Князь Вечности: Война за Русь

Жанр:

Эпическая сага

Название книги

Князь Вечности: Война за Русь

Автор: Скачков Евгений Александрович

Оглавление книги

* Пролог. Кровавая заря над Днепром.

* Глава 1. Тень на стенах Киева.

* Глава 2. Братская клятва и змеиный шепот.

* Глава 3. Пепел Чернигова.

* Глава 4. Волхв из кургана.

* Глава 5. Варяжский клинок.

* Глава 6. Пир стервятников.

* Глава 7. Ледяной поход.

* Глава 8. Битва под Любечем.

* Глава 9. Пленница Золотых ворот.

* Глава 10. Предательство в сумерках.

* Глава 11. Огонь на семи холмах.

* Глава 12. Цена венца Мономаха.

* Глава 13. Степная буря.

* Глава 14. Белый камень предательства.

* Глава 15. Голодные волки Новгорода.

* Глава 16. Меч Перуна.

* Глава 17. Река, текущая вспять.

* Глава 18. Последняя исповедь воеводы.

* Глава 19. Корона из терна и железа.

* Глава 20. Зеркало лжи.

* Глава 21. Штурм Вышгорода.

* Глава 22. Когда молчат колокола.

* Глава 23. Суд веча.

* Глава 24. Рассвет на Калке (анахронизм для эпичности).

* Эпилог. Камень без имени.

* Конец

Пролог. Кровавая заря над Днепром

Весна в Киеве всегда пахла цветущими садами на Владимирской горке и свежим, влажным ветром с великой реки. Но сегодня воздух был мертвенным. Он обжигал легкие, неся в себе тошнотворную сладость горелой плоти, едкую вонь смоляных факелов и густой, маслянистый запах паленого дерева.

Днепр под стенами Вышгорода казался застывшим потоком дегтя. Его темные воды лениво перекатывали через затопленные ладьи купцов-варягов, цеплялись за раздутые конские туши и человеческие тела, чьи лица уже посинели от холода глубин. Река была черной от пепла — тяжелого, жирного праха сгоревших дотла пристаней и купеческих складов. Там, где еще вчера золотом полуденного солнца слепили глаза высокие резные терема князя Изяслава Мстиславича, украшенные деревянными львами и грифонами, теперь торчали из земли черные, обугленные ребра стропил. Каменная кладка Детинца пошла глубокими трещинами, словно лицо прокаженного, а знаменитые Золотые ворота стояли распахнутыми настежь, сорванные с петель чудовищным тараном или предательством изнутри.

Небо над Киевом горело багрянцем, заливая верхушки уцелевших колоколен зловещим светом. Казалось, сам небесный Иерусалим спустился на землю, чтобы судить грешников. Но это был не закат, окрашивающий облака в благородный пурпур перед вечерней молитвой. Это пылал Подол — торговое чрево Руси, ее живая, шумная душа. Огонь пожирал ряды немецких суконщиков, арабские меняльные лавки, склады воска и меда. Раскаленный ветер поднимал к тучам целые полотнища искр, которые оседали на соломенные крыши Верхнего города, зажигая новые очаги пожара. Жар стоял такой плотный, что его можно было резать мечом; он плавил свинцовые кровли Десятинной церкви, и тяжелые капли жидкого металла с шипением падали вниз, выжигая ямы в пропитанной кровью земле.

Молодой дружинник Ярослав упал на колени прямо в липкую весеннюю грязь на спуске Боричева взвоза. Земля здесь чавкала под коленями, перемешанная с конским навозом, обломками каленых стрел, выбитыми зубами и ошметками кольчужного полотна. Унижение позы совершенно не трогало его: после сегодняшнего дня само понятие чести казалось лишь красивой золотой насечкой на гнилом гробу.

Его тело представляло собой страшную мозаику проигранной битвы. Левое плечо было пробито тяжелой половецкой стрелой-свистунком. Наконечник с тремя острыми зубцами засел глубоко в кости, прошив стеганый подкольчужник и порвав звенья панциря. Каждое движение отзывалось пульсирующей болью, от которой темнело в глазах, а рукав превратился в жесткий, неподатливый корсет из запекшейся крови. Правая рука сжимала рукоять прямого варяжского меча так судорожно, что побелели костяшки пальцев, выступающие сквозь слой копоти, грязи и чужой темной крови. Пальцы свело судорогой, и клинок пришлось бы вырывать из мертвой хватки вместе с жилами, если бы кто-то попытался забрать оружие. Он даже не помнил момента, когда вытащил меч из ножен, но тяжелая сталь казалась теплой — она впитывала жар пылающего города.

