Историк. Испытание на прочность

Глава 22

Глава двадцать вторая. Нити

Москва. 21 апреля 1918 года.

Кабинет НКГК постепенно приобретал вид настоящего штаба. Исчезла богемная небрежность купеческого особняка. На стенах висели карты, политическая карта Европы, топографическая карта России и схема железных дорог, исчерканная цветными карандашами до дыр.

Я сидел над сводкой Генштаба. Но это были не те сухие реляции царских времен. Это была живая кровь войны.

Зашел Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Он выглядел помолодевшим лет на десять. В его руках был кожаный планшет.

— Александр Владимирович, мы начинаем видеть свет, — сказал он, выкладывая на стол кальки с нанесенной обстановкой. — Генерал Брусилов настоял на создании Регистрационного управления при Высшем военном совете. Мы назвали его «Региструпр». Звучит по-немецки, но работает по-русски.

Он развернул карту Западного фронта Германии.

— Наши люди есть везде. Офицеры связи, инженеры-железнодорожники, врачи Красного Креста. Немцы думают, что используют их как рабочую силу. На самом деле они пишут нам письма.

Карандаш Бонч-Бруевича ткнул в точку под Парижем.

— Здесь восстание «Союза Спартака». Промышленность Рура встала. У Гинденбурга истерика: ему нечем кормить Восточный фронт, потому что всё угольное топливо уходит кайзеру на Запад. Они держатся из последних сил.

— Значит, удара на нас не будет? — спросил я.

— Не сейчас. Их главный удар направлен на Париж. Если французы выстоят еще месяц, немецкая армия начнет разлагаться так же, как наша прошлой осенью. Нам нужно продержаться эти тридцать дней любой ценой.

Это меняло всё. Информация о том, что Германия трещит по швам, давала нам право диктовать условия внутри страны.

— А что у нас в тылу? — спросил я, делая пометку в блокноте: «Усилить охрану мостов через Волгу».

— Там веселее, — хмыкнул Бонч-Бруевич. — Петлюра объявил Директорию в Киеве. Махно гуляет по Гуляйполю. Казаки Краснова формируют отряды на Дону. Но... — он сделал паузу. — Самое интересное происходит не там.

Он достал другой листок, исписанный шифром.

— Наш человек из ставки генерала Гофмана сообщает. Немцы панически боятся партизанщины. Они заняли города, но села им не подчиняются. Каждый хутор, это крепость. Им приходится держать солдат в каждой деревне, чтобы собрать хоть мешок зерна. Они вязнут. Ресурс истощается быстрее, чем они успевают переваривать захваченное.

Я забрал сводку. Это было золото. Сухое, циничное золото военной разведки. Вывод: Оккупанты слабы. Их логистика растянута. Наша задача сейчас, не поднимать открытые восстания, а организовать саботаж снабжения. Пусть немецкий солдат мерзнет и голодает. Это сделает позицию Кюльмана на будущих переговорах более гибкой.

Но информация шла с Запада.

Вечером того же дня курьер доставил пакет с диппочтой. Только личная подпись Дзержинского поверх сургуча.

Внутри лежали листы тонкой папиросной бумаги, исписанные мелким, бисерным почерком Вячеслава Рудольфовича Менжинского.

Наш посол в Берлине работал.

Менжинский, блестящий юрист и бывший подпольщик, оказался идеальным резидентом. Его аристократическое происхождение и знание немецкой литературы, и языка, открывало двери салонов, куда не пускали чекистов в кожанках.

«Товарищ Краев, — писал Менжинский своим каллиграфическим почерком. — Обстановка в Берлине критическая. Правительство Шейдемана держится исключительно на штыках фрайкоров. Спартаковцы вооружаются прямо в цехах. Берлинские рабочие говорят, если большевики в России, удержат власть полгода, революция перекинется сюда автоматически. Однако главная угроза исходит не слева, а справа. Военная партия Людендорфа готовит переворот. Они готовы разорвать Брестский мир в одностороннем порядке, как только закончат операцию во Франции. Для этого им нужен повод. И этим поводом станет либо убийство нашего посла Мирбаха, либо провокация на границе. Будьте начеку. Связь через торговую миссию Ломоносова. Пароль прежний...»

Дальше шли цифры банковских счетов. Менжинский сообщал о движении средств немецких промышленников, финансирующих реваншистские организации.

