Сломанный код. Часть первая

— Ну и если ты так сильно не хотел становиться у руля, зачем вообще нужно было воевать с дядей? Ради гордости?

— Мой дядя — далеко не тот человек, с кем можно безнаказанно шутить или договариваться, — Люциан посмотрел ей прямо в глаза, и Ева почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Он не просто хотел прибрать компанию к рукам. Он стремился полностью изменить саму концепцию управления. А это разрушило бы сотни жизней. Не только мою.

— Ого, — язвительно, пытаясь сбить подступившую тревогу, отозвалась Ева. — Я и не знала, что на великого и непоколебимого Люциана кто-то в этом мире вообще способен был оказывать влияние.

— Не просто оказывал в прошлом, Ева. Он продолжает это делать прямо сейчас, — тихо, но зловеще произнёс он. — И, к сожалению, теперь это касается не только меня.

Ева замерла, чувствуя, как бокал в её руке стал ледяным.

— Он настолько серьёзный человек?

— Очень, — подтвердил он, и в его голосе не было ни капли привычной иронии.

— Серьёзней тебя? — Ева скептически приподняла бровь, всё ещё пытаясь удержать маску безразличия.

— Намного.

— Так он кто — глава мафии? — она нервно рассмеялась, искренне не веря услышанному и надеясь, что он просто сгущает краски.

— Круче, — без тени улыбки отрезал Люциан, и этот холодный тон мгновенно оборвал её смех.

— А подробнее?

— Ева, мы совсем ушли от темы, — Люциан мягко улыбнулся, и эта мимолётная улыбка на мгновение смягчила холодный, резкий свет террасных огней. — Кажется, разговоры о моём дяде заинтересовали тебя куда больше, чем истинные мотивы того «пьяного придурка».

— Точно, — Ева упрямо вскинула подбородок. — Так почему же ты всё-таки решил ко мне подойти?

— Наверное, я инстинктивно почувствовал женщину, которая никогда мне не покорится. Это вызвало дикий азарт. Ну и твой соблазнительный вид, признаться, тоже сыграл свою роль, — он снова усмехнулся, шагнув чуть ближе и глядя ей прямо в глаза. — Я до сих пор отчётливо помню те расстёгнутые пуговички на твоей блузке.

Ева смущённо отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает предательский жар. Мелкие воспоминания той безумной ночи вспыхнули в голове.

— Ладно, прекрати, не смущай меня, — тихо попросила она. — Я была пьяна, молода и шумно отмечала сдачу сложнейших экзаменов. Мне простительно.

— Да брось, Ева. Я тоже был пьян, молод и, вдобавок ко всему, только что потерял родителей. Обоих. В один и тот же день. — Люциан на мгновение отвёл взгляд на темнеющий горизонт. — Я не собирался об этом говорить, но раз уж мы решили полностью снять маски… Знаешь, кажется, мне это тоже простительно.

Ева резко замерла. Обида на мгновение отступила, уступая место искренней, глубокой грусти. Гнев внутри неё начал стремительно гаснуть, оставляя лишь звенящую пустоту.

— Да… — едва слышно прошептала она. — Я действительно не знала. Ты никогда не рассказывал о своей семье. Но дело ведь вовсе не в том дурацком поступке в баре, Люциан. Дело в том, что всё это время ты просто молчал. Я начала строить отношения с человеком, которого, как оказалось, совершенно не знаю. А для меня это… это равносильно лжи.

— Равносильно — возможно, — покладисто согласился он. — Но нужно ли вешать ярлык лжи? Ты спросила — я ответил. Разве это обман?

— А ты вообще планировал когда-нибудь рассказать мне сам? — она посмотрела на него в упор, требуя предельной честности.

— Нет, — Люциан ответил без колебаний. — До сегодняшнего дня — не планировал.

— Значит, если бы не появление Адама, ты бы так и промолчал?

— Рассказал бы, — спокойно, с абсолютной уверенностью возразил он. — Я принял это решение сегодня, там, за праздничным столом. Но Адам меня просто опередил.

— Как удобно, — Ева горько, надломано усмехнулась, качнув головой. — Теперь мы уже никогда не узнаем, как всё было бы на самом деле…

Она сделала глубокий вдох и замолчала, отвернувшись к парапету и отчаянно стараясь справиться с нахлынувшими, путающимися эмоциями.

— А вы с Адамом после того случая в баре ещё виделись? — Ева сделала шаг назад, словно пытаясь рассмотреть его целиком в полумраке террасы.

— Виделись, — всё так же невозмутимо отозвался он.

— Когда?

— Я не смогу сейчас воспроизвести по памяти все даты, — Люциан беззаботно пожал плечами, и в этом жесте проскользнула лёгкая ирония.

— Значит, это случилось не один раз…

— Далеко не один, Ева. Мы встречались многократно. И поверь, нам всегда было о чём поговорить.

— Например? — она буквально впилась в него взглядом, отчаянно требуя правды.

— Например, о том, что я постепенно отрезвел — и физически, и ментально. И о том, что я начал по-настоящему, всерьёз интересоваться тобой.

— И он… он знал об этом? — Ева затаила дыхание, чувствуя, как реальность вокруг неё болезненно искривляется, превращаясь в запутанный лабиринт.

— Конечно, знал. Та короткая потасовка в «Раю» — сущий пустяк по сравнению с другими нашими стычками, — небрежно обронил Люциан, и в его голосе прозвучала пугающая лёгкость.

У Евы перехватило дыхание.

— Вы что… дрались ещё?

— О, да, — на губах Люциана заиграла странная улыбка. Он произнёс это с таким выражением, будто те жестокие воспоминания до сих пор приносили ему особое, извращённое наслаждение.