Перед ним, нелепо разметавшись, раскинув руки крестом, лежал старый князь Всеволод. Седые волосы старого воеводы, обычно аккуратно расчесанные и перехваченные кожаным ремешком, слиплись от грязи, пота и спекшейся крови, превратившись в грязную паклю. Лицо приобрело восковой оттенок старой пергаментной грамоты. Богатый парчовый кафтан, шитый золотыми львами, двуглавыми орлами Византии и речным жемчугом, которым он еще утром кичился перед строем младшей дружины, валялся тут же — брошенный прямо в глубокую лужу, перемешанную с мочой павшей лошади и речной тиной. Тяжелое золотое шитье безнадежно размокло, нити сгнили на глазах, а драгоценные камни высыпались из ткани, как молочные зубы, исчезая в мутной воде. Дыхание старика вырывалось из груди с жутким хриплым бульканьем. Враг ударил без затей, по-походному жестоко и эффективно: широкое охотничье копье вошло ему точно под ключицу, перебив тонкую кость и разворотив легкое. Кровь пузырилась на синеватых губах Всеволода розовой пеной вместе с каждым выдохом.

— Отец… — прошептал Ярослав, склоняясь ниже.

Это слово вырвалось против воли, непроизвольно, вопреки всем законам родства и местничества. По роду они были седьмая вода на киселе, старая дальняя ветвь Ярославичей, переплетенная десятками браков, крест целований и общих походов на чудь. Но для Ярослава этот седой, суровый воин всегда был единственным отцом. Настоящий родитель пал в неравной сече на реке Альте десять лет назад, пронзенный сразу пятью печенежскими сулицами, а Всеволод забрал мальчишку в свою младшую дружину, учил держать тяжелый каплевидный щит так, чтобы не дрожала рука, читать следы волка на первом снегу и отличать звон закаленного булата от глухого лязга сырого железа.

Всеволод открыл глаза. Они казались невероятно яркими, почти синими на фоне мертвенно-бледного, осунувшегося лица. В них не было страха смерти, этого животного ужаса, который заставляет сильных мужчин скулить, грызть землю и цепляться слабеющими пальцами за траву. Только бесконечная, вселенская усталость человека, пережившего трех великих князей, три больших победоносных похода в Дикое поле и два кровавых киевских восстания. Он видел слишком много власти вблизи, чтобы верить в ее святость.

— Слушай… слушай меня, сын, — прохрипел он, вкладывая остатки жизненных сил в пальцы. Старческая, высохшая, покрытая пигментными пятнами кисть внезапно сомкнулась железным капканом на окровавленном вороте кольчуги Ярослава, притягивая его лицо вплотную. Кольца мелкого плетения больно впились в подбородок, царапая кожу до крови. — Не ради чести бьются они. Ради власти.

Он закашлялся, содрогаясь всем телом. На траву вылетел новый сгусток темной венозной крови, упавший прямо на бармицу шлема Ярослава.

— Киев сгнил изнутри, Ярик. Пока мы ходили брать вежи поганых, пока лили кровь за Святую Софию, бояре делили наши серебряные пояса в курных избах. Брат пойдет на брата за этот престол, залитый дерьмом и чужим золотом… Запомни этот день. Пометь его каленой иглой на сердце, выжги клеймом на памяти. День, когда умерла старая Русь. Та, которую завещал нам Владимир Святой. Она утонула в этом черном пепле.

Силы стремительно покидали старика, уходя вместе с алыми пузырями на губах. Хватка на горле ослабла на долю секунды, но затем пальцы снова впились в металл, найдя в последнем усилии новую точку опоры.

— Если выживешь… — голос перешел в едва слышный шелест, похожий на сухой осенний лист. — Найди того, кто сможет удержать узду. Кто будет достаточно жесток, чтобы ломать хребты, и достаточно умен, чтобы не дать своим псам перегрызть друг друга. Даже если придется вырвать эту узду вместе с руками врага… Вместе с его душой…

Глаза Всеволода остекленели мгновенно, словно невидимый писец захлопнул книгу его жизни, поставив жирную точку. Зрачки расширились, поглощая радужку, и уставились в низкое, дымное небо. Железные пальцы разжались, соскальзывая с кольчуги, и бессильно упали в грязь рядом с рукоятью собственного кинжала. Голова старика безвольно запрокинулась набок.

