Последний оплот Альгенска

Глава

ПОСЛЕДНИЙ ОПЛОТ АЛЬГЕНСКА

Пролог:

«Между Светом и Тенью» Пепел — это всё, что осталось от Альгенска. Он ложился на плечи серым саваном, въедался в поры кожи, забивался в механизмы автоматов и в самые глубокие щели человеческих душ. Когда-то здесь строили планы на завтра. Теперь же завтрашний день стал роскошью, доступной лишь тем, кто умел не моргать, глядя в дуло вражеского ствола. В тишине, наступившей после очередной артиллерийской симфонии, мир казался застывшим наброском, который кто-то в ярости разорвал пополам. В этом мире не было места именам. Были только позывные — холодные, как сталь, и короткие, как жизнь солдата. «Огонь» — потому что должен был жечь. «Тень» — потому что должен был исчезать. Война превратила город в лабораторию боли, где корпоративные интересы прикрывались лозунгами «Идеалистов», а человеческие жизни разменивались на тактические преимущества. Но именно в этой стерильной, бетонной пустоте происходило то, что невозможно было рассчитать ни одной базе данных: рождение надежды вопреки всему. Этот город не просто умирал — он ждал. Ждал того, кто решится заглянуть за край собственного страха. Ждал, когда кто-то поймет: самое сложное на войне — не выжить. Самое сложное — не стать тем чудовищем, с которым ты пришел сражаться. В Альгенске, где каждый кирпич пропитан смертью, всё еще билось сердце. А значит, война еще не была проиграна до тех пор, пока хоть одна рука продолжала сжимать чужую, не давая тьме сомкнуться над ними обоими.

«Последний оплот Альгенска» — это не просто военный рассказ, а экзистенциальная драма о сохранении человечности в условиях абсолютного распада. Автор использует декорации апокалиптического города, чтобы задать ключевой вопрос: что остается от человека, когда у него отнимают всё — имя, дом, семью и иллюзию безопасности?. Главный посыл автора заключается в противопоставлении «идеологии» и «совести». Через персонажа Огня автор показывает, что истинный героизм проявляется не в выполнении приказов, а в способности сострадать и защищать слабого даже тогда, когда система требует быть лишь инструментом уничтожения.

Глава 1

В пепле и тишине

Когда мир вокруг превращается в руины, самое сложное – не сберечь жизнь, а сохранить в себе право на человечность, когда единственным, что связывает тебя с реальностью становится не собственное имя, а тепло чужой руки, сжимающей твою в предрассветной тишине.

Из оперативной сводки сектора «Центр»: 20 сентября 2035 года. Город Альгенск. Воздух пропитан гарью, дисперсной пылью и едким пороховым дымом. Некогда процветающий индустриальный и культурный узел превращен в руины. Очаги сопротивления радикальной группировки «Идеалисты» локализованы в северо-западном квартале. Объект №14 (бывшее административное здание городского управления) — последний укрепленный рубеж противника. Стена справа содрогнулась от глухого удара, и на плечи Огня посыпалась мелкая крошка известняка. Двадцать пять лет — возраст, когда в нормальном мире строят карьеру, влюбляются и спорят о будущем за чашкой кофе в уютном баре. Но для Огня, чье настоящее имя уже стерлось из армейских жетонов и осталось лишь в базах данных глубокого тыла, этот день сулил лишь одно — последний, решающий штурм. Город Альгенск, ставший кладбищем для тысяч солдат и мирных жителей, доживал свои последние часы под грохот артиллерийских раскатов.

— Эй, Огонь, живой?

— хриплый голос Ленивца ворвался в наушник тактической гарнитуры, перекрывая свист рикошета где-то тремя этажами выше. Друг детства, с которым они когда-то гоняли мяч по пыльным дворам пригорода, сейчас выглядел как оживший кошмар: закопченное лицо, разорванная разгрузка и тяжелый штурмовой автомат, намертво вцепившийся в перчатки.

— Живой, — Огонь сплюнул серую слюну, смешанную с бетонной пылью. — Каков расклад?

— Они засели на третьем и четвертом. Называют себя «идеалистами», суки. Свобода, равенство, новый порядок... А по факту — обычные фанатики, которые прикрывают трупами заложников свои шкуры. Нацисты, террористы — какая к черту разница, как их назовут в вечерних новостях? Суть одна: пока мы их не зачистим, этот ад не закончится.

