Мир Хамулов. Том 1
Кланов, на Т'чане нет, кроме самого Т'чан. Жители считаются равными, что формально относится и к Т'чан, но последние немного более ровнее остальных. Это нигде, разумеется, не сказано, но витает в воздухе столь откровенно, что любой прибывший на этот хамул сразу ощутит подобное различие. Основное занятие жителей – фермерство и лес. Если с крестьянами всё более-менее понятно, то лес, вернее сказать разведение деревьев шерем, с каждым годом набирает всё большие и большие обороты. В остальном жизнь на Т'чан протекает спокойно и без каких-либо потрясений, как бы те не потрясали другие хамулы. Само время здесь течёт медленно и как-то тягуче, но подобное возможно лишь благодаря клану Т'чан, денно и нощно стоящего на защите этих земель, о чём постоянно напоминают жрецы, представляющие собой силу, равную клану-защитнику.
Единственным исключением из общей картины является Долгожданный, богатейшие семьи которого просто не имеют ни средств, ни времени на подобные забавы. Раскол общества, однако, есть и тут, но он проистекает от рода занятий местного населения.
Так, фермеры, что возделывают земли, орошаемые прокопанными от рек каналами, считают семьи, занятые обслуживанием туристов – бездельниками. Те, в свою очередь, платят им сторицей, видя в фермерах грязную, неотёсанную деревенщину, которая и двух слов-то связать не может. Отдельно от них, и считая себя выше как тех, так и других, стоят военные, присылаемые метрополией для охраны горных копий. Живя в своём замкнутом мирке военной базы, они редко контактировали с внешним миром, держа себя высокомерно и презрительно, когда подобные встречи всё же случались. Понятное дело, что местные относились к ним соответственно, считая военных узколобыми закосневшими в своих уставах дегенератами, общаться с которыми им, соли земли Долгожданного совершенно излишне.
Что же касается политического расклада, то тут всё, на первый взгляд, просто.
Сегодня в Сущем царит мир.
Мелкие стычки и локальные конфликты, конечно, случаются, куда же без них, однако вспыхнув, они сразу гаснут, потушенные стараниями переговорщиков, всегда умеющих найти мирный выход из, казалось бы, любой ситуации. Единственное горячее место – Вольный архипелаг, дирижабли которого представляют реальную угрозу отошедшим с охраняемых торговых путей, судам. Им противостоят каперы – смельчаки, отчаянные головы, готовые за плату и добычу ринуться на любого противника. Каперами, обычно, становятся младшие дети глав кланов, или семей – сыновья, или дочери, и да дочери, я не оговорился, подобное в Сущем считается нормой. Не имея шансов на наследство – дробить хозяйства здесь было не принято, младший в семье получал либо сумму денег, достаточную для организации своего дела – будь то производство, возделывание земель, или торговля, и отправлялся искать удачу. Большинство предпочитало колонизировать небольшие хамулы, основывая там свои собственные кланы, находящиеся в родстве с семейным. Подобное занятие считалось достойным, вызывающим уважение и немало поднимая престиж клана. А как же – похвастать несколькими своими собственными хамулами могли немногие. Материнские семьи всячески помогали своим детям, выбравшим подобный путь, но были и такие, которые все полученные средства вкладывали в боевые машины, стремясь доказать всему миру что они лучше старших братьев, или сестёр.
Таких не любили, но терпели – всё же родная кровь.
Редко бывая в гостях – жизнь капера была нелегка, а даже самый современный дирижабль требовал массы забот, они, всё же добравшись до родительского дома, рассказывали увлекательные истории о своих походах, полных кровавых схваток, редкой добычи, да новых земель, на которые прежде не ступала нога человека. Гибли они тоже часто, но им на смену приходили всё новые и новые искатели приключений, зачастую просто зачарованные рассказами своих дядей и тётей.
Сильно забегая вперёд, скажу, что остров, на котором я оказался, попав в мир Сущего, принадлежал одному из младших сыновей клана Восин, хамула Урия, основавшего здесь колонию, жившую за счёт как земледелия, так и рыболовства, чему способствовал небольшой водный хамул, расположившийся неподалёку.
И самое последнее, прежде чем перейти к рассказу о моих похождениях в это мире, это самое последнее касается местной финансовой системы, или, говоря по-простому – денег.
Принятая в Сущем система проста, но, как и водится в этом мире, необычна.