Ярослав медленно, совершая огромное внутреннее усилие, протянул руку и прикоснулся двумя пальцами к холодному лбу наставника, а затем плавно опустил его изуродованные, навсегда закрывшиеся веки. Он провел ладонью по лицу мертвого князя сверху вниз, снимая паутину копоти, словно пытаясь вернуть ему достоинство хотя бы после смерти. Затем он тяжело поднялся на ноги. Колени отозвались острой болью, голова кружилась от потери крови. Мир вокруг плыл, распадаясь на куски охваченных огнем крыш и пляшущие тени.

Он пошатнулся, сделал неуверенный шаг вперед, опираясь на свой длинный меч, как на пастуший посох. Лезвие со скрипом прочертило борозду в мокрой глине. Ярослав поднял голову и посмотрел на пылающий город сквозь прорези наносника. Где-то там, высоко на Горе, за вторым валом стен, в самом сердце дыма, его старший брат Борис — лицемер, интриган и трус — уже примерял на свою нечесаную голову тяжелый золотой венец Великого Князя. Венец, снятый с головы их убитого дяди. И этот венец жег бы ему макушку огнем, ибо Ярослав поклялся самой страшной клятвой на лезвии своего меча, что рано или поздно придет туда, чтобы вырвать эту власть вместе с глоткой нового правителя.

Глава 1. Тень на стенах Киева

Утро над пепелищем выдалось пронзительно ясным. Ветер, всю ночь гнавший по улицам хлопья сажи и запах горелого мяса, внезапно стих, уступив место тяжелой, звенящей тишине. Солнце взошло бледное, словно больной ребенок, испуганно выглянув из-за свинцовых туч. Его робкие лучи осветили картину истинного Апокалипсиса: Киев перестал быть матерью городов русских. Он превратился в огромный склеп под открытым небом.

Борис стоял на забрале Софийских ворот, широко расставив ноги в мягких красных сапогах византийской работы, подошвы которых еще не успели впитать уличную грязь. На его широких плечах тяжело лежал новый корзно — багряный княжеский плащ, густо затканный золотой нитью. Тяжелая ткань была жесткой от плохо от странной крови предыдущего владельца. Плащ был украден вчера ночью прямо из разграбленной великокняжеской казны вместе с бармами, которые Борис небрежно швырнул в сундук своей опочивальни, сочтя их слишком вычурными для своего нового статуса.

Он улыбался. Это была широкая, белозубая, совершенно безмятежная улыбка сытого кота, греющегося на завалинке после удавшейся охоты. Улыбка человека, который только что выиграл самую важную ставку в своей жизни. Облокотившись о зубец стены, он смотрел вниз, на площадь перед вратами, прищурив свои холодные серые глаза. Там, внизу, копошилась человеческая масса. Горожане, еще вчера дрожавшие за запертыми ставнями своих богатых домов, теперь остервенело тащили на площадь добро убитых бояр старой партии. Они дрались у перевернутых возков, вырывая друг у друга из рук связки соболиных шкурок, резные ларцы с новгородским серебром и рулоны драгоценного иноземного сукна. Кто-то катил тяжелую дубовую бочку, кто-то волок за волосы упирающуюся дворовую девку, сорвав с нее жемчужное очелье. Над площадью висел густой гул голосов, прорезаемый бабьим воем, треском ломаемого дерева и довольным хохотом победителей. Для них это было утро великой справедливости.

— Народ любит силу, братец, — лениво произнес Борис, даже не повернув головы. Он чувствовал присутствие Ярослава спиной, ощущая исходящую от него волну концентрированной ненависти, но продолжал смотреть на мародерство внизу, будто оценивая качество товара на торжище. — Мы дали им зрелище. Кровь дядюшки Святослава наполнила городскую пыль до краев. Теперь дай им хлеба, или они разорвут нас самих так же легко, как разорвали вчерашних тиунов.

Ярослав шагнул вперед, выходя из тени каменной арки ворот. Солнечный свет ударил ему в лицо, заставив зажмуриться. Сажа на его щеках оставила грязные разводы там, где стекал пот. Деревянный помост под ногами предательски скрипнул старыми досками.

