Любимая ошибка Бога
– Отпусти меня, – сказал он.
Господь стояла рядом и смотрела вниз. Не на него. На Элиана. И от этого что-то внутри Люциана похолодело сильнее, чем от любой угрозы.
– Отпусти, – повторил он.
Она не ответила.
Внизу Элиан всё ещё пытался говорить. С такого расстояния Люциан не слышал всех слов, только обрывки: «предупредить», «не наказание», «остановитесь», «я не...». Толпа отвечала громче.
– Почему снова?!
– За что?!
– Ты пришёл оттуда.
– Значит, знаешь.
– Говори.
Элиана толкнули в грудь. Он покачнулся, но удержался и даже теперь никого не ударил. Разумеется: этот невозможный упрямец всё ещё верил, что спокойный голос поможет людям услышать предупреждение, а не угрозу.
– Отойди от него, – произнёс Люциан.
Тихо. Едва слышно. Человек внизу, конечно, не услышал. Люциан сжал зубы.
– Отойди от него.
Толпа качнулась ближе. Элиана опять схватили за крыло, пергамент вырвали из руки, в лицо ему кричали так, словно громкость могла заставить Небеса отвечать человеческим языком.
– Не трогай его, – сказал Люциан.
Господь наконец перевела на него взгляд.
– Смотри.
Одно слово.
Невидимая сила впилась глубже и заставила его поднять голову и смотреть на площадь, башню и Элиана, которого люди уже тянули в разные стороны.
– Не смей, – выдохнул он.
– Ты хотел, чтобы он понял людей.
Внизу человек рванул Элиана за крыло. Оно неестественно выгнулось, и ангел вскрикнул – коротко, сдавленно, скорее от неожиданности, чем от боли. В глазах Люциана потемнело.
– Я сказал: не трогай его, – голос ударил по площади, но не так, как должен был. Сила застряла где-то в горле, перехваченная чужой волей.
Люди внизу вздрогнули, некоторые подняли головы, но толпа уже жила сама по себе. Страх раскалился и быстро превратился в злость.
– Это он.
– Он знает.
– Скажи им остановиться.
– Скажи Небесам.
– Пусть ответят.
Элиан попытался что-то сказать. Люциан видел, как он открывает рот, как делает шаг назад, как кто-то снова тянет его вперёд.
– Я пришёл предупредить... – донеслось до крыши. Его не дослушали.
Удар пришёл сбоку – не опасный для ангела, но неожиданный. Голова Элиана дёрнулась, красная прядь прилипла к щеке, кровь на губе стала ярче. Люциан перестал дышать.
– Отпусти меня, – сказал он Господу.
Теперь это был приказ. Господь молчала.
Внизу Элиан пошатнулся, но устоял. В его глазах не было ни злости, ни страха – одно непонимание. Люди просили ответа, и он пришёл помочь. Почему же теперь их руки причиняли ему боль? Люциан поймал этот взгляд, и его словно полоснули по горлу.
– Хватит, – сказал он.
Господь тихо произнесла:
– Благими намерениями вымощена дорога в Ад. Элиан сейчас узнаёт это на себе.
На секунду ярость исчезла. Остался старый, детский ужас перед мгновением, когда уже понимаешь: она всё решила, и любое твоё слово станет частью урока.
– Нет, – прошептал он. – Нет, ты не...
Голос сорвался. Он заставил себя договорить:
– Ты же не обратишь его.
Господь посмотрела на него почти удивлённо.
– Конечно нет. Что за глупости?
Люциан едва не выдохнул с облегчением. И тут же понял, что рано.
– Он просто поймёт, почему я не жалею людей так, как жалеет их он.
Элиана наконец сбили с ног – грубо, буднично. Его толкнули в спину, дёрнули за крыло, наступили на край одежды. Ангел рухнул в пыль у основания башни. На распластанное белое крыло тут же наступили, и Элиан закричал по-настоящему. Звук был коротким, почти сорванным, но Люциан услышал его сквозь гул толпы так отчётливо, словно кричали рядом с его ухом.
Люциан рванулся так, что под ним разошлись трещины. Невидимая хватка лишь сильнее вжала его в камень, вынуждая видеть каждую руку, каждый удар и белые перья, которые вырывали только ради того, чтобы причинить боль хоть кому-нибудь, пришедшему сверху.
– Останови их, – сказал Люциан.
Господь молчала.
– Останови их.
