Васильковый венок для разбойничьей дочки

— Не стану отпираться – за красу, - вздохнул Евсей. – Да только с лица воды не пить. Вся она мне люба. Вся до единой волосиночки, бабушка. Пусть и не мил я ей – уйду, неволить не стану, лишь бы лебёдушке покойно было, да горя не знала, царевна моя.

— Царе-е-евна - протянула старуха. - Эка!

Покачала головой Ядвига, усмехнулась, протянула руку, а в ладони сухонькой заветный горшочек махонький.

— Держи, Евсей Антипыч, только сразу не отдавай. Приручи, царевну свою, подарочки носи. Девки они до подарков падки. А на новую луну и отдашь. Оно, слышь-ка, снадобье-то, на новую луну в самую силу войдет, - закряхтела бабка, к избушке повернулась. – Стой теперича, сестрицу дожидай! А потом мчи, молодец, во весь опор мчи, не то быть Дуне битой! Ишь! – Ядвига затряслась от тихого смеха. - Царевна-а-а

- Благодарствую, бабушка! – крикнул ей вслед Евсей, да ведунья только рукой махнула.

***

Обтерла Дуняша травяным настоем молодца синеокого, напоила узваром целебным, а уйти от него никак не может.

— Ступай, Евдокия, солнышко того и гляди за лес закатится! – покачала головой бабка. – Рябинку-то, что я с собой дала, взяла в мужнин дом?

— Взяла, бабушка, - кивнула Дуняша.

— Ты ягодиночку одну возьми, да под подушку мужу и положи.

— Для чего?

— А увидишь, увидишь, девонька. Ступай! Пора!

Несет конь резвый брата с сестрой в село, впору Дуне думать, как отговориться, коли заметят, а она всё про хворого молодца думает. Говорила бабушка, что семь денечков еще нужно его отпаивать, а потом уж три ночи отстоять – от нечистой силы отбить.

Доехали быстро, влезла Дуняша в оконце, слышит, а в дверь кулаками колотят. Быстро прикрыла ставенки, на кровать легла, глаза закрыла. Бабы кричат, мужики ругаются, а дядька Молот их не допускает. Но вот одолели бывалого кузнеца, распахнулась дверь, ввалились в тесную светелку хмельные гости, сорвали золовки с Дуни пуховую перинку. Поднялась молодая жена, руками закрывается, стыдится чужих людей.

Сила вперед выступил, обнял испуганную девушку, велел всем вон идти. А гости орать начали, мол, запрем молодых, самое время!

Усмехнулся Сила Иванович, прижал Дуняшу к себе, да и отвечает:

- Ну ж нет, гостевичи дорогие! Я еще с тестюшкой отвальную не пил! - крякнул купец и поцеловал жену в лоб. - Ты, Евдокия Антиповна, никого не бойся! Любого раздавлю, кто на тебя без дозволения глянет, а уж ежели тронет - головы ему не сносить. Ежели хвороба прихватила, так и лежи, меня дожидайся. Уж я тебе нынче спать не дам, красавица ты моя ненаглядная!

Дошел Сила до дверей, а там Молот дверь плечом подпирает, кровавую слюну утирает, на Дуняшу хмуро глядит. Говорит ему купец:

— Ты, Терентий, службу свою оставь, теперь Евдокия мужнина жена, мне ее отныне сторожить! Пойдем, дружка, выпьем за здоровье моей любушки!

Кивает Терентий сам очей с Дуни не сводит, а та ему улыбается, кивает и одними губами шепчет:

— Ступай, дядька Молот, я не пропаду!

Только хотела девушка дверь прикрыть, как заступила ножкой старшая золовка. Кулаки в бока упёрла, не говорит – шипит:

— Брата обдурила, а меня не сумеешь, Евдокия! В шесть глаза смотреть за тобой станем. Вызнаем, что задумала! Силушка наследника желает, да не чужого – своего. Уж ежели не уважишь братца моего, со свету сживу. Одну уже в землицу под белы рученьки свели, умаялись, а ты и сама сдохнешь!

— Что же вы меня злым словом привечаете? Разве ж я обиду кому нанесла?

— Антип тебя запродал Силе, чтобы в купцы выбиться, а у мужика глаз ум застит, позарился на тебя. Не было, не было, да и явилась! Окрутила Силушку! А того не спросил он, как ты росла без матери среди батраков отцовских, чему учена, за что бита. А?

