольно коснулся будущего их дисциплины.

— Наука сегодня переживает странную метаморфозу, — задумчиво произнес Салимов. — Мы привыкли к коллективному труду, к безопасности НИИ, но Набиев… он другой. Он олицетворяет собой возврат к эпохе одиночек, к тем временам, когда ученый был подобен средневековому алхимику или отшельнику, ищущему истину вне системы.

— Но разве это продуктивно в наш век глобализации? — спросил Каримов.

— Возможно, именно в этом и кроется спасение, — ответил Салимов. — В мире, где наука становится бюрократизированной, такие «фрилансеры духа», как Набиев, или «одиночки», как ты в будущем, могут стать единственными, кто способен на настоящий прорыв. Свобода от отчетов и грантов дает ясность взора, которой лишены мы в своих кабинетах.

Их беседа плавно перетекла в область литературы и кинематографа. Оба они, будучи людьми интеллектуального склада, увлекались научной фантастикой. Каримов упомянул, что современные сюжеты всё чаще рисуют мрачные картины: либо восстание машин, либо биологический коллапс.

— Нам навязывают эстетику катастрофы, — заметил он. — Будь то безумные ученые, подобные Франкенштейнам, чьи амбиции стирают цивилизации, или бесконечные галактические войны.

— Согласен, — кивнул Салимов. — Это «фантастика хаоса». Взрывы сверхновых, черные дыры, пугающие концепции АнтиМира, АнтиМатерии и АнтиВремени… В этих произведениях зашифрован глубинный страх перед пересмотром самих основ нашего бытия.

Салимов замолчал, глядя на далекие вершины. В его голове роились тревожные мысли о том, что старый добрый гуманизм стремительно теряет позиции.

— Что придет ему на смену? — размышлял он вслух. — Трансгуманизм, карианство, или, может быть, торжество креационизма как ответ на кризис дарвиновской эволюции? Куда движется этот поток? Есть ли у эволюции финал, или мы лишь марионетки в руках высших сил, навязывающих нам сценарий тотальной гибели?

Каримов думал о том же. Его занимала идея «запрограммированности» человечества — будь то вмешательство палеоконтактов или генетическая коррекция земной жизни вирусами, занесенными из бездны космоса. Перебирая в памяти классические сюжеты, он невольно ловил себя на мысли, что реальность Саркента с его загадочными обитателями и исчезнувшими профессорами порой кажется куда более фантастичной, чем любая книга. В этом затерянном мире, среди молчаливых гор, грань между научным фактом и дерзким вымыслом истончалась, превращая их экспедицию в путешествие за пределы познанного.

§5. Беседа трех ученых

В тот час мысли исследователей — от убеленного сединами мастера до амбициозного неофита — были сосредоточены на грядущем столкновении человеческой природы с экспансией сверхновых технологий. Каримов, как истинный биолог, осознавал: уникальность человека в контексте естествознания — это вопрос не столько мистический, сколько качественный. Вся палитра человеческого бытия — фейерверки мыслей, бездны чувств, хрупкость надежд и мощь упований — представлялась ему не порождением эфемерной субстанции вроде «души», чьи следы не в силах зафиксировать ни один сверхчувствительный прибор, а результатом сложнейших электрохимических бурь, бушующих в нейронных сетях мозга.

Салимов же пребывал в плену иных, более тревожных образов. Его воображение рисовало картины неизбежной конвергенции плоти и металла. Научная фантастика давно предсказала этот союз, но реальность обещала быть куда изощреннее: современные «киборги» — это лишь прелюдия к тотальному симбиозу машины и интеллекта. Все шло к тому, что контроль разума будет окончательно упразднен, а критическое начало человека — взломано без видимых усилий. Впереди маячили пугающие перспективы: прямая интервенция в чужое сознание, перенос самой человеческой самости в чужую телесную оболочку или на некий вечный искусственный субстрат.

Тишину, ставшую слишком тягучей, нарушил голос Салимова, словно подслушавшего внутренний монолог Каримова.

— Знаешь, меня гложет необъяснимая тревога, — произнес он, глядя куда-то вдаль. — Кажется, мы стоим на пороге великого излома: вражды, упадка или, быть может, финальной катастрофы.

— Да, дух нашего времени насквозь пропитан эсхатологией, — согласно кивнул Каримов. — Нас затягивает в омут иллюзий, абстракций и иррациональных вымыслов. Остается лишь надеяться, что человечество не поразит вирус всеобщего безумия.

Разговор о судьбах мира продолжился в пути. Пока машина поглощала километры дороги, Набиев, сидевший на заднем сиденье, казался погруженным в летаргический сон, но на деле он внимательно вслушивался в каждое слово коллег. Каримов, поглядывая на старого профессора, не переставал удивляться его преображению. Тот энтомолог-затворник, которого они встретили в горах Саркента — заросший, в лохмотьях, с безумным блеском в глазах — теперь вновь обретал черты интеллигента. Рассказы коллег о том, что Набиев проводит в экспедициях большую часть года, кочуя по самым глухим уголкам страны, больше не казались Каримову байками.

— Там, в Саркенте, я постиг истинную цену свободы, — вдруг заговорил Набиев, продолжая свою невольную исповедь. — Свободы от диктата социума. Там я обрел право на подлинную индивидуальность. Отшельники — это последние глубокие индивидуалисты нашего времени. Мы обладаем углом зрения, который недоступен тем, кто привык смотреть на мир сквозь призму коллективного мнения.

Размышления прервал водитель, предложивший сделать остановку. Придорожное кафе с его нехитрым уютом, сытным обедом и терпким зеленым чаем стало приятной паузой. До Баткена оставался час пути, и, подкрепившись, Салимов и Каримов вновь вернулись к своей любимой стихии — дискуссиям о науке.

— Азиз Раимович! — обратился Каримов к Салимову, когда они вернулись в машину. — Как вы считаете, возможно ли вообще объяснить происхождение человеческого мозга, опираясь исключительно на классический дарвинизм? Ведь в его основе лежат слепая изменчивость и безжалостный отбор.

— Прежде всего, — наставительно произнес Салимов, — ты должен осознать специфику дарвиновской теории. Это, по сути, негативный сценарий: в нем не столько выживают «сильнейшие», сколько методично вычеркиваются из летописи жизни «слабейшие». Но современные данные говорят об ином: фундаментом эволюции нашего мозга был не отбор в чистом виде и не хаотичные мутации, а уникальная внутривидовая изменчивость. Она — константа, существующая в любой популяции. Понимаешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.