После развода — в ведьмы. Бывший муж и прочая нечисть

ГЛАВА 2. Инвентаризация наследства

Утром Мила выдала мне кофе, два сырника и список условий, при которых человек может считать, что переночевал у неё всего одну ночь.

— Зубная щётка должна лежать в стакане меньше суток, — сообщила она. — Чемодан нельзя распаковывать полностью. И ты обязана повторять, что сегодня точно найдёшь гостиницу.

— Сегодня я точно найду гостиницу.

— Прекрасно. Ключи оставь на холодильнике, я вернусь после девяти.

Я доела сырник и перевела ей деньги за продукты.

Мила немедленно отправила платёж обратно.

— Это за завтрак, — сказала я.

— Это творог, а не долговое обязательство.

— Тогда считай авансом за аренду стола.

Она перестала протирать кофейную машину и посмотрела на меня внимательнее.

— Какого стола?

— Пока никакого. Сначала выясню, что осталось в лавке и чем из этого можно торговать без лицензии. Потом предложу тебе цифры.

— Уже лучше. Вчера ты собиралась законсервировать всё и уехать.

— Вчера я не знала про залог.

— То есть тебя удержал чужой подлог?

— Меня удержала необходимость понять, за что именно Денис готов подделывать документы.

Мила кивнула, будто это был вполне уважительный мотив для смены города, профессии и жизненного плана.

В половине девятого я стояла перед лавкой с папкой прозрачных файлов, рулоном мусорных пакетов и купленными по дороге хозяйственными перчатками. Дождь прекратился, но водосточная труба продолжала капать на крыльцо с точностью плохо настроенной капельницы.

Белые пломбы с синей полосой оставались чистыми. Я сфотографировала обе рядом с экраном телефона, чтобы в кадр попало время, и только потом отперла дверь.

За ночь в торговом зале ничего не изменилось. Пахло сухим деревом, пылью и старыми травами. Никакого беспричинного холода я не чувствовала. Длинный ключ, завёрнутый в полотенце, лежал в наружном кармане сумки и вёл себя как кусок металла, что меня вполне устраивало.

Я начала с описи.

В фармацевтическом производстве нельзя доверять словам «примерно», «где-то было» и «все так делают». Склад либо содержит восемь килограммов сырья с действующим сроком годности, либо не содержит. Паспорт качества либо есть, либо перед вами мешок неизвестного происхождения с убедительной этикеткой.

К одиннадцати у меня получилось семь списков.

Первый — мебель, которую можно было отмыть и оставить. Второй — оборудование, подлежащее проверке. Третий — просроченное сырьё. Четвёртый — сырьё без документов, что практически означало то же самое. Пятый — книги и журналы. Шестой — вещи, которые я не умела опознать. Седьмой назывался «Исчезло» и пока выглядел самым дорогим.

В него вошли магические чаши, контрольные пластины, два медных испарителя, настольные весы высокой точности и большая часть лабораторного стекла.

В одиннадцать двадцать позвонили из инспекционной лаборатории.

— Морозова Лада Андреевна? — уточнила женщина с усталым голосом.

— Да.

— По образцам с объекта на Аптекарском переулке. Признаков прорыва защитного контура нет. В смыве с печати обнаружено постороннее органоминеральное соединение, состав устанавливается. Медная стружка промышленная, свежая, с остатками защитного лака. Ограничение сохраняется до дополнительного осмотра камеры.

Я записывала дословно.

— Когда будет дополнительный осмотр?

— Инспектор согласует время отдельно. До этого нижнюю пломбу не нарушать, воду не включать.

— Копию предварительного заключения я получу?

— В личном кабинете в течение часа.

— Цепочка хранения образцов отражена в копии?

В трубке возникла короткая пауза.

— Да. Номер дела семнадцать-дробь-восемьсот сорок два.

— Спасибо.

Я внесла номер в таблицу и открыла форму оспаривания залога. Система требовала приложить документ, подтверждающий отсутствие согласия. Документ об отсутствии документа — прекрасное изобретение ведомственной мысли. Я отметила спорность подписи, приложила выписку, копию свидетельства о наследстве и запросила копию нотариального согласия из регистрационного дела.

Отправить обращение удалось только с третьей попытки. После отправки система выдала срок ответа: до пятнадцати рабочих дней.

У меня оставалось двадцать восемь календарных дней до решения по источнику.

Я добавила в таблицу ещё один столбец: «Срок».

В половине двенадцатого входная дверь открылась без звонка. На пороге стояла невысокая женщина в тёмно-зелёном плаще, резиновых сапогах и платке, завязанном так туго, будто ветер заранее признали ненадёжным подрядчиком. В одной руке она держала плетёную корзину, в другой — трость из рябины.

— Если ты уже выбросила зверобой из синего шкафа, я зря шла под дождём, — сказала она вместо приветствия.

— Не выбросила. Переместила в зону карантина.

Женщина поставила корзину на прилавок.

— Хоть чему-то в городе научили.

— В Северограде. Лада Морозова.