Огонь проверил магазин. Оставалось тридцать патронов плюс два запасных рожка на поясе. Немного, но для финального броска должно было хватить. Позади них, в проеме разбитого окна, виднелся панорамный вид на Альгенск. Скелеты многоэтажек, черные шлейфы дыма, уходящие в свинцовое сентябрьское небо, и зловещая, прерывистая тишина, ломающаяся от редких очередей.

— Двигаем, — скомандовал Огонь, кивнув еще троим бойцам из штурмовой группы.

— Ленивец, ты идешь вторым. Держи правый сектор. Группа, за мной!

Они ворвались в центральный холл здания, где когда-то, судя по остаткам обгоревших стендов, кипела мирная гражданская жизнь. Теперь здесь пахло смертью. Выстрелы эхом разносились по пустым, бесконечным коридорам, дробя уцелевшие стекла в узких окнах бойницах.

— Огонь, прикрой! — внезапно рявкнул Ленивец, заметив движение в конце галереи.

Огонь мгновенно опустился на одно колено, вскидывая ствол и открывая беглый, но точный огонь по амбразуре импровизированной баррикады из офисных столов. Ленивец, воспользовавшись моментом, рванул вперед, ведя плотный, подавляющий обстрел. Пять «идеалистов», попытавшихся перегруппироваться для контратаки, были срезаны очередями в мгновение ока. Их тела тяжело повалились на усыпанный гильзами паркет.

— Чисто! — крикнул Ленивец, перезаряжая оружие на ходу. — Но это были лишь дозоры. Основные силы ушли вглубь.

Огонь, не теряя ни секунды, устремился вперед, начав методично проверять комнаты в левом крыле. Каждая дверь — потенциальная ловушка. Каждая комната — возможная огневая точка. Шаг, удар приклада, осмотр. Пусто. Снова шаг, поворот, контроль. Только разбитая мебель и следы поспешного отступления. Внезапно в самом конце коридора, за полуоткрытой дубовой дверью с табличкой «Архив», он услышал странный, едва различимый шорох. Это не было движением вооруженного врага — слишком хаотично, слишком слабо. Резким, отработанным до автоматизма движением Огонь распахнул дверь ногой, ведя стволом автомата по углам. Его взгляд, привыкший к полумраку, упал на дальний угол комнаты, заваленный старыми папками с документами. Там лежал парень. На вид ему было не больше семнадцати лет. Он был намертво привязан к тяжелой железной батарее толстым телефонным кабелем. Одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые виднелись многочисленные глубокие порезы, запекшаяся кровь и синяки. Парень находился в глубоком шоке, едва удерживая сознание. Его веки дрожали, а изо рта вырывался слабый, прерывистый стон. Единственный, кто уцелел среди этого кровавого безумия.

— Черт... Здесь выживший! — крикнул Огонь в микрофон, на ходу выхватывая тактический нож, чтобы перерезать путы.

— Ленивец, Гора, у меня тут «трехсотый», гражданский или их пленный, совсем молодой!

Огонь аккуратно, стараясь не причинить новой боли, подхватил парня на руки. Тот оказался на удивление легким, словно состоял из одних костей и страха. Парень слабо дернулся, но у него не было сил даже на то, чтобы оттолкнуть спасителя.

— Держись, мелкий, держись... — шептал Огонь, вынося его из душного, пахнущего кровью архива. — Сейчас мы тебя вытащим.

Он потащил его обратно по коридору, к эвакуационному выходу, где у разбитого крыльца уже ждала бронированная машина медиков. Санитары отреагировали мгновенно: задние двери распахнулись, и парня быстро уложили на носилки, тут же подключив к портативному аппарату ИВЛ и капельнице. Огонь и Ленивец, прыгнув внутрь следом, заняли позиции у бойниц машины, обеспечивая круговую защиту на случай засады по пути в тыловой госпиталь.

* * *

Три часа спустя. Временный медицинский пункт, развернутый в подвале уцелевшей школы в пяти километрах от линии фронта, гудел как растревоженный улей. Борьба за жизнь неизвестного парня продолжалась без перерыва. Врачи, чьи халаты давно потеряли белый цвет, сменяли друг друга, вводя плазму, зашивая рваные раны и борясь с начинающимся сепсисом.