Следом пришла ещё одна депеша. От наших людей из Стокгольма. «Англичане активно скупают зерно в Финляндии и Эстонии. Готовят высадку большого десанта в Мурманске. Цель, захват Архангельска и отрезание России от северных портов. Финансирует операцию Виккерс».

Я откинулся на спинку стула. Картина складывалась пугающе ясная. Как шахматная доска, где видны все фигуры. Германия хочет сожрать нас изнутри или спровоцировать на разрыв мира, чтобы спасти свой западный фронт. Антанта готова ударить с севера, чтобы захватить наши ресурсы и восстановить Восточный фронт против немцев нашими руками. А посредине — мы. Раздетые, голодные, но злые.

И вся эта мозаика сложилась благодаря тому, что мы создали три независимых потока информации.

Теперь я мог соединить эти нити. Если немцы готовят наступление на Питер со стороны Нарвы (данные Бонча), а англичане высаживаются в Мурманске (данные Менжинского), то наш единственный шанс,— бросить все силы на строительство обороны Твери и Вологды. Если украинцы бунтуют против оккупантов (данные Бонча), значит, мы можем тайно снабжать их оружием через Румынию, ослабляя немцев чужими руками.

Зазвонил телефон. Прямая связь Кремля. — Товарищ Краёв? — Слушаю, Владимир Ильич. — Приезжайте в Кремль. Через час заседание Совнаркома. Будем слушать доклад Кржижановского о плане электрификации. Вы должны быть там. Мне нужны ваши возражения по поводу финансирования турбин.

Я положил трубку. План ГОЭЛРО. Ещё один кусок головоломки.

Я встал, застегивая крючки воротника. Из простого аналитика я превращался в диспетчера Истории. Я видел всю доску целиком. Армия защищается, опираясь на знания генштабистов. Деревня дает хлеб, потому что ей дали плуг и свободу торговли. Промышленность получает станки через Красина. Разведка поставляет факты, позволяющие бить первым.

Всё работало. Машина скрипела, но ехала.

Я надел пальто и вышел в холодную московскую ночь. До Кремля было недалеко. По дороге я думал о том, что империя, которую мы строим, получается чудовищно сложной. Она требовала постоянного напряжения ума. История больше не несла меня потоком. Я сам начал направлять её течение.

Глава 23

Глава двадцать третья.

Москва. 21 апреля 1918 года. Поздний вечер.

Кабинет Ленина.

Ленин сидел за столом, быстро делая пометки карандашом. Он поднял голову, когда я положил перед ним сводку ГИРУ.

— Что у вас по чехословакам? — спросил он тихо. В его голосе не было вопроса, была констатация угрозы.

Я сел в кресло. Тема корпуса требовала ювелирной точности.

— Владимир Ильич, военный мятеж сейчас для нас смертелен. Но корпус неоднороден. Там почти шестьдесят тысяч человек. Треть из них, квалифицированные рабочие: токари, механики, инженеры с заводов «Шкода» и «ЧКД». Они ненавидят войну больше жизни.

— И что вы предлагаете? Агитировать их лозунгами?

— Нет. Я предлагаю купить их лояльность работой. Товарищ Троцкий действует блестяще. Он отказался от идеи загнать всех в лагеря под охраной. Вместо этого он начал формировать Интернациональные бригады. Из пленных австро-венгров, немцев, сербов. Тех, кому возвращаться домой всё равно нельзя, там их ждёт виселица как предателей.

— Идея хорошая, но они безоружны, — подал голос Свердлов.

— Уже нет, — возразил я. — Мы выдаем им оружие. Но только тем кто вступил в РККА. Остальных отправляем на заводы. Это дисциплинированная рабочая сила. Им платят пайком и обещают гражданство в своих республиках после победы мировой революции.

Ленин отложил карандаш. Его глаза загорелись тем самым опасным блеском, который появлялся, когда идея захватывала его целиком.

— Вы хотите сказать... мы используем армию наших врагов как бесплатную рабочую силу для восстановления нашей разрухи?

— Не только используем, Владимир Ильич. Мы интегрируем их специалистов. Среди пленных сотни инженеров-химиков и железнодорожников. Зачем нам ждать своих спецов полгода? Немецкие мастера уже налаживают оборудование на Сормовском заводе прямо сейчас. Они работают за хлебный паёк лучше, чем наши пролетарии за лозунги, потому что знают цену.

Ленин встал и прошелся по кабинету.

— А если они ударят нам в спину, товарищ Краев? Если завтра объявят о создании «Свободной Богемии» прямо в центре Самары?