— Ты убил дядю нашего, Святослава! — голос Ярослава прозвучал глухо, но в нем клокотала такая первобытная ярость, что стоявшие неподалеку стражники-гридни невольно положили ладони на рукояти мечей. — Без суда веча! Тайком! Подрезав горло старику прямо в постели, пока он читал псалтырь!

Улыбка медленно сползла с лица Бориса. Он наконец соизволил обернуться. Движение было плавным, хищным, движения змеи перед броском. Его красивое, обычно холеное лицо исказила злоба, обнажив мелкие зубы в левом углу рта. Багряный корзно соскользнул с правого плеча, открыв стальную чешуйчатую пластину панциря.

— А ты бы предпочел, чтобы он убил нас? — прошипел Борис, делая шаг вплотную. От него пахло кислым вином, чесноком и чужим страхом. — Старик Святослав уже сговорился с суздальцами. Юрий Долгорукий уже вел свою дружину через Мценск. Нам прислали грамоту с черной печатью: либо мы режем старых псов Изяславичей сегодня, либо завтра наши головы торчат на кольях у Золотых ворот. Это политика, Ярик. Грязная работа мясников ради спасения города. Не строй из себя блаженного юродивого, тебе не идет.

— Старик Всеволод умер вовремя, — продолжил Борис, презрительно кривя губы и обводя рукой дымящиеся кварталы. — Для тебя это горе, сопли и вой на паперти. А для Руси — избавление. Его проповеди о чести давно пора было утопить в Днепре вместе с ним самим. Он мешал мне править.

Борис выпрямился во весь свой внушительный рост, нависая над младшим братом. Его взгляд стал тяжелым, давящим, взглядом полновластного хозяина положения.

— Убирайся в свой Чернигов, братец, — бросил он с ледяным высокомерием. — Запри ворота посада, пей мед в своем терему и сиди тихо. Охоться на вепрей. Пока я милостив и позволяю тебе дышать одним воздухом со мной. И благодари Христа, что наша мать просила меня сохранить тебе жизнь в память о ее молоке.

Это слово — «братец» — повисло в утреннем воздухе как оскорбление. Оно звучало хуже плевка в лицо. Ярослав слушал этот спокойный, рациональный монолог братоубийцы, смотрел на окровавленный плащ, на сытые, уверенные лица стражи за спиной Бориса, и пелена кровавого тумана окончательно застлала ему взор. Разум отступил, отдав тело во власть инстинкта.

Неуловимым движением, быстрее, чем стража успела вскинуть тяжелые копья с широким листовидным пером, Ярослав выбросил правую руку вперед. Латная перчатка из мелких колец, покрытая засохшей кровью половцев, врезалась точно в переносицу Бориса.

Раздался сухой, отчетливый хруст ломающейся кости. Звук был таким громким на фоне притихшей площади, что его услышали даже те, кто грабил лавки внизу. Голова Бориса дернулась назад, запрокидываясь. Из носа хлынула густая темная кровь, мгновенно залившая новый алый корзно, рот и русую бороду. Борис пошатнулся, нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на узком забрале, и тяжело привалился спиной к зубцу стены. Его красивые черты лица моментально превратились в бесформенную, опухающую маску боли. Он захрипел, выплевывая выбитые зубы вперемешку с кровью.

Ярослав не отступил. Он навис над скорчившимся старшим братом, тяжело дыша. Его собственное плечо отозвалось огненным спазмом на резкое движение, но боль лишь отрезвляла. Он схватил Бориса за грудки, притягивая к себе залитое кровью лицо.

— Я заберу у тебя всё, — прорычал Ярослав ему прямо в ухо. Его голос вибрировал от сдерживаемой силы, а костяшки пальцев побелели. — Клянусь Хорсом-Солнцем и черным подземным Змеем. Начиная с этого города. Этот воздух больше не твой, ублюдок.

Стражники у ворот, секунду назад замершие в ступоре от невиданной дерзости, пришли в движение. Десяток копий качнулся в сторону Ярослава, лязгнули вынимаемые из ножен клинки. Но никто не решился нанести удар первым — братья стояли слишком близко, и любое неверное движение грозило зацепить князя Бориса, живого или мертвого.