— Батюшка в строгости меня растил, - отвечает Дуняша. – И мужа почитать стану, как полагается.

— Как полагается? А кто от свадебного стола да на пуховые перины, а? Не ты? Не тобою установлено, не тебе установленное рушить. Ишь, выискалась на нашу голову! Барыня! Евдокия свет Антиповна! Смотри! В дому работы невпроворот, разлеживаться некогда!

— Не привыкла я разлеживаться, - подняла Дуня голову и в глаза золовке посмотрела. – Не боюсь я работы.

— А ну! – золовка дернула больно за косу. – Зенки опусти, бесстыжая! Не с подружкой веселишься! Я старшая сестра Силе, не приживалка какая. Собрали свадьбу, нас не спросили, в ноги нам не кланялась, подарочков не носила, по батюшке не величала, проныра! Погоди, погоди! Я тебя на чистую воду выведу, дай только срок. А ныне сиди ниже травы, тише воды! Смотри мне!

Ушла золовка и зверью прихлопнула.

Села Дуняша на лавку, в окошко с тоской глянула – закрыты ставенки, захлопнулась клеточка, темно, кончилась воля. Одна радость – муж покуда слова злого не сказал. А ей и того довольно будет, да чтобы восстал-поднялся молодец синеокий, чтобы улыбался солнышку, чтобы силой налился. Сел верхом на резвого коня и ускакал подальше, чтобы глаза не видали его больше, чтобы не болело сердечко.

Вот уж время за полночь, гогочут гости, толкают жениха к спальне, а золовки уперёд всех в светёлку забежали, расплели Дуняше косу, постель выстлали шелковым покрывальцем. Зло на девушку поглядывают, фыркают, да посмеиваются. Рубаху сняли, повертели голую невестку, руки подняли, груди щупали, по животу хлопали, слова нужные нашептывали, чтобы понесла с первой ночки. Обрядили в вышитую сорочку, да и за дверь, мужиков подзадоривать. Вспомнила Дуняша про сухую рябинку, отыскала заветную горсточку, одну ягодку в кулачок зажала. Стоит, ждёт мужа. Поджилочки трясутся, зуб на зуб не попадает, мороз по спине продирает – что-то сейчас станется с нею? Некому по голове погладить и утешить, некому девушку успокоить.

Скрипнула дверь: переступил через порог Сила Иванович, знатный купец. Подбадривают его дружки, подсказывают, как с молодой женой обойтись.

Хмелен Сила, на ногах еле стоит, ухмыляется довольно. - Сымай мужу сапоги, Евдокия! - приказал и на лавку бухнулся, ногу протягивает.

Ухватилась Дуняша за голенище, уперся муж ей в живот, насилу первый сапог стянула, а уж вторым в лицо тычут.

— Подь ко мне, Дунюшка, - позвал муж и руку протянул.

Отставила Дуняша сапоги мужнины рядочком, один к одному, глаза опустила, подошла, как просили.

— Экая ты ладная вся да сладкая, - шарят мужнины руки по телу, щупают, поглаживают там, где никто и никогда тронуть не смел. - Уж как я тебя, голубушку, в шелка и бархат обряжу, смаргдами да скатным жемчугом увешаю, будешь краше боярыни любой! Только уж и ты люби меня, Дунюшка. Пойдем в постелю, уважь мужа в первую ночку! Встал Сила Иванович, начал кушак шелковый развязывать, а Дуня и помогает. Марфица так учила, мол, мужа раздевать да разувать надобно. Остался муж в одном исподнем, страшно на него глаза поднять, стыдно.

Ухватил сила жену за подбородок, приподнял лицо, поцеловал в уста алые.

— Сладка, ягодка, ай сладка - взял за руку и к постели повел, а сам шатается, того и гляди упадёт.

Ткнулась Дуняша коленками в перины сунула под подушку ягодку рябиновую, а муж уже и вперед толкает, шепчет в ухо горячо:

— Ох натешемся мы нынче, красота ты моя! Приляг, приляг, Дунюшка!

Забралась девушка на постель, ноги поджала, а Сила взгромоздился на свою половину, голову на подушку уложил, руки тянет, трогает коленки Дунины.

— Покажись, красотой своей порадуй, Дунюшка! Скидовай рубашечку! Хочу всю тебя увидать, голубушку мою. Да не бойся, скидовай! Ты теперича моя!

Задрожали руки, да куда теперь деваться. Подцепила Дуня подол, потянула медленно, стянула с головы сорочку, а н