Прошло еще долгих два часа, прежде чем главный хирург вышел в коридор, устало снимая резиновые перчатки. Состояние парня наконец-то удалось стабилизировать, хотя угроза жизни все еще сохранялась.

Ленивец к этому времени уже ушел. Приказ командования был суров — фронт требовал людей, и он вместе со своими бойцами отправился обратно на передовую, в огненное жерло Альгенска. Огонь же остался. Не только из-за парня, но и потому, что медики силой усадили его на кушетку, чтобы обработать и зашить левое плечо. Оказалось, в пылу штурма его подстрелили — пуля прошла навылет, задев мышцу, но Огонь из-за адреналинового шока даже не заметил ранения, пока кровь не залила рукав куртки. Через полчаса парень очнулся. Из операционной его перевели в общую палату, отгороженную от коридора плотной брезентовой ширмой. Военные дознаватели сразу попытались вытянуть из него хоть какую-то информацию: кто он, как попал к «идеалистам», что видел? Но все попытки разбивались о глухую стену молчания. Парень смотрел в потолок, не реагируя на вопросы, словно его разум все еще блуждал в темных лабиринтах пережитого кошмара. Ни имени, ни фамилии, ни единого звука. Из-за ширмы вышел Гора — начальник медпункта, грозный мужчина с седыми усами и тяжелым взглядом, повидавший на своем веку слишком много смертей.

— Огонь, иди ты попробуй, — хмуро сказал Гора, кивая в сторону палаты. — Он молчит как рыба. Нас он боится, видит форму — и замыкается. Ты его вытащил, может, к тебе будет другое отношение. Поговори с ним без протокола.

Огонь поднялся с лавки, поморщившись от резкой боли в забинтованном плече, и медленно подошел к койке. Парень, бледный, изможденный, со следами капельниц на тонких запястьях, тут же повернул голову на звук шагов. Он посмотрел на вошедшего большими, испуганными глазами, в которых отражался панический ужас. Огонь внимательно вглядывался в его лицо. В этих глазах не было ни следа той фанатичной уверенности, жестокости или безумного экстаза, которые Огонь привык видеть в глазах тех «идеалистов», которых они только что зачищали на объекте №14. Там не было идеологии. Только первобытный страх и глубокая, невыносимая физическая и душевная боль.

— Привет, — тихо сказал Огонь, аккуратно присаживаясь на самый край скрипучей медицинской койки. Он сознательно опустил плечи и заговорил как можно мягче, стараясь приглушить свой привычный командный голос, чтобы не напугать парня еще сильнее.

— Меня зовут Огонь. Ты в безопасности, слышишь? Мы тебя нашли там, в подвале. Все позади.

Парень лишь слабо моргнул, продолжая пристально смотреть на него, но не произнося ни единого звука. Его губы, сухие, потрескавшиеся и покрытые мелкими корками, слегка дрогнули, но тут же сомкнулись обратно.

— Ты ранен, — мягко продолжил Огонь, осторожно указывая здоровой рукой на повязку на своем плече, а затем на многочисленные бинты, покрывавшие грудь и руки парня. — Но наши врачи здесь отличные, они тебя вылечат. Ты сильный, парень. Раз уж ты выжил в том аду, значит, со всем остальным мы точно справимся. Он инстинктивно протянул руку, чтобы ободряюще похлопать парня по плечу, но тут же резко отдернул ее, вспомнив о собственном ранении и о том, что любое резкое движение может быть расценено как угроза. Вместо этого он просто осторожно положил ладонь на серое армейское одеяло рядом с бессильно лежащей рукой парня, давая ему выбор — пойти на контакт или остаться в стороне.

— Мы не хотим тебе зла, — спокойно, глядя прямо в глаза парню, произнес Огонь.

— Мы не они. Мы просто хотим, чтобы эта проклятая война наконец-то закончилась. Чтобы люди перестали умирать, чтобы Альгенск снова стал нормальным городом. Ты ведь тоже этого хочешь, правда? Парень снова медленно моргнул. В глубине его расширенных зрачков на секунду мелькнуло что-то новое, похожее на проблеск понимания, но тяжелое оцепенение по-прежнему сковывало его тело и голос. Он молчал.