Так, самая мелкая единица – 1 мет, прежде обозначала кусочек металла весом около 10гр. Металл, столь необходимый для изготовления инструментов, падал с неба довольно часто, а потому и стал основой для местной финансовой системы. Далее всё было просто. Из десятка таких кусочков можно было приготовить примитивную тяпку, или маленькую лопату, для возделывания почвы, а потому следующей денежной единицей был 1 пеш.
1 пеш равнялся примерному объёму зёрен, необходимых чтобы выпечь небольшой хлеб, первое время бывшую основой рациона обитателей Сущего.
За пять булок, то есть за пять пеш, можно было получить одно око, бывшее эквивалентом примерно пяти килограмм чистого мяса без костей. Здесь считалось, что такого количества хватит одному мужчине на пять дней, и вообще пятёрка, число пять – по числу пальцев на ладони, здесь была основой счётной системы и недели, состоявшей из пяти дней, один из которых – приходившийся на мизинец, был выходным.
Продолжим о деньгах.
Итак, за одно око давали пять пеш, или пятьдесят мет.
Выше око стоял дар – прямо обозначавший такое понятие как дар богов, или золото, редко, но падавшее с небес. Вес одного дара соответствовал 10 граммам и был равен пятидесяти око, считаясь высшей единицей принятых в Сущем денег.
Подведём итог.
Один дар был равен пятидесяти око, или двумстам пятидесяти пеш, что составляло две с половиной тысячи мет.
Вот такая система – по-своему логичная и по-своему необычная…
Я же, для простоты описания, все местные деньги буду называть просто бабки, бабло, монеты, или как-то так, стараясь не усложнять описание.
На этом я и закончу описание мира Сущего, готовясь перейти к своим приключениям и событиям, вольным и невольным участником которых мне довелось стать.
Глава 1
Хамул Восин, на котором я оказался, представлял из себя небольшой островок километров пятнадцать в длину и около семи в ширину. Неровная овальная лепёшка, край которой пересекала река Аза, чьи воды падали на Восин с соседнего хамула – Кирайя, висевшего метрах в полста над нами. Пробежав по поверхности Восина почти с километр, Аза впадала в вытянутое поперёк нашей лепёшки озеро, на берегу которого и жил спасший меня рыбак. С его слов то озеро, которое здесь называли как реку – озеро Аза, сообщалось с подземной пещерой, и пройдя лабиринтом ходов, изливала свои воды на крохотный, необжитый и безымянный хамул, находящийся прямо под нами. Далее, пробежав по его поверхности с сотню метром, Аза впадала в водный хамул, увидеть который можно было с дальнего края Восина, но Гамс, хоть и жил тут с рождения, ни разу так далеко не отправлялся. Услышать подобное мне было странно – до края недалеко, и я, конечно же туда сходил, хоть мой спаситель, услышав о моей прогулке, долго недовольно ворчал, в конце концов списав такое проявление любопытства на последствия удара о воду, что я перенёс, оказавшись здесь.
Вообще, замечу, изобретать что-либо новое я не стал, предпочтя согласиться с мнением местных, увидевших во мне охотника, свалившегося с хамула Ледяного Кольца и потерявшего память не то от удара, не то при долгом падении. Ну да – амнезия полезная штука, когда вы оказываетесь в новом мире. Она уже выручала меня несколько раз, так к чему изменять правилам, благо изображать её опыт уже был, и был он весьма солидным.
Так что сопротивляться и доказывать, или, тем более рассказывать правду – кто я и откуда – не стал, стремясь как можно больше узнать об окружавшем меня мире. Вам, читающим эти строки, проще – выше, в предисловии, мне удалось, я надеюсь, дать краткое описание Сущего, ну а что до вашего покорного слуги, то все эти сведения я получал по крупицам, старательно отсеивая крупинки фактов от порожняка славословий местных богов, чем жрец, обучавший меня, сильно сдабривал своё повествование. Ну да работа у него такая, чего жаловаться-то?