— Я знаю, чья ты. Зоя Петровна Бабкина, лицензия травника сорок два-РБ. Аграфена велела мне дать тебе сутки на глупости, если вернёшься. Сутки прошли.

Я посмотрела на неё.

— Бабушка умерла восемь месяцев назад.

— И велела до этого. Не делай из покойницы пророчицу, она просто хорошо знала родственников.

Это мне понравилось больше, чем возможные таинственные намёки.

Зоя Петровна достала из корзины чистый халат, увеличительное стекло и портативный влагомер.

— Показывай карантин.

— Сначала удостоверение и область допуска.

Она прищурилась, затем вынула пластиковую карточку и положила передо мной.

— Аграфена была права ещё в одном.

— В чём?

— Ты задаёшь правильный вопрос так, будто ожидаешь за него выговор.

Лицензия действовала ещё два года и разрешала оценку растительного сырья, наставничество по настройке первой категории и утилизацию безопасных сборов. Доступа к источникам у Зои Петровны не было. Я сфотографировала карточку с её согласия и провела в склад.

За следующие сорок минут она доказала, что возраст не мешает человеку двигаться быстрее владельца помещения и выражать неодобрение одним положением бровей.

— Это в утиль, — говорила она, едва взглянув на упаковку.

— Срок истёк два месяца назад, упаковка герметична.

— Ты собираешься пить или продавать?

— Ни то ни другое. Сначала анализ.

— Анализ стоит дороже липы. В утиль.

С можжевельником она согласилась только после измерения влажности. Мяту забраковала из-за запаха плесени, который я почувствовала лишь после того, как она растёрла лист между пальцами. Три запечатанные партии шиповника сохранили документы и годность. У сушёной рябины срок заканчивался через четыре месяца.

— Это можно использовать в обычных сборах? — спросила я.

— После контрольного анализа — можно. Без настройки. Чай, полоскание, ванна. На этикетке ни слова про защиту, удачу и мужскую верность.

— Последнее я бы не обещала даже с лицензией.

Зоя Петровна впервые улыбнулась.

— Ведьма из тебя, может, и получится. Торговец чудесами — вряд ли.

— Инспектор сказал, что сначала нужна проверка отклика.

— Инспектор сказал правильно. Источник признал кровь, а не квалификацию. Кошка тоже признаёт хозяйку, но это не даёт хозяйке права лечить кошкой радикулит.

— Вы всегда приводите такие сравнения?

— Только когда человек спешит назвать себя ведьмой.

— Я как раз не спешу.

— Потому и пришла.

Она произнесла это буднично и перешла к следующему мешку.

К часу мы оставили для анализа пять партий и приговорили к утилизации двадцать три. Услуга лицензированной компании стоила от двенадцати тысяч. Проверка сохранного сырья — ещё семь. Я внесла суммы в таблицу, и остаток на счёте стал выглядеть менее уверенно.

— Где журналы Аграфены? — спросила Зоя Петровна.

Я показала шестой список и шкаф в лаборатории.

Бабушкины записи занимали две полки. Рецептурные тетради были подписаны по годам и видам работы. Производственные журналы — пронумерованы, прошнурованы и скреплены сухими печатями городской палаты. Последний том заканчивался датой за неделю до бабушкиной смерти.

Зоя Петровна надела очки и пролистала его от конца к началу.

— Здесь был лист.

Между страницами сто восемнадцать и сто двадцать один из корешка торчала узкая бахрома бумаги. Нумерация шла через один разворот: лист со страницами сто девятнадцать и сто двадцать вырвали целиком.

Я положила журнал на стол, включила верхний свет и сфотографировала корешок с линейкой.

— Что должно было быть на сто девятнадцатой?

— По оглавлению — отбор воды из нижней камеры.

На внутренней стороне обложки бабушка перечисляла операции: дата, страница, вид состава. Последняя строка была написана её мелким угловатым почерком: «Контрольный отбор источника перед внеплановой проверкой — 119».

— Она ожидала инспекцию? — спросила я.

— Позвала сама. За неделю до смерти пришла ко мне за новыми пробками и сказала, что расход воды не сходится с показаниями консервационного контура.

— Источник считался выключенным.

— Поэтому расход и не должен был появиться.

Я открыла предварительное заключение лаборатории. Свежая медная стружка с защитным лаком. Кто-то недавно протащил по лестнице оборудование или трубу. Кто-то раньше вырвал страницу с контрольным отбором.

— Вы видели результаты бабушкиной пробы?

— Нет. Она собиралась передать их инспектору. Потом попала в больницу.

— Какому инспектору?

— Не знаю. Мы говорили на рынке, там люди ходили мимо. Аграфена не называла фамилию.

— От чего она умерла?

Зоя Петровна сняла очки.

— У неё отказало сердце. Семьдесят девять лет, гипертония, два приступа до этого. Не ищи яд только потому, что нашла вырванную бумагу.

— Я и не ищу. Проверяю хронологию.