— Ты можешь не говорить, если тебе тяжело или страшно, — успокаивающе произнес Огонь, заметив, как задрожали пальцы парня под одеялом.

— Никто не будет тебя заставлять или пытать. Но если ты захочешь выговориться, знай: мы тебя выслушаем. Я тебя выслушаю. Мы здесь только для того, чтобы помочь тебе подняться на ноги.

Огонь слегка обернулся и посмотрел на Гору, который неподвижно стоял у входа, наблюдая за ними из-за полуприкрытой ширмы. Командир едва заметно кивнул, подтверждая, что Огонь все делает правильно, и давая знак продолжать в том же духе.

— Может быть, ты помнишь хотя бы то, как тебя зовут? — с замиранием сердца спросил Огонь, искренне надеясь на хоть какой-то, пусть даже самый незначительный ответ. — Или откуда ты родом? Кто твои родители? Любая, даже самая маленькая мелочь сейчас может помочь нам найти твоих близких.

Парень не ответил сразу. Вместо этого он медленно, со скрытым усилием повернул голову к узкому, забранному решеткой окну подвала. Там, за мутным стеклом, в сгущающихся сумерках все еще виднелись изрешеченные осколками силуэты разрушенных зданий Альгенска, окутанные вечным, не оседающим дымом пожарищ. В его огромных глазах, как в зеркале, отражалась вся боль, весь непередаваемый ужас этой затянувшейся войны. Вдруг его пальцы, лежащие на одеяле, слабо шевельнулись, коснувшись руки Огня. Огонь мгновенно затаил дыхание и наклонился ближе, почти к самому лицу парня. Тот, собрав в кулак последние, крошечные остатки сил, приоткрыл рот, пытаясь вытолкнуть слова. Его голос, когда он наконец прозвучал, был едва слышным, хриплым, прерывистым шепотом, похожим на шелест сухой листвы.

— Я... я не знаю... — прошептал он, и на его глазах выступили крупные слезы. — Я... я ничего не помню. Совсем ничего.

Огонь почувствовал мимолетный укол разочарования в груди, но тут же жестко подавил его. Амнезия. Последствие тяжелой контузии или психологической травмы. Но это было больше, гораздо больше, чем глухое молчание. Это было начало их диалога. Начало его доверия.

— Ничего страшного, слышишь? — уверенно и твердо сказал Огонь, сжав пальцы парня в своей руке и стараясь сохранить абсолютное, непоколебимое спокойствие. — Это нормально после того, через что ты прошел. Мы поможем тебе вспомнить. Мы во всем разберемся вместе, шаг за шагом. Мы поможем тебе вернуться домой... Если у тебя есть дом. А если нет — мы найдем тебе новое место под солнцем. Он снова внимательно посмотрел на парня. В его глазах теперь, сквозь пелену слез и пережитой боли, медленно, но отчетливо разгоралась крошечная, едва заметная искорка надежды. И Огонь, глядя на нее, отчетливо понял: он не отступит и не сдастся. Он будет находиться рядом ,охранять этот покой и бороться за него до тех пор, пока этот парень не найдет свой собственный путь обратно к нормальной, человеческой жизни. Даже если для этого им обоим придется еще раз пройти через все круги этого земного ада.

ГЛАВА 2.

Клеймо и выбор

Самые глубокие раны наносятся не осколками, а равнодушием системы, которая привыкла измерять жизнь документами, забывая, что за каждой цифрой в базе данных бьется сердце, которому просто некуда возвращаться.

День сменился ночью, ночь – утром, и вот уже второй день пацан приходил в себя. Шок от пережитого постепенно отступал, оставляя после себя лишь тупую боль и смутные, обрывочные воспоминания. Память, словно разбитое зеркало, собиралась по крупицам, и в этом хаосе всплывали образы, звуки, запахи. Он чувствовал себя потерянным, словно вынырнул из глубокой воды на незнакомый берег. В палате было тихо, лишь мерное тиканье часов нарушало тишину. Пацан лежал, уставившись в потолок, пытаясь ухватиться за ускользающие нити сознания. Вдруг дверь тихонько скрипнула, и в палату вошел он. Высокий, крепкий, с усталыми, но добрыми глазами. Огонь. Он приходил каждый день, принося с собой не только лекарства и еду, но и что-то неуловимое – тепло, спокойствие, надежду. Огонь присел на край кровати, его взгляд скользнул по порезанным рукам и ссадинам на лице пацана. Он не задавал лишних вопросов, не давил. Просто сидел рядом, давая парню время собраться с мыслями.