Элиана схватили за волосы и заставили поднять голову. Ему кричали в лицо, трясли за плечи, били уже не от страха, а от бессилия: Небеса наконец оказались достаточно близко, чтобы до них можно было дотянуться руками. Лёжа в пыли, Элиан пытался закрыться, но прежде всего берёг крыло. Он подворачивал его под себя и принимал удары плечом, хотя так было больнее.
Этот вид возвращал Люциана в собственное падение. На миг площадь исчезла. Остались белые перья в бездне, тело, которое тебе больше не принадлежит, и боль, заранее объявленная кем-то правильной. Тогда Люциан тоже пытался уберечь крылья, ещё не понимая, что спасти их уже нельзя. Он помнил не только огонь, но и стыд от собственной беспомощности. Теперь тот же стыд поднимался к горлу, пока он стоял на крыше и ничего не мог сделать.
– Прекрати, – сказал он уже ей. – Ты слышишь? Прекрати.
– Он сам выбрал спуститься к ним.
– Ты отправила его.
– Он мог не вмешиваться.
Люциан медленно повернул к ней голову. В его взгляде уже не было ни просьбы, ни остатка прежнего благоговения.
– Ты превратилась в монстра, – зло процедил демон.
Свет не дрогнул.
– Осторожнее.
– Нет, – коротко и страшно усмехнулся он. – Не смей сейчас говорить мне «осторожнее». Не сейчас. Не когда ты держишь меня и заставляешь смотреть, как они ломают ему крылья.
Снизу донёсся новый крик – тише прежних и потому страшнее. В нём осталась только боль и внезапное понимание: мир, которому ты протянул руку, может вцепиться в неё зубами. Люциан рванулся ещё раз. Его глаза вспыхнули красным, невидимая сила дрогнула, но удержала.
– Хватит! – заревел он вниз.
Люди не остановились.
– Хватит, твари!
Несколько человек вздрогнули, но в давке это ничего не изменило: одни пытались отступить, другие напирали, третьи даже не понимали, кто причиняет боль. Толпа стала единым слепым телом и вдавливала Элиана в землю. Люциан услышал тихий, отвратительный треск крыла. Ангел выгнулся, задохнулся и на мгновение перестал кричать. Это молчание оказалось хуже крика.
Люциан замер. Мир вокруг стал белым от ярости. А потом Элиан поднял глаза.
Он с трудом нашёл Люциана взглядом – там, наверху, рядом со светом, который держал его на месте. Обвинения в этом взгляде не было. Сначала мелькнуло узнавание, затем взгляд Элиана скользнул к Господу и вернулся. Ему хватило одного мгновения, чтобы понять: Люциан не пришёл не потому, что не хотел, а потому, что не мог. И всё равно его не винил. В голубых глазах появилась жалость – к нему, стоявшему целым и невредимым над площадью. Вот что сломало демона окончательно.
Люциан посмотрел на Господа. Не на Творца и судью, а на ту, к кому когда-то бежал с первыми чертежами и чьего одобрения ждал так отчаянно, что готов был переписать весь мир ради одного тёплого слова. Её молчание оказалось для него страшнее падения. Гордость лопнула первой. За ней – злость и всё остальное.
– Пожалуйста, – выдохнул он.
Слово вышло чужим. Стыдным. Непростительным. Господь молчала.
Элиан снова дёрнулся внизу, пытаясь подняться. Кто-то ударил его ногой в бок. Ангел согнулся, и из его горла вырвался уже не крик – хрип. Люциан больше не видел людей. Только её свет. И Элиана под ним.
– Мама, хватит! – это вырвалось не как обращение. Как последняя кость, сломанная внутри. Голос сорвался в отчаянный рёв и эхом прокатился над башней, над городом, над людьми, над небом, которое только что собиралось разорвать их язык на части.
Тишина наступила сразу, будто само слово ударило сильнее небесной силы. Люди замерли. Одни отступили от Элиана, другие испуганно подняли головы. Наконец они поняли: существо с чёрными крыльями и голосом, полным нечеловеческой боли, обращалось не к ним. Элиан медленно убрал руку от головы.
Его лицо было бледным, на губе темнела кровь. Белые крылья дрожали; одно, с вырванными перьями и грязью на светлых маховых перьях, неестественно прижалось к земле. Элиан посмотрел на Люциана, затем на Господа рядом с ним – и понял достаточно, чтобы потрясение в голубых глазах сменилось ужасом. Теперь он знал, кому было адресовано слово, которое Люциан прежде запрещал произносить. Ответ на его поиски оказался совсем рядом, но пришёл в тот момент, когда меньше всего мог принести облегчение.