Хамул Восин, если посмотреть на карту, был частью архипелага, состоявшего из нескольких островов, расположившихся севернее Урии. Далее, для простоты, я буду называть севером ту часть, которая граничит с Ледяным Кольцом, а югом, соответственно, граничащую с Огненными хамулами. Сам Восин чести быть изображённым на карте не удостоился – он был слишком мелким, не представлявшим особой ценности, а потому один из младших сыновей клана Восин смог его колонизировать без особых проблем. Это знаменательное событие случилось около полусотни лет назад, в то время как его более крупные соседи, могли похвастать своей историей под сотню или около того лет. В общем – островок был небольшой, как и клан его заселивший. Жили здесь тихо, в политику не лезли, а что до соседних хамулов, большей частью свободных, то жители Восина о них и не думали – народу и так не хватало. Всего тут проживало не более тысячи человек и как по мне, то здесь была самая обычная деревня, живущая тем, что вырастят, или, как в случае с моим спасителем – что поймают. Главой и владельцем хамула был князь. Сын того самого младшенького, покинувшего отчий дом, где ему ничего не светило, и основал эту самую деревеньку.
Князь, ага.
Повелитель около сотни дворов, двух свинарников, коровника и гордый обладатель крохотного дирижаблика, даже скорее просто воздушного шара с гондолой на десять человек и парой паровых моторов, который перевозил рыбаков на тот самый водный хамул, о котором я уже упоминал. Другой задачей этого кораблика была доставка продуктов, выращенных здесь, на соседний, более крупный остров, что назывался Да Лан, по имени своего клана. Восин и Да Лан разделяло около сотни километров пустоты, но дирижаблик, несмотря на свою внешнюю хлипкость, вполне успешно справлялся с этой задачей.
Денег, такая торговля, приносила немного, но князю Восину, ценившему спокойствие превыше всего, этого было достаточно.
В отличии от меня, не понравившемуся местному владыке с первого взгляда.
Это было ожидаемо – уютному мирку потрясения были не нужны, ну а меня видели именно в роли бунтаря, безродного и отчаянного, раз уж я рискнул зашибать деньгу на Ледяных хамулах.
Ладно. Спасибо, что хоть за пирата не приняли и не казнили. А ведь вполне могли, даже хотели – мне про такой вариант развития событий рассказал всё тот же жрец. Конечно, с его слов выходило, что именно он и был моим спасителем, открыто выступившим против князя, ибо любая жизнь священна, но вот веры его словам у меня не было. Мешали мелкие детали – то бегающие глазки, в момент рассказа о своём заступничестве, то чрезмерный напор, в момент повествования о священности жизни. В общем веры его словам у меня не было. Как мне кажется, на решение князя оставить меня в живых, но избавиться при первой же возможности, повлиял иной фактор.
И был тот фактор его племянником – младшим сыном его старшего брата, ставшим главой клана. Сынок, как и наш князь в своё время, тоже не имел шанса на наследство в виде земель клана, но, в отличии от дяди, не стал подбирать себе свободный хамул. Этот парнишка решил стать капером и заполучив дирижабль, поднявшийся в воздух со стапелей Перена, получил патент корсара Урии, принявшись патрулировать пространство в непосредственной близости от Восина, который рассматривал как спокойную базу для отдыха, пополнения запасов и мелкого ремонта.
Такой подход устраивал всех. Для местных прибытие «Белого Грома», так капитан назвал свою машину, было праздником, не только весело и шумно разнообразящим однообразный быт, но и приносившим им неплохой доход – при удаче экипажи монет не считали. Ну а что до экипажа – так кто откажется после пары месяцев на корабле, проведённых в постоянном напряжённом ожидании боя, от кружки молодого вина, которую тебя протягивает симпатичная молодая селянка, стреляющая глазками куда как убойнее пиратских ружей?
В общем, моя судьба была решена – в ожидании прибытия «Белого Грома» я находился под попечением Гамса, проводя время в рыбалке и заготовке рыбы. Не покривлю душой, если скажу, что эти три недели были лучшими в моей жизни. Встреча рассвета, когда пытаешься угадать каким светом окрасится восток, темные силуэты рыб, начинающие проявляться в светлеющей воде, тяжесть остроги в руке, а добавьте сюда сладкий дым от коптильни, вкус жареной на углях добычи, терпкость местного вина, щедро сдобренного благосклонностью селянок, и, самое важное, царящее в этом уголке Сущего, умиротворение – всё это заставило меня серьёзно задуматься о своих предыдущих приключениях, результатом которых была лишь краткая пауза перед очередной злой схваткой.
К исходу третьей недели я полностью созрел и даже принялся репетировать речь для выступления перед князем, в которой я бы попросил его не только принять меня под своё покровительство, но и разрешить жениться на одной местной особе, бывшей особенно жаркой при наших свиданиях. Девица была не против и мы, заключив друг друга в объятья, часто мечтали, как заживём, перебравшись на небольшой хамул, тот самый, куда несла свои воды Аза, покинув Восин.