"Как ты себя чувствуешь?" – наконец спросил Огонь, его голос был мягким, как шелк.

Пацан сглотнул. Слова давались с трудом. "Лучше… кажется."

"Это хорошо," – кивнул Огонь. "Ты помнишь, как тебя зовут?"

"Максим," – прошептал парень. "Мне семнадцать."

"Максим," – повторил Огонь, словно пробуя имя на вкус. "А где ты живешь? Есть семья?"

Максим замялся. В голове промелькнула картина родного дома, маминой улыбки, но тут же сменилась тревогой. "Я… я приехал в гости к деду. Он здесь живет." Это была первая ложь, которая слетела с его губ, и она показалась ему такой естественной, такой необходимой.

Огонь внимательно слушал, его взгляд не отрывался от лица Максима. Он видел страх, растерянность, но и какую-то внутреннюю силу, которая пробивалась сквозь боль. Он передал информацию Горе, человеку в форме, который отвечал за все здесь. Гора кивнул, его лицо оставалось непроницаемым.

Потом, когда Гора ушел, Огонь снова повернулся к Максиму. И тут произошло что-то удивительное. Они начали говорить. Не о травмах, не о прошлом, а о чем-то простом, человеческом. Максим спрашивал, как зовут Огня. Огонь поведал свое настоящее имя, что его зовут Андрей, ему 25, откуда он. Андрей рассказывал о себе, о своих планах, о том, что скоро уходит на фронт, к своим пацанам. Он говорил о долге, о чести, о том, что нужно защищать тех, кто слабее. Максим слушал, завороженный. В словах Андрея была такая искренность, такая уверенность, что он сам начал чувствовать себя сильнее. Они нашли общий язык, словно два человека, потерянных в бушующем море, нашли друг друга и держались за одну спасительную нить. Внезапно дверь палаты снова распахнулась, и на пороге появился Гора. Его лицо было хмурым.

"Огонь," – позвал он, его голос звучал резко. "Пойдем."

Они вышли в коридор. Гора понизил голос, но его слова все равно долетели до Максима, словно удар грома.

"Он соврал, Огонь. Я пробил его. Он из детского дома. Его заберут через два дня."

Огонь замер. Его взгляд, полный тепла и понимания, обратился к двери палаты, где лежал Максим. Он видел парня, его хрупкость, его боль, и теперь – его ложь. Почему? Почему Максим соврал? Неужели он так боялся, что его отправят куда-то еще, подальше от этого места, где он, пусть и раненый, но чувствовал себя в безопасности? Или он хотел создать иллюзию нормальной жизни, которой у него, возможно, никогда и не было?

Разговор за закрытой дверью

В коридоре повисла тяжелая, звенящая тишина. Андрей (Огонь) медленно перевел взгляд на Гору. Его кулаки невольно сжались, но голос остался внешне спокойным, хоть в нем и прорезались стальные нотки.

— Ты уверен, Гора? Ошибки быть не может?

— Какой тут «уверен», огонь? — Гора раздраженно потряс распечаткой документов. — База данных не врет. Сирота. Сбежал из интернета три недели назад. Его уже ищут. Органы опеки и полиция уведомлены. Через сорок восемь часов за ним приедет конвой и заберет обратно в распределитель.

— Он не вещь, чтобы его «забирать», — глухо произнес огонь, оборачиваясь на закрытую дверь палаты. — Ты видел его глаза? Он напуган до смерти. Если его сейчас вернуть туда, откуда он бежал, мы его сломаем окончательно.

— А у нас есть выбор? — Гора подошел ближе, его суровое лицо осунулось от вечной усталости.

—Мы военный госпиталь, огонь, а не приют для беспризорников. У меня приказ, у тебя — предписание на фронт. Через неделю ты будешь на передовой, а пацана здесь никто легально оставить не сможет. Пойми ты своей горячей головой: закон есть закон. Огонь резко повернулся к командиру:

— Закон? А как же человечность, Гора? Он соврал про деда, потому что защищался! Ему семнадцать, через год он станет совершеннолетним. Дай ему этот год! Давай оформим... не знаю, опеку, поручительство?