Ярослав оттолкнул брата от себя. Борис мешком осел на доски настила, заходясь в кашле и слепо шаря руками по дереву. Молодой князь развернулся. Он пошел прочь от Софийских ворот, прямо сквозь расступающийся в ужасе строй воинов. Он шел, не оглядываясь, оставляя за спиной красные пятна на золоте воротных створок. Его левая рука безвольно висела вдоль тела, пропитанный кровью рукав колотился о бедро в такт тяжелым шагам.

В спину ему раздался булькающий смех Бориса, перешедший в болезненный стон:

— Попробуй… Чер - ни - гов…

Но Ярослав уже не слышал его. Спускаясь по винтовой лестнице башни в серый сумрак, он знал одно: мира между ними больше не будет. Старая Русь действительно умерла вчера на Боричевом взвозе. Сегодня утром в Киеве родилась новая эпоха. Эпоха волков, которым стало тесно в одной стае.

Глава 2. Братская клятва и змеиный шепот

Чернигов встретил Ярослава свинцовым небом, готовым разразиться ледяным дождем в любую минуту. После выжженного солнцем и пожарами Киева здешний воздух казался целебным бальзамом — он пах прелой прошлогодней листвой, мокрой сосновой корой и спокойствием. Но это было лишь обманчивое спокойствие старого леса, внутри которого притаился матерый хищник. Черниговский детинец стоял на высоком холме над слиянием Десны и Стрижени, ощетинившись могучими дубовыми стенами-городнями. Город не любил суеты, здесь чтили традиции вечевого права куда строже, чем в алчном Киеве.

В подземельях черниговского терема царил вечный полумрак. Сюда не доносился шум торга с внешних площадей, не слышно было перезвона колоколов Успенского собора. Тяжелые каменные своды давили на плечи многотонной массой земли, отрезая от мира живых. Воздух был густым, холодным и неподвижным. Он пах вековой сыростью, поднимающейся от земляного пола, кислым духом плесени, покрывающей камни зеленоватым бархатом, сладковатой гарью от догорающих восковых свечей да железистым запахом ржавчины старых вериг, висящих на стене для покаяния узников.

Ярослав сидел на грубо сколоченной деревянной лавке перед своим духовником, отцом Никифором. Священник выглядел древним, как сама эта крепость. Его лицо напоминало печеную репу — сплошь изрезанное глубокими морщинами, а кожа имела желтоватый оттенок пергамента. Редкие седые волосы были тщательно выбриты на затылке, оставляя только жидкую косичку, но кустистые брови все еще сохраняли рыжеватый оттенок старой меди. Сухие, узловатые пальцы старика непрерывно двигались, перебирая тяжелые можжевеловые четки, костяшки которых потемнели от тысяч прикосновений. Сам Ярослав сгорбился так, что его широкие плечи закрыли уши. Левая рука висела на перевязи, сделанной из полосы чистого полотна, но сквозь ткань уже проступали свежие багровые пятна. Пахло от него кровью, конским потом и тем особым сортом отчаяния, которое сжигает человека изнутри быстрее любой лихорадки.

— Гордыня погубит тебя раньше вражеской секиры, княжич, — вздохнул священник, тяжело опираясь на высокий посох черного дерева. Голос отца Никифора звучал глухо, словно шелест пересыпаемого песка, и эхом отдавался от стен. Старик протянул Ярославу тяжелую глиняную кружку, от которой поднимался густой хлебный пар. На поверхности мутного кваса плавала желтая пенка. — Выпей. Ты бледен, как саван покойника, три дня, бредившего в горячке. Кровь Христова требует смирения, а ты жаждешь мести. Оставь суд Всевышнему. Борис теперь сидит на киевском столе по праву сильного, помазан миром…

Ярослав вырвал кружку из рук священника. Его движения были резкими, дергаными, выдавая крайнюю степень нервного истощения. Он сделал большой глоток — холодный, щиплющий язык напиток немного привел его в чувство, обжег пустой желудок. Княжич со стуком поставил кружку на выскобленный добела стол, расплескав остатки кваса.