— Для этого рядом с ними стоят комиссары Латышской дивизии товарища Вацетиса, — ответил я. — Контроль тотальный. Но выгода перевешивает риск. Каждый день работы этих людей экономит нам тысячи рублей золотом. Плюс, идеологический эффект. Весь мир видит: большевики даже из врагов умеют делать строителей нового мира.

Ленин остановился возле карты.

— Хорошо, — кивнул он. — Согласен. Пусть Троцкий играет в свой Коминтерн здесь, дома. Нам нужен этот уголь и эти руки. Дайте ему полномочия через Совнарком. Но ответственность за безопасность будете нести вы лично, Краёв. Вместе с Дзержинским. Один побег инженера-артиллериста к белым, и ответите головой. Теперь в зал заседаний.

В Малом зале Кремля было душно от человеческого дыхания и напряжения. Сегодня здесь собрался не просто Совнарком. Присутствовали почти все члены ВЦИК, представители профсоюзов и несколько человек из ВСНХ, цвет технической интеллигенции, которую удалось вытащить из подвалов или убедить работать за паёк.

На трибуне стоял Глеб Максимилианович Кржижановский. Он похудел, осунулся, но глаза горели тем самым фанатическим огнем ученого, дорвавшегося до возможности воплотить мечту всей жизни.

— Товарищи! — его голос эхом разнесся по залу. — Месяц назад Владимир Ильич поставил перед нами задачу: превратить хаос кустарного производства в единый организм социалистической экономики. Мы назвали это Государственная комиссия по электрификации России — ГОЭЛРО.

Я сидел сбоку, рядом с Бонч-Бруевичем. И смотрел не на докладчика, а на лица присутствующих. Вот Калинин, кивает, аграрный вопрос ему ближе чугуния. Вот Свердлов, хмурится, считает политические риски. А вот Красин... Леонид Борисович слушал внимательно, прищурив глаз инженера-электрика. Это была наша главная ударная сила в этом кабинете.

— За этот месяц, — продолжал Кржижановский, водя указкой по карте электростанций, прикрепленной к стене, — мы провели полную инвентаризацию уцелевшего оборудования. Картина страшная. Большинство станций стоят. Запасы угля исчерпаны. Но главное, товарищи, что мы выяснили: наши ресурсы распределены преступно неравномерно!

Он ткнул указкой в центр страны.

— Здесь, вокруг Москвы и Тулы, концентрация промышленности огромна. Но сырья нет. Угля нет. Железной руды нет. Зато есть миллионы ртов.

Указка переместилась далеко на восток, за Волгу.

— Урал. Кузбасс. Кузнецкий бассейн. Там лежит всё железо Сибири. Но там живут люди с лучинами, потому что провода туда не дотянули в царское время!

В зале зашумели.

— К чему вы клоните, товарищ инженер? — подал голос Бухарин. Его «левая» оппозиция всегда искала подвох в любом прагматизме. — Вы предлагаете кормить капиталистов?

Кржижановский даже не повернул головы.

— Я предлагаю перестать мыслить уездами, Николай Иванович. Нам нужно мыслить бассейнами. Энергетическими бассейнами. Мы должны связать Волховскую, которая даст ток Петрограду, с Каширской станцией для Москвы. А затем бросить нити тока на Урал. Электричество должно стать кровью нашей индустрии!

Ленин, сидевший до этого молча, резко наклонился вперед.

— Конкретнее, Глеб Максимилианович. Что сделано за месяц? Где цифры?

Кржижановский сменил карту. Теперь на ней были расчерчены линии электропередач.

— Мы создали картотеку всех инженеров-энергетиков старой школы. Многие пришли сами, когда узнали, что большевики готовы платить хлебом за чертежи. Группа Графтио уже начала изыскания на Волхове. Иоффе работает над вопросами передачи энергии на расстояние. Но нам мало теории. Нам нужен металл. Провода. Изоляторы.

Я воспользовался паузой. Поднялся со своего места.

— Разрешите, Владимир Ильич?

Ленин кивнул.

— Слово имеет товарищ Краёв, наркомат госконтроля.

— Коллеги, — мой голос прозвучал сухо, контрастируя с эмоциональным напором Кржижановского. — Инженеры могут начертить гениальную схему. Но схема не заменит меди. У нас её нет. Наши запасы кабеля реквизированы армией для полевых телефонов. Завод Кольчугина стоит, так как нет угля.

Я подошел к карте.