Но, как это бывает, человек предполагает, а колёса судьбы уже вращаются, готовя свои ободы к новым поворотам и превратностям.
Конец райским денёчкам положил визит двух дюжих парней в одинаковых светло коричневых куртках, и такого же цвета беретах с эмблемой клана – медведем, что стоял на задних лапах держа наперевес массивный топор.
Мы с Гамсом, распаренные после баньки, как раз расслаблялись вином, отмечая особо удачный улов и, понятное дело, не только не ждали гостей, но и не были готовы к какому-либо сопротивлению.
Хотя… О каком сопротивлении могла идти речь – те парни были из личной охраны князя, и любое сопротивление им – словесное, или, тем более, физическое, рассматривалось как мятеж против самого Восина, с печальными последствиями для бунтовщика и его семьи.
Взяли меня тёпленьким во всех смыслах этого слова. Конечно, знай я, что меня ждёт, то так просто не дался бы, но спокойная жизнь, вкупе с принятым алкоголем и планами на мирное будущее, сделали своё дело – я даже обрадовался, когда парни сообщили мне, что князь желает меня видеть, а потому, прислал их – ведь я же не местный, и могу не знать, что приказы князя должны исполняться немедленно.
С последним я был совершенно согласен, а потому быстро одевшись принялся сам торопить бойцов охраны, решивших немного освежиться нашим вином.
Не знаю, был ли то приказ, или в охрану князя брали только молчунов, но всю дорогу мы проделали в тишине, как я не старался разговорить своих спутников, пытая их на тему предстоящей встречи. Бесполезно. С таким же успехом я мог попробовать обратиться к дереву, даже больше – оно, устав от моего многословия, скорее всего бы уронило на меня сухую ветку, спеша прекратить навязчивую трескотню.
Свои попытки я продолжал ровно до того момента, как дорога, шедшая от озера до центрального поселения, той деревни, где стоял дом князя, не закончила петлять меж холмов, выскочив на равнину.
– Это… Это… Что?! – вскинув руку я указал на тёмную громадину, возвышавшуюся на немаленьким, в четыре этажа, домом князя.
То, что на хамул прибыль дирижабль я понял сразу, но мне, прежде ни разу, не видевшему вблизи, да и вдали тоже подобную машину, было позволительно банально обалдеть. И да – было от чего.
Дирижабль был огромен.
Позже я узнал его размеры. Так, в длину, он был ровно триста метров, а в высоту – полсотни. Такое соотношение, один к шести, считалось на Перене за оптимальное для машин среднего класса, которые должны были сочетать в себе хорошую скорость с солидной грузоподъёмностью. Белый Гром, бывший как раз типовым средняком, мог нести почти пятьдесят тонн – здесь и далее я буду использовать привычные меры, дабы не усложнять повествование, мог лететь держа крейсерскую, то есть оптимальную скорость в течении трёх десятков дней, составлявшую, примерно шестьдесят воздушных узлов, или, говоря по наземному, чуть больше семидесяти километров в час. Экипаж корабля насчитывал двести пятьдесят человек, большую часть которых были стрелками, высыпавшими, при необходимости, на две пары откидных палуб, тянувшихся вдоль корпуса.
Всё это рассказал мне один из моих сопровождающих, а в конце, не скрывая своей зависти, добавил, что он бы дорого заплатил, разреши ему князь свалить из этой дыры на борт Белого Грома. Понятное дело, что мне, постоянно влипавшему в опасные для жизни переделки, его восторги показались неуместными, но озвучивать своё мнение я не стал, предпочтя восторженными кивками выразить полнейшее одобрение его словам. Стать матросом он не мог – между князем и его племянником было заключено соглашение, полностью преграждавшее порывы молодёжи свалить с родного хамула. Была не только запрещена любая вербовка, но даже если юный искатель приключений сумел бы тайком пробраться на борт, то по его обнаружении дирижабль немедленно лёг бы на обратный курс, спеша возвратить такого зайца. С неприятными последствиями для последнего, разумеется.
Князя мы нашли за его домом, который, несмотря на искусную резьбу и общую монументальность которого, я мог назвать только так, но никак не дворцом, как он именовался в народе.
– Привели? – Восин, невысокой и подтянутый, кивнул своему собеседнику, не то спрашивая охранников, не то извещая гостя о прибытии моей персоны.