И тут невидимая рука, державшая Люциана за горло, разжалась. Он снова мог двигаться. Демон повернул голову к Господу. Свет вокруг неё оставался мягким, почти ласковым, словно внизу не лежал избитый ангел и Люциан не произнёс слово, которое веками выжигал из себя. Мама. Господь смотрела на него и молчала.
Люциан сорвался вниз – не полетел, а рухнул с такой скоростью, что воздух взвыл. За спиной раскрылись огромные чёрные крылья; белые узоры на них теперь казались трещинами на чём-то слишком тёмном, чтобы выдержать собственную ярость. Он ударил в землю рядом с Элианом.
Толпа отшатнулась, но не вся успела. Люциан растолкал людей плечом, крылом, рукой, не разбирая, кто перед ним. Одни падали, другие отлетали в сторону. Ему было всё равно. Он видел только Элиана – избитого, грязного, с кровью на губах. Рядом в пыли валялись вырванные перья. Светлое несчастное создание спустилось предупредить людей, а получило от них страх, злость и удары. Люциан успел подумать, что никогда прежде не видел его таким маленьким. Обычно Элиан занимал собой всё пространство – голосом, раздражением, шелестом бумаг. Теперь он сжимался у основания башни, стараясь лишний раз не вдохнуть из-за боли в боку.
Глаза Люциана стали полностью красными. Люди пятились, падали на колени, пытались бежать или открывали рот, не в силах издать ничего, кроме сдавленного звука.
А Люциан даже не смотрел на них. Он опустился перед Элианом на одно колено и протянул руку, но остановил её в нескольких сантиметрах от чужого плеча. Куда можно прикоснуться, если всё тело перед тобой болит? Люциан, столько раз без раздумий хватавший ангела за рукав или толкавший его крылом, сейчас боялся одного неверного движения сильнее, чем всей толпы.
– Элиан, – осторожно позвал он.
Ангел медленно поднял на него глаза. Взгляд был мутным от боли. Но он узнал. Конечно, узнал.
– Люц... – выдохнул он едва слышно.
В этом обломке имени не было ни просьбы, ни упрёка. Только узнавание и странное доверие: Элиан всё-таки дождался его. Люциану следовало остаться рядом, осторожно поднять ангела и унести подальше от площади. Он даже успел потянуться к нему. Но что-то внутри уже оборвалось.
Как рассказывал мне потом Люц, этого момента он не помнил. Сознание словно погасло, а тело продолжило двигаться на ярости, страхе и демонической силе, которую он столько лет держал под контролем.
Он медленно поднялся и повернулся к башне – жалкой, упрямой попытке достучаться до Небес, символу того, ради чего люди едва не растерзали пришедшего их предупредить. Теперь Люциан видел в ней только напоминание о том, что страх делает с чужой добротой.
Он шагнул вперёд. Земля треснула, люди закричали. Его пытались остановить, убеждали, что ещё можно договориться, кричали о Небесах и собственной невиновности. Люциан не слышал. Или не хотел слышать.
Он взмахнул крыльями. Не для полёта. Для удара. Наружу рванулась грубая, горячая сила, не похожая на аккуратные чудеса Небес. Она не сияла – она ломала.
Первый удар прошёл по основанию башни. Камень застонал. Глина осыпалась. Леса задрожали. Где-то наверху кто-то закричал, но крик сразу утонул в грохоте падающих кирпичей. Люди бросились в стороны, но было поздно. Башня задрожала всем телом, сверху посыпались кирпичи, деревянные леса хрустнули, как сухие кости.
Люциан бил снова, с каждым разом сильнее. Не только по башне – по людям, Небесам, себе, по выкрикнутому слову, по воспоминанию об Элиане, лежащем в пыли, пока Господь смотрела сверху.
Башня начала рушиться. Сначала медленно, почти торжественно. Потом быстрее. Кирпичи летели вниз, пыль поднялась такой густой, что закрыла солнце. Город исчезал в серо-красном мареве. Люди кричали, задыхались, хватали друг друга, пытались бежать, но всё ещё делали это вместе. Пока ещё вместе. И вот тогда случилось главное. Один человек схватил другого за руку и что-то закричал. Тот не понял. Женщина звала ребёнка, а ребёнок смотрел на неё с ужасом, словно слышал чужой звериный звук. Старик пытался объяснить, куда бежать, но его слова рассыпались на бессмысленные обрывки.