— Мое смирение утонуло в крови дядюшки Святослава вместе с его душой, святой отец, — голос Ярослава прозвучал хрипло, сорванный недавним криком. Он поднял голову, и в полумраке блеснули глаза цвета грозового неба — такие же холодные и беспощадные. — Вы говорите о праве? Какое право у братоубийцы? Я плюнул ему в лицо сегодня утром. Я сломал ему нос прилюдно, на глазах всей городской стражи. Теперь дороги назад нет. Ни мне, ни ему. Мы оба повязаны этой кровью. Если я склоню голову сейчас, через месяц мои собственные гридни найдут меня с перерезанным горлом в нужнике. Моя гордыня спасет мою голову, отче. Она стала моим единственным щитом.

Отец Никифор медленно опустил веки, признавая страшную правоту этих слов. В мире князей законы писались не евангельскими притчами, а острием меча.

— Что ж, если Господь решил лишить тебя мудрости ради спасения твоей жизни, значит, так тому и быть, — прошептал старик. — Но один в поле не воин против киевского стола, даже если этот воин носит твой герб. Тебе нужен союзник. Кто ненавидит Бориса сильнее тебя?

Вопрос повис в спертом воздухе подвала. Ярослав сцепил руки в замок. Костяшки пальцев побелели. Союзники… Старая знать попряталась по медвежьим углам, ожидая, чья возьмет. Черниговский князь Владимир Давыдович охотно даст приют, но палец о палец не ударит, чтобы помочь сесть на чужую качалку — он слишком любит свои сундуки с серебром. До Новгорода далеко, да и тамошние бояре купят верность лишь за полный вывоз меха. Нужна была фигура равного калибра. Изгой, которому нечего терять, кроме своих цепей.

— Мне нужен волк, загнанный в угол, — произнес Ярослав, глядя прямо в выцветшие глаза духовника. — Такой, который готов грызть горло любому ради одного мига свободы. Кто ненавидит Бориса сильнее меня? Тот, кого наш «милостивый» братец вышвырнул из Руси, как шелудивого пса, едва сам обрел власть.

Никифор долго молчал. Его пальцы замерли на четках. Казалось, старый священник вслушивается в саму тьму подземелья или ведет безмолвный разговор с кем-то невидимым под низкими сводами. Наконец он тяжело поднялся. Опираясь на посох, старик подошел к глубокой нише в стене, закрытой тяжелой дубовой дверцей. За ней оказался не тайник с золотом, а простой деревянный ларь. Никифор достал оттуда кожаный тубус, запечатанный темно-вишневым сургучом с оттиском византийского двуглавого орла.

— Есть один, — наконец выдохнул священник, возвращаясь к столу. — Ростислав Владимирович. Сын великого Мономаха, рожденный от английской принцессы Гиты. Кровь кесарей течет в его жилах, но судьба обошлась с ним жестоко. Борис изгнал его два года назад, опасаясь тени такого племянника при дворе.

Никифор положил руку на теплый бок масляной лампы, слегка согревая застывший сургуч печати.

— Сейчас он в Тмутаракани, — продолжил старик, внимательно следя за реакцией Ярослава. — Сидит на краю света, среди дикого поля. Там пыль смешана с солью, а ветер приносит запах гниющих водорослей. Он воюет с касогами и ясами, держит Дикое поле своей грудью, командуя наемными берендеями и торками. У него есть золото, награбленное в степных курганах, и две сотни отчаянных головорезов, которые пойдут за ним хоть в пекло. Но будь осторожен, Ярослав. Клянусь тебе спасением души: Ростислав умен, как истинный византийский лис. Хитер, двуличен и абсолютно лишен страха Божьего. Для него люди — лишь фигуры на шахматной доске базилевса.

Священник взял нож для резки пергамента и аккуратно поддел печать.

— Он поможет тебе собрать рать. Он даст тебе имя, легитимность и откроет ворота тех немногих городов, что еще хранят верность роду Мономашичей. Он посадит тебя на киевский престол. Сделает это красиво, с хоругвями и колокольным звоном. Но сделает он это лишь для того, чтобы потом продать этот самый престол грекам втридорога. Или обменять твою голову на прощение брата, когда политическая цена станет выгодной. Помощь Ростислава будет стоить тебе не серебра. Она будет стоить тебе части самой Руси.

Ярослав слушал, подавшись вперед. Каждое слово падало камнем в тишину. Он смотрел на сургучную печать, которую старик только что снял. Внутри ворочалось холодное, скользкое предчувствие сделки с дьяволом. Но выбора не было. Чтобы убить дракона, иногда нужно самому стать чудовищем.