– Охотник. Упал со Льда, – в своей излюбленной манере – короткими фразами, принялся он вводить в курс дела племянника – мужчину слегка за тридцать, с хорошо заметной сединой в коротко стриженных волосах.
– Силён. Стрелять умеет. Драться – тоже. – Продолжил князь, пока молодой рассматривал меня так, словно я был конём, выставленным на продажу.
– Крепок. Падал неизвестно сколько, ударился об воду и только, – он несильно ткнул в меня пальцем: – Память потерял. Но всё понимает. Цени.
Шумно выдохнув – было видно, что последняя, чрезмерно длинная фраза утомила моего нынешнего господина, он щёлкнул в воздухе пальцами, чтобы секунд через десять, издав ещё один вздох облегчения, подхватить с подноса кружку вина.
Поднос, на котором было всего две кружки, понесла симпатичная девица, формы которой прямо-таки рвались наружу, стянутые тонкой материей. Но сегодня был не её день – молодой господин, оставив без внимания её прелести, продолжал изучать меня, лишь механически кивнув ей, в знак благодарности.
Но плохой день был не только у неё.
Слова князя, особенно последние, мне совсем не понравились – я уже хотел открыть рот, чтобы выразить своё несогласие с происходящим, как племянник, коротко кивнув дяде, стукнул своим стаканом о его.
– Беру! Стрелков всегда мало – дохнут, черти, как не сберегай их. Эй, Сасим! – Взмах капитанской руки отделил от небольшой кучки людей, стоявших метрах в десяти за его спиной высокого, крепко сбитого человека. Как и все люди той группки, он был одет в пепельного цвета куртку и широкие, чем-то похожие на шаровары штаны, низ которых скрывался в высоких шнурованных ботинках. На груди, над сердцем и на обоих предплечьях красовалась эмблема корабля – тёмно-синий диск, в центре которого висело белое облачко, из которого, в свою очередь, били налево и направо две жёлтых молнии.
– Принимай стрелка. Поставишь на… – не став заканчивать фразу племянник недовольно дёрнул головой: – Сам решишь. Свободен.
– Эй? Пого… – Мой вопль возмущения был задавлен в зародыше широкой ладонью Сасима, накрепко запечатавшей мне рот.
– Новичок изволит благодарить ваши милости, – Сасин согнулся в поклоне, одновременно потянув мою голову вниз. Лапища у него была ого-го, а потому особого выбора не было.
– Ах, пустяки, – Восин, расплылся в довольной улыбке: – Пойдём, Вельш, – обратился он к племяннику: – Нехорошо. Вино греется, девки стынут. Пошли.
Жизнь на борту дирижабля можно было бы назвать сносной, если б не отношения в экипаже. Не, я всё понимаю, со своим уставом в чужой монастырь не лезут, но принятые здесь за норму отношения, были, как по мне, просто скотскими.
Кастовость – вот, наверное, слово, определявшее жизнь на борту. Попробую пояснить – ваш покорный слуга, ставший стрелком второй линии, не имел даже имени. Его мне заменил номер «Л Два-два-семнадцать», определявший, прежде всего, моё место по боевому расписанию на левом борте. За борт отвечала буква «Л», а что до остального, оказавшегося более сложным, расскажу поподробнее.
Помните, выше я говорил, что Белый Гром имел две стрелковые палубы? Откинувшись от корпуса, они шли одна над другой от кормы и до носа, расширяясь на окончаниях корпуса, во всех своих сечениях походившего на веретено. Отсюда разбегались по своим местам стрелки, и здесь же находились устройства распределения пара, от которых, по гибким шлангам подавался пар в ружья бойцов. Одно у носа, одно в корме на каждой палубе. Зачем я так подробно про это рассказываю? Ну, во-первых, Белый Гром был первой подобной машиной, на борту которой я оказался, а во-вторых – потому, что, называя его двупалубным, как в Сущем было принято, совершенно упускалась из внимания третья палуба, воевать на которой мне и предстояло.
Третья палуба, в четверть длины от своих сестёр, располагалась выше второй метров на пять, и подняться на неё можно было по лесенке-трапу – что соединял вторую и эту. Официально, короткая палуба считалась частью второй, и оттого мой номер начинался с двух двоек, перевести которые можно было как «вторая часть второй палубы». С цифрой семнадцать всё было проще – то был номер моего места, откуда я должен был вести огонь. Номера шли от лесенки к корме, бойцов, всего тут было двадцать, и, как вы уже понимаете, место моё было практически в самом конце стрелковой шеренги, или линии.