Крики больше не складывались в язык. Просьбы перестали быть просьбами. Предупреждения – предупреждениями. Имена – именами. Люди смотрели друг на друга и не узнавали в чужом голосе своего.
Непонимание пришло не как новый порядок, а как разрыв: невидимая рука прошла между людьми и рассекла последнее, что держало их вместе после воды, страха и башни.
Впервые на памяти Люциана в нём не осталось жалости к смертным. По крайней мере, в этот миг. Он смотрел, как они мечутся среди пыли и обломков, хватают друг друга за плечи, пугаются чужих слов. У людей злость сменилась растерянностью, затем ужасом, а Люциан чувствовал только красную, горячую пустоту. Потом позади раздался тихий стон.
Элиан.
Люциан обернулся так резко, будто проснулся. Краснота в глазах дрогнула. Не исчезла, но отступила достаточно, чтобы он снова увидел не толпу, не башню, не наказание, а ангела на земле. Его ангела.
Мысль была внезапной, неправильной и опасной. Люциан тут же спрятал её глубже и шагнул к Элиану, но почувствовал взгляд сверху.
Господь всё ещё стояла среди света над разваливающейся башней и людьми, которые больше не понимали друг друга. Она смотрела на Люциана – того, кто собственными руками сделал то, что она собиралась совершить чужими. И улыбалась. Нет, хуже: подмигнула.
Всё внутри стало ледяным. Теперь были понятны и её молчание, и невидимая хватка, и внезапная свобода после единственного слова. Она ждала именно этого: чтобы Люциан вырвался к Элиану, увидел его в пыли и сделал остальное сам. Он не сорвал план и не изменил исход – его вмешательство лишь стало частью замысла. Снова. Господь исчезла в небесном сиянии так же мягко, как появилась.
А Люциан остался стоять посреди пыли, криков и разрушенного города, с красными глазами, дрожащими руками и страшным пониманием: на этот раз приговор исполнил он сам.
Глава 7
Позже, сидя рядом с бессознательным Элианом, Люциан понял: он не жалел. Ни о башне, ни о людях, ни о том, что сделал. Перед глазами всё ещё стояли трещины у основания башни, падающие кирпичи и испуганные лица в серо-красном мареве, но раскаяния не было.
Если бы пришлось, он ещё хоть сто раз сорвался бы вниз и надрал зад каждому, кто посмел коснуться его... Люциан замер. Его? Демон опустил глаза на Элиана.
Ангел лежал слишком тихо. Непривычно тихо. Обычно даже в его молчании что-то было: наблюдение, упрямство, осторожная насмешка, раздражающе спокойная готовность задать вопрос, на который Люциан не хотел отвечать. Сейчас же молчание казалось пустым, тяжёлым. Больным.
Белые волосы спутались, красные пряди прилипли к вискам. На щеке темнел след удара, на губе запеклась кровь. Крылья – те самые белые крылья с красными вкраплениями – выглядели так, будто люди пытались вырвать из него само Небо. Люциан сжал пальцы. Его кто?
Они никогда не обсуждали, когда именно перестали быть случайными союзниками. Люциан предпочитал считать, что они просто слишком часто находились в одном месте в одно время.
Он был демоном, которому не слишком нравился Ад; Элиан – ангелом, которому не всегда было по пути с Небесами. Когда мир ломался, они снова оказывались рядом, а потом расходились, будто ничего не произошло. Вот и всё, что их связывало.
Люциан убрал грязную прядь с лица Элиана. Пальцы задержались у виска, на живом, упрямом пульсе. Демон одёрнул себя и убрал руку.
Потом поднял глаза к небу и горько усмехнулся. Можно было сколько угодно избегать определений, но Элиан всё равно успел стать своим.
Ангел очнулся спустя пару часов. Первое, что он почувствовал, – боль.
Не резкую, не режущую. Скорее глухую, тяжёлую, разлитую по всему телу. Словно его осторожно собрали обратно, но кое-где забыли проверить, правильно ли всё встало на место. Крылья ныли так, словно их вывернули, смяли и только потом кое-как расправили. Голова гудела, губа саднила, а во рту было сухо и неприятно. Он попытался открыть глаза.
Мир сначала оказался мутным. Серым. Тяжёлым. Каменный потолок расплывался, где-то рядом что-то тихо звякнуло, пахло травами, влажной тканью, пылью и чем-то тёплым, земным, незнакомым.
Элиан попытался вдохнуть глубже, и сразу к его губам приставили кувшин.
– Пей, – сказал знакомый хриплый голос совсем рядом.