— План ГОЭЛРО, это великолепная стратегическая цель. Но сегодня наш приоритет, выживание. Я поддерживаю идею Кржижановского полностью, но предлагаю изменить приоритеты первого этапа. Мы не можем строить ДнепроГЭС прямо сейчас. Днепр у немцев. Но у нас есть торф. Торфяные болота Подмосковья и Шатуры. Теплотворность ниже, чем у угля, но он лежит под ногами.

Я перевел взгляд на Ленина:

— Предлагаю утвердить чрезвычайную программу строительства именно торфяных электростанций. Срок запуска, осень текущего года. Это спасет Москву от замерзания зимой и обеспечит энергией патронные заводы.

По залу прошел одобрительный гул. Идея была понятной, приземленной и безопасной.

— Кроме того, — продолжил я, — электричество требует проводов. Провод требует меди. Медь мы получим только через Красина. Поэтому я прошу Совнарком дать НКГК полномочия жестко подавлять любые попытки саботажа на медных рудниках Урала расстрельными статьями без суда. Если завтра завод остановится из-за кражи подшипника, виновный будет расстрелян в течение суток.

Ленин вскочил. Лицо его преобразилось. От усталости не осталось и следа.

— Вот! — он стукнул кулаком по столу, да так, что чернильница подпрыгнула. — Вот она, диалектика! Товарищ Кржижановский дает нам горизонт будущего, свет лампочки Ильича над всей Россией! А товарищ Краев даёт нам гвозди, чтобы построить виселицу для тех, кто мешает этому свету загореться сегодня!

Бухарин хотел возразить, открыл рот, но поймал тяжелый взгляд Свердлова и промолчал.

— Принимается, — отрезал Ленин. — Декрет о развитии торфодобычи подготовить к завтрашнему утру. Товарищу Дзержинскому выделить отряды ВЧК для охраны строек.

Затем он обвел взглядом затихший зал.

— Однако строительство социализма в одной стране невозможно без электричества мирового масштаба. Мы должны смотреть дальше осени. Дальше войны.

Он встал и медленно пошел вдоль стола.

— Товарищ Троцкий блестяще справляется с агитацией среди военнопленных. Но Коминтерн, это политика. А нам нужна технология. Мировая наука должна работать на нас.

Ленин остановился возле карты мира.

— Германия скоро падёт. Антанта войдет в Берлин. И тогда они придут сюда. Они принесут не только пулеметы Максима, которые делают в Бирмингеме. Они принесут свои машины. Своих профессоров. Своих геологов.

Он оперся руками о стол, нависая над картой.

— Мы должны быть готовы встретить их не только штыками Красной Армии, которую создает Бонч-Бруевич и Алексей Алексеевич Брусилов. Мы должны встретить их интеллектом. Поэтому параллельно с работой ГОЭЛРО я поручаю товару Кржижановскому начать формирование «Особого технического бюро». Собрать туда всех ученых, физиков, химиков, которых мы сможем найти. Тех, кто остался здесь, и тех, кого мы вызовем из-за границы. Обеспечить им пайки академические, квартиры, лаборатории. Пусть изобретают радио, двигатели, новые сплавы металлов.

Ленин поднял руку, пресекая возможные возражения о буржуазности науки.

— Пролетариат должен владеть не только землей, но и знанием. Без высокой науки мы навсегда останемся лапотной Русью, сколько бы заводов ни построили. Наука интернациональна. Мы возьмем лучшее у буржуев и отдадим это мировому пролетариату.

Он вернулся в кресло.

— Итак. По пунктам. Первое: торфоснабжение Москвы , первоочередная задача. Ответственный — Краев. Второе: создание Техбюро при ВСНХ. Ответственный — Кржижановский. Третье: контроль за рудниками...

Заседание продолжалось еще три часа. Когда мы вышли в коридор, было уже далеко за полночь.

Кржижановский догнал меня у лестницы.

— Спасибо вам, Александр Владимирович, — сказал он тихо. — За торф. Без вас утопили бы меня в дискуссиях о турбинах ещё на год.

— Не благодарите, Глеб Максимилианович, — ответил я. — Просто стройте быстрее. Зима близко.

Спускаясь по ступеням Сената, я думал о том, насколько причудливо тасуется колода. Год назад эти люди спорили о прибавочной стоимости Маркса. Сегодня они делили киловатт-часы и обсуждали расстрелы за украденный кабель. Империя возрождалась из пепла.