— И кто станет опекуном? Ты? — Гора горько усмехнулся. — Человек, который через пять дней садится в эшелон и уезжает под артобстрелы? Очнись, Огонь. Ты не можешь спасти весь мир.

Занимайся своей работой, а парня предоставь системе.

Гора развернулся и тяжелыми шагами пошел по коридору, оставив огонь один на один с раздирающими его мыслями.

Правда в глаза

Максим в палате слышал каждое слово. Каждое звуковое колебание за дверью отзывалось в его груди глухими ударами молота. Опять. Все снова возвращалось на круги своя. Детдом, серые стены, вечный надзор, клеймо «ничейного» ребенка. Когда дверь тихо открылась и огонь вернулся в палату, Максим уже не смотрел в потолок. Он

сидел на кровати, сжавшись в комок, обхватив колени искусанными губами. Его взгляд изменился: исчезла та робкая доверчивость, уступив место волчьему, затравленному блеску.

— Подслушал? — тихо спросил огонь, присаживаясь на стул рядом.

— Зачем ты притворялся добрым? — вместо ответа бросил Максим. Голос его дрожал, но он отчаянно пытался казаться злым. — Чтобы выведать, кто я? Чтобы сдать быстрее? «Честь», «долг»... Красиво говорил. А сам обычный мент в душе. Огонь не разозлился. Он спокойно выдержал этот полный ненависти и боли взгляд.

— Я не знал, Максим. Гора сделал запрос по своей линии, это его обязанность — выяснять личности тех, кто поступает к нам без документов. И я не собираюсь тебя сдавать.

— Да ладно!

парень истерично усмехнулся, и на его глазах заблестели слезы, которые он тут же зло смахнул рукавом казенной пижамы. — Через два дня меня заберут! Ты же слышал своего начальника. Запрут в четырех стенах, как собаку. Я ненавидел то место! Я не вернусь туда, слышишь? Я лучше из окна выброшусь!

— Прекрати! - Огонь резко, но аккуратно перехватил его раненую руку за запястье, заставив Максима замереть. — Из окна он выбросится... Ты выжил там, где другие ломались, у тебя шрамы на руках не для того, чтобы ты сейчас сдался. Максим затих, тяжело дыша. Напряжение между ними можно было резать ножом.

— Зачем ты соврал про деда? — уже мягче спросил огонь, отпуская его руку.

— А что я должен был сказать? — Максима прорвало, слова покатились лавиной. — «Здравствуйте, я сбежал из интерната, потому что там меня за человека не считают»? Если бы я сказал правду, меня бы в первый же день заперли под замком. А я... я просто хотел почувствовать себя нормальным. Снова заикнулся максим

—Максим— У меня ведь была семья. Самая настоящая. Мама, которая вечно ругала за промокшие кроссовки, и отец… он учил меня забивать гвозди и обещал летом поехать на рыбалку. Мы смеялись. Мы просто жили, понимаешь? Обычный вторник. Мама пекла что-то сладкое, этот запах до сих пор у меня в носу стоит, когда я глаза закрываю.

*(Максим сглатывает подступивший к горлу ком, пальцы сильнее сжимают ткань джинсов)*

—Максим— Я вышел в магазин. Всего на пятнадцать минут. Купить буханку хлеба и мелкой сестренке чупа-чупс. Иду обратно, пакет в руках держу, на небо смотрю… А эти идеалисты… эти твари, запустили ракету.

*(Голос начинает дрожать, на глазах закипают слезы)*

—Максим— Я не дошел до калитки метров сто. Такой свист дикий, уши заложило. А потом — вспышка. Меня волной на землю швырнуло, лицом в грязь. Земля задрожала так, будто мир пополам раскололся. Я поднялся, побежал… А бежать некуда. Дома нет. Ничего нет. Просто груда горящих кирпичей и черная яма.

*(Слеза скатывается по щеке, оставляя чистую дорожку на испачканном золой лице)*

—Максим—Я копал. Ногтями, руками, пока кожа в кровь не стерлась. Я кричал так, что голос сорвал на следующий же час. «Мама! Папа! Алинка!»... Никто не отозвался. Ни один человек не выжил. Все сгорели. За одну секунду. Пока я шел домой с этой чертовой буханкой хлеба… Я остался совсем один. Вообще один на всем белом свете.