Элиан не успел даже толком понять, что происходит. В следующую секунду в рот попала жидкость, и по телу разлилась странная, почти приятная прохлада.
Ангел прежде ни разу не пил воду. Он так удивился новому ощущению, что забыл глотнуть и поперхнулся. Люциан тут же убрал кувшин.
– Да чтоб тебя…
В голосе прозвучало раздражение, но рука, которой он отставил кувшин, дрогнула слишком резко. Элиан закашлялся, согнулся, пытаясь вдохнуть, и в тот же миг почувствовал, как чужая ладонь осторожно постучала по его спине.
Когда Элиан наконец вдохнул, ладонь Люциана всё ещё лежала между его лопаток. Ангел застыл.
Прежде демон мог схватить его, оттолкнуть, удержать. Но не касался так – почти бережно. Такой заботы за ним не водилось.
Элиан поднял глаза и встретил обеспокоенный взгляд Люциана. Глаза демона были чёрными, не красными.
У башни они горели так ярко, что казалось, в Люциане больше не осталось ничего человеческого. Или ангельского. Или вообще того, что можно было назвать знакомым. Сейчас же демон выглядел почти растерянным.
– Прости, – хрипло сказал Люциан и отдёрнул руку. Он отвернулся к столу, но плечи остались напряжены, а пальцы сжали кувшин. – Я забыл, что тебе прежде не приходилось пить. Всё нормально?
Элиан кивнул, не узнавая его. Казалось, перед ним был прежний Люциан – красные волосы с белой прядью, чёрные глаза, хмурое лицо, – но впервые тревога не пряталась за раздражением.
Люциан не знал, куда себя деть. То отходил к столу, то возвращался, брал ткань и тут же бросал, проверял кувшин, словно вода могла внезапно стать опасной. Что-то бормотал, раздражённо проводил рукой по волосам и выглядел так, будто готов допросить каждую травинку, если это поможет вылечить избитого ангела.
В другое время он бы, наверное, что-нибудь сказал. Спросил. Уточнил. Поддел. Но сейчас в этом нервном хождении было столько плохо скрытой тревоги, что вмешиваться казалось почти жестоким.
– Где мы? – спросил ангел наконец.
Люциан замер и ответил не сразу.
– У меня дома.
– У тебя... – Элиан повторил это тихо, почти осторожно, будто само сочетание слов плохо укладывалось в голове.
До него дошло не сразу. Потом дошло слишком резко.
– Подожди, мы в Аду?
Он подскочил так быстро, что сам удивился проворности собственного тела. Правда, тело тут же напомнило, что проворность – понятие спорное: боль ударила в крылья, спину, рёбра, и Элиан едва не рухнул обратно.
Люциан поймал его за плечо.
– Сядь, – сказал он резко, но удержал мягко. Пальцы сжали плечо ровно настолько, чтобы остановить, но не причинить боли. Элиан заметил и это тоже.
– Мне нельзя быть в Аду, – быстро проговорил он, всё равно пытаясь подняться. – Я ангел, я... я не должен... Меня нака...
– Мы на Земле, – перебил Люциан.
Элиан замолчал. Несколько секунд он просто смотрел на демона, словно смысл слов дошёл до него не сразу.
– Что?
– На Земле, – повторил Люциан медленнее, будто разговаривал с особо упрямым ребёнком. – Не в Аду. Не в Преисподней. Не в одном из кругов. На Земле.
Он отпустил плечо Элиана не сразу. Сначала убедился, что тот действительно больше не собирается вскакивать, и только потом отступил на шаг.
Элиан посмотрел по сторонам и только теперь действительно увидел помещение: небольшое, каменное, грубое, с низким столом, несколькими полками, тканями, глиняными сосудами, связками сушёных трав у стены и окном, из которого виднелся кусок серого неба. Свет падал внутрь неровно, цеплялся за край стола, за чашу с водой, за тёмную ткань, наброшенную на спинку стула.
Никакого огня под ногами. Никаких криков грешников. Никакой вони серы, на которую Люциан так часто жаловался. Просто дом. Странный, слишком человеческий и почему-то от этого ещё более невозможный.
– У тебя есть дом, – сказал Элиан медленно.
Люциан нахмурился и ответил чересчур быстро, почти оборонительно, будто ангел застал его за чем-то неприличным:
– У многих есть.
– У тебя, – уточнил Элиан, снова оглядывая комнату.