— Тогда запиши: вечером стало плохо, утром сосед вызвал скорую, через четыре дня она умерла в областной больнице. Врачи ничего магического не нашли. Я спрашивала.

Я записала. Причина смерти и исчезновение страницы могли существовать рядом, не будучи связаны. Смешивать их было бы удобно и глупо.

— У неё должны были остаться копии?

— Аграфена копировала важное. Только не всегда хранила копию там же, где оригинал.

До трёх часов мы проверяли книги, коробки и папки. В одном справочнике нашлись квитанции за электроэнергию десятилетней давности, в другом — засушенный лист смородины. Копии страницы сто девятнадцать не было. Зато за задней стенкой шкафа я обнаружила узкий конверт с чеками на замену нижних печатей пять лет назад. Плательщиком снова значился Денис. Исполнитель — мастерская «Чистый контур», больше никаких фамилий.

— Почему он оплачивал бабушкины работы? — спросила Зоя Петровна.

— Говорил, что помогал ей с домом.

— Помогал. Аграфена плохо видела мелкий шрифт, а ты жила в Северограде. Денис приезжал, ставил приложения в электронную систему, возил бумаги.

— Она ему доверяла?

— Она доверяла тебе. А ему позволяла выполнять поручения, потому что он был твоим мужем. Это не одно и то же.

Я провела пальцем по строке с оплатой. Пять лет назад Денис уже знал о нижней камере. В кабинете медиатора он назвал дом развалиной и предложил деньги за природные воды так, будто впервые увидел формулировку в перечне имущества.

Телефон показал два пропущенных вызова с незнакомого городского номера. Я перезвонила.

Ответил Арсений Ратников.

— Лада Андреевна, получил предварительный анализ. Могу провести дополнительный осмотр завтра в десять, если вам подходит.

— Подходит. У меня есть сведения, которые нужно добавить в дело. В производственном журнале вырван лист об отборе воды за неделю до смерти бабушки. По оглавлению она готовилась к внеплановой проверке.

Он помолчал ровно столько, чтобы я услышала шелест бумаги.

— Журнал сейчас у вас?

— В лаборатории. Я его сфотографировала, не упаковывала и не перемещала за пределы комнаты.

— Не трогайте корешок. Завтра оформим осмотр и копирование. Кто присутствовал при обнаружении?

— Зоя Петровна Бабкина, лицензированный травник.

— Хорошо. Я внесу её как свидетеля. Есть ещё что-то?

Я посмотрела на квитанцию «Чистого контура».

— Нашла оплату замены нижних печатей. Пять лет назад платил Денис Соколов.

— Этот документ уже есть в деле о консервации.

— А данные о вызове инспектора за неделю до смерти?

Пауза стала длиннее.

— В журнале выездов я проверю отдельно.

— Вы не помните?

— Я не буду отвечать по памяти там, где есть регистрационная запись.

— Справедливо.

— Завтра в десять. До этого пломбы не нарушать.

Он отключился.

Зоя Петровна закрыла журнал чистым листом бумаги, чтобы на него не садилась пыль.

— Ратников?

— Да.

— Хороший резчик. Не любит догадки.

— Это я заметила.

— И ты не любишь. Вам будет неудобно.

— Мы не собираемся жить в одной лаборатории.

— Я сказала про работу.

Я убрала телефон в карман. Зоя Петровна невозмутимо проверяла крепление своих очков.

К четырём я знала достаточно, чтобы перестать считать лавку бесполезной.

Здание требовало ремонта, но торговый зал можно было восстановить по частям. Пять партий сырья имели шанс пройти проверку. Рецептуры обычных сборов не требовали магической лицензии, если я соблюдала требования к пищевой продукции и не обещала лечебного действия. Мои диплом и стаж позволяли вести технологическую документацию. Продавать это всё в опечатанной лавке было нельзя, но необязательно было ждать снятия ограничения, чтобы начать.

Я позвонила Миле.

— У тебя в кафе есть свободный метр прилавка?

— Метр есть. Свободы у него меньше.

— Я буду продавать фасованные травяные чаи без магической настройки. Отдельная касса, отдельная вывеска, сертификаты и санитарная зона. Мне нужен угол, розетка и место в сухом шкафу.

— Приходи после закрытия. Посмотрим.

— Это будет аренда.

— Я поняла с первого завтрака.

Зоя Петровна одобрила идею не словами, а тем, что достала телефон и продиктовала номер лаборатории, где проверка пяти партий стоила шесть тысяч четыреста, а не семь.

— Но до результатов ничего не фасуешь, — предупредила она.

— Разумеется.

— И этикетку покажешь мне.

— Почему?

— Чтобы слово «волшебный» не пролезло мелким шрифтом.

— Вы начинаете мне доверять.

— Я начинаю правильно тебя контролировать.

В кафе мы с Милой выбрали место у окна, на расстоянии от линии выдачи и кофемолки. Там стоял узкий стол, где раньше продавали открытки местных художников. Мила предложила убрать его бесплатно. Я отказалась от бесплатного варианта и открыла таблицу.