С одной стороны, это было хорошо – наш старшина, занимавший квадрат с цифрой один, был от меня далеко, избавляя от своего внимания. Но вот, с другой стороны, это место, да что там – все места нашей шеренги, считались проклятыми, куда отправляли нарушителей, заменяя смертную казнь подобным назначением. Что-то навроде штрафбата, покинуть ряды которого можно было либо получив ранение, либо сумев выжить в нескольких боях.
Причина подобного была проста – совсем рядом с нами, метрах в семи от края палубы два-два, рубили воздух лопасти пропеллеров, толкавших наш дирижабль вперёд. На Белом Громе движков было два – по одному на каждом борту. На более крупных их количество доходило до четырёх, но были и гиганты с шестью, и даже восемью двигателями.
Так вот. В той части предисловия, где я рассказывал о тактике воздушных боёв, говорилось о том, что главной целью стрелков, кроме солдат противника, были именно винты, поломав которые можно было лишить цель хода. А стреляли тут картечью. припоминаете? Вот именно сюда – на самый опасный участок в бою я и угодил.
Жили тут недолго – а попробуй выживи, под градом свинца. В общем – недолго и невесело. Стрелки, вообще, считались расходным материалом, но если смертность среди линейных была не более тридцати процентов, то наша доходила до семидесяти, и это считалось вполне нормальным, допустимым показателем. Почему недолго – понятно. Что же до того – почему невесело, то подобное так же было просто.
С нами – с теми, кто носил на своём номере две двойки, никто не общался, словно мы были зачумлёнными.
Причина была проста – а зачем завязывать отношения с тем, кто уже в следующей схватке сдохнет?
Переживай потом – мол, ах, какой хороший человек был!
Нафиг. Вас уже нет – не стоит напрягать голову замечая то, чего нет. Так что да – ходите, разговариваете, жрёте и всё прочее – но отметка смерти – вот она, у вас на груди, и лучше лишний раз эту злобную старуху не искушать своим вниманием, а то кто знает – вдруг ей глянешься и проклятые цифры перескачут и на твою грудь?!
К сожалению, подобное, я про отрицание нашего существования, распространялось не только на общение. Не хотят замечать и разговаривать – да пофиг. Переживу. Хуже было то, что два-два, а нас называли именно так, и кормили хуже всех, и условия жизни были самые хреновые на борту. Простым стрелкам, линейным, хоть и считавшимся дном корабельной иерархии, всё же полагался приличный паёк и вполне комфортный гамак, растянуть который можно было в казарменном отсеке.
Упс…
Прошу прощения – я совсем забыл рассказать о внутреннем устройстве дирижабля, без которого дальнейшее повествование будет непонятным. Исправляюсь, благо займёт это совсем немного времени.
Внешний вид вы уже представляете. Внутри всё тоже было просто.
Внутри веретена гондолы, разбитой на герметичные отсеки с летучим газом, а почти у самого дна располагался цилиндр обитаемой части. От него, к носу, корме и бортам, поднимались неширокие коридоры, по которым можно было добраться до своих постов. На нос спешили штурманы и вперёдсмотрящие, к корме – механики, что отвечали за движки, ну а что до бортов, то сюда, стоило только раздаться дребезгу боевых сирен, спешили стрелки. Ага – линейные, не мы. Ещё добавлю, что в колбасе – так на жаргоне была прозвана обитаемая часть, был грузовой и технический трюм. Про первый говорить не буду – из названия и так всё ясно, что же до второго, то именно там хранились запасы камня сак, порошок хелиума и отсюда разбегалась по газовым карманам сеть трубопроводов, позволявших как наполнять отсеки газом, так и откачивать его, регулируя подъём и крен корабля. Все эти отсеки соединяла сеть узких ходов, позволявших механикам, что отвечали за газовое хозяйство, быстро добираться до места, требовавшего ремонт, который они проводили, нацепив на лица дыхательные маски. Последним, о чём стоит упомянуть, был резервуар с водой, занимавший весь низ колбасы. За водой следил особый офицер, так и называвшийся – Хранитель Воды, в обязанности которого входило не только проверять уровень в трюме, но и отслеживать состав, уберегая котлы с трубопроводами от накипи, бывшей врагом номер один для любой паровой машины.