– Спасибо, что пояснил. А то я уже начал переживать: вдруг ты говоришь о каком-то другом демоне, который прячет у стены травы и кувшины, – закатив глаза, парировал демон.
Элиан посмотрел на связки трав, на глиняные сосуды, потом снова на Люциана.
Ему почему-то казалось, что у демона не должно быть дома. Убежище – возможно. Логово – если совсем грубо. Место, где можно переждать очередную эпоху, пожалуй. Но не дом. Не помещение, где ткань под плечом была грубоватой, но чистой, а рядом с лежанкой стоял кувшин с водой, будто кто-то заранее знал, что проснувшемуся может понадобиться пить.
– Я думал, ты... не знаю. Просто появляешься где-нибудь, когда хочешь, – сказал ангел, очерчивая в воздухе непонятный круг.
– Я не атмосферное явление, ангел.
– Иногда очень похоже, – заметил Элиан.
Люциан открыл рот, явно собираясь съязвить, но вместо этого посмотрел на его крыло и замолчал.
Элиан проследил за его взглядом. Одно крыло лежало неровно, расправленное на покрытой тканью поверхности. Перья были грязными, местами вырванными, кое-где слипшимися от крови. Красные вкрапления среди белого теперь почти терялись в следах чужих рук.
Элиан тихо вдохнул. Он помнил толпу, крики, боль. Помнил, как кто-то дёрнул его за крыло, и мир резко ушёл в сторону. А потом... Красные глаза. Люциан. Башня. И наконец голос, прорезавший всё вокруг: «Мама, хватит». Элиан медленно поднял взгляд.
Люциан отвернулся.
– Тебе лучше не двигаться, – сказал он сухо, делая вид, что край стола внезапно стал самым важным предметом в комнате. – Крыло повреждено. Не критично, но если ты сейчас начнёшь вскакивать и изображать небесную панику, станет хуже.
– Небесную панику? – Элиан попытался приподнять бровь, но разбитая губа испортила выражение.
– Ты только что решил, что я притащил тебя в Ад.
– Это была обоснованная тревога.
– Это была глупость, – возмутился демон.
– Ты демон.
– А ты у меня дома, – отрезал Люциан, но взгляд его снова сорвался к повреждённому крылу. – Значит, либо я очень хороший демон, либо ты очень плохой ангел.
Элиан посмотрел на него. Люциан стоял в паре шагов от лежанки, весь напряжённый, будто готовый в любой момент отступить, если разговор станет слишком честным. Но взгляд его всё равно снова и снова возвращался к крылу.
– Возможно, и то и другое, – сказал Элиан.
Люциан выдавил из себя напряжённый смешок, но ничего не сказал. Тишина между ними стала тяжёлой – наполненной Вавилоном, вопросами о прошлом Люциана и словами, для которых ещё не пришло время.
Элиан опустил взгляд на свои руки. Пальцы были в мелких царапинах, под ногтями осталась пыль. Следы Вавилона, которые почему-то выглядели реальнее любого отчёта.
– Люциан, – начал он.
– Нет, – сразу отозвался демон, даже не повернувшись.
Ангел поднял глаза.
– Я ещё ничего не сказал.
– Вот и не начинай.
Люциан стоял к нему спиной, словно так было проще держать разговор под контролем. Но плечи выдавали его всё равно: слишком напряжённые, слишком неподвижные.
– Я должен спросить, – настаивал ангел.
– Никому ты ничего не должен.
– Ты назвал её...
– Элиан, – оборвал его демон.
Люциан не повернулся. Только сильнее сжал пальцы на краю стола. Дерево тихо хрустнуло под ладонью, и этот маленький звук прозвучал в комнате почти громче, чем их разговор.
– Не сейчас, – сказал он наконец тихо. – Не заставляй меня сейчас.
Элиан смотрел на его спину несколько секунд: на чёрные крылья, сложенные слишком плотно, на белые узоры, которые в полумраке казались не украшением, а шрамами, на то, как Люциан стоял, будто удерживая себя на месте одной только злостью. Потом ангел кивнул, но, поняв, что Люциан его не видит, сказал:
– Хорошо.
Люциан усмехнулся сухо:
– Опять это твоё «хорошо».
– Оно обычно работает. – Элиан осторожно опустил руку на край лежанки, чтобы не задеть крыло.
– Оно обычно бесит, – уточнил Люциан.
– Но ты всё равно слышишь.
Демон медленно повернул к нему голову. На этот раз в его взгляде не было злости. Только усталость и непривычное для Люциана доверие. Элиану вдруг стало теплее.