Ева оцепенела. В её сознании один за другим начали вспыхивать фрагменты прошлого: сбивчивые, путаные оправдания Адама перед его исчезновением, тот первобытный страх в его глазах, когда он твердил, что обязан уйти ради её же безопасности… Пазл складывался в жуткую картину. Безграничное могущество корпорации VESPER, глухие слухи о загадочных исчезновениях конкурентов и излишне любопытных журналистов — всё то, на что она раньше закрывала глаза, слепо веря безупречной репутации Люциана.

— Люциан… — её голос надломился и откровенно дрогнул. — Скажи мне… Ты причастен к тому, что он исчез на столько лет?

— Отчасти — да, — спокойно подтвердил он, даже не попытавшись солгать.

— Не смей говорить со мной загадками! — Ева буквально вспыхнула от смеси ужаса и ярости. — Говори мне чёртову правду!

— Я всегда говорю правду, Ева. Тебе — всегда, — Люциан сделал шаг ближе, его голос звучал вкрадчиво, но твёрдо. — Но я могу отвечать только за свои собственные поступки. Я не имею морального права говорить за других или о других — ни плохого, ни хорошего.

— Господи, ты начинаешь раздражать меня точно так же, как и Адам! — в сердцах воскликнула она, всплеснув руками. — Вы оба словно заколдованные, не способны внятно объяснить хоть что-то! Ответь прямо: так он исчез из-за тебя?

— Нет, конечно, — спокойно отозвался Люциан. — Но наша с ним личная неприязнь стала катализатором.

— Кто ещё замешан в этом? Твоя семья? Вся эта ваша безумная родня?

— И моя, и его, Ева.

— Не поняла… — она нахмурилась, чувствуя, как пазл становится слишком масштабным.

— Его близкие тоже далеко не последние люди в этом мире. Наши семьи никогда не дружили, но всегда старались открыто не враждовать. Это очень тонкий, хрупкий лёд.

Ева почувствовала, как почва окончательно уходит у неё из-под ног, а ночной воздух становится слишком удушливым.

— Так что же, чёрт возьми, произошло? Его… его специально отгородили от меня? Спрятали?

— Не совсем так. Но если бы он тогда остался с тобой, ты и вправду оказалась бы в смертельной опасности. Ставки были слишком высоки. Поэтому, хотя я и уверен, что он мог отыскать другой способ тебя защитить, я просто не вправе его осуждать.

— А ты… — Ева с огромным трудом, преодолевая спазм в горле, выдавила из себя вопрос: — Ты бы на его месте… поступил так же? Оставил бы меня?

Люциан посмотрел на неё в упор — тяжело, немигающе.

— Нет. Но это вовсе не значит, что мой выбор в той ситуации был бы правильным, а его — нет.

Ева прищурилась, отчаянно пытаясь выстроить в уме железную логику из осколков чужих тайн:

— Если я всё правильно поняла: ваши семьи враждуют, но боятся полномасштабной войны. И раз вы с Адамом не побоялись нарушить этот статус-кво в клубе, его за это наказали?

Люциан лишь коротко кивнул, переводя тяжёлый взгляд куда-то в непроглядную темноту спящего сада:

— Можно сказать и так.

— А почему в таком случае не наказали тебя? — с горьким вызовом спросила Ева, шагнув к нему вплотную. — Или великого Люциана вообще невозможно наказать в этом мире?

— Почему же? Наказали и меня, Ева.

— И чем же, интересно?

— Повесили на меня управление большей частью семейных дел, — без тени гордости, ровным тоном ответил он.

Ева горько, почти беззвучно усмехнулась, качая головой от этой абсурдной, жестокой несправедливости:

— Какая ирония… Тебе отдали империю. А его? Его разлучили со мной, сломали ему жизнь и просто отправили в изгнание, так?

— Отправили, — негромко поправил он её. — Да, он разлучился с тобой добровольно. Но это был выбор под дулом пистолета — под жёстким принуждением обстоятельств.

Ева горько усмехнулась, качая головой.

— Какая изящная игра слов… Значит, тебя в качестве наказания «короновали» главой многомиллионной корпорации, а его платой за ошибку стало изгнание? Мне кажется, это более чем неравноправно. И чертовски несправедливо.

— Это как посмотреть, Ева, — Люциан сделал медленный шаг к ней, и его голос упал до вкрадчивого полушёпота.

— Не думай, что я хоть один день наслаждался этой властью все те годы, что мы не виделись.

Она посмотрела на него в упор. В её глазах больше не осталось ни капли прежнего тепла или интереса — только звенящая, ледяная решимость.

— Нет, я так вовсе не думаю, — отрезала Ева. — И поверь, не потому, что я хоть каплю сочувствую тебе или твоей «тяжёлой доле». А просто потому, что я больше не желаю тратить ни единой секунды своей жизни на то, чтобы вообще о тебе думать.

Ева резко развернулась и, не оглядываясь, быстрыми шагами направилась к выходу с террасы. Её крупно трясло — и вовсе не от ночной прохлады, а от чёткого, страшного осознания того, насколько хрупок и фальшив был тот мир, в котором она жила последние месяцы. Каждое слово Люциана, каждая деталь их выдуманного общего прошлого теперь казались острыми осколками разбитого витража. Из них невозможно, просто невозможно было заново сложить прежнюю красивую картину. Она уходила прочь, отчаянно стараясь держать спину прямой и не сбиться с ритма шагов, пока внутри неё с оглушительным треском рушились последние иллюзии. Земля уходила из-под ног. Ева больше не знала, во что ей верить: в собственную память, в сбивчивые признания Адама или в этот холодный, гипнотический, идеально выверенный голос Люциана, который до сих пор набатом отдавался в её ушах.

Люциан так и остался стоять у каменных перил террасы. Он не сделал ни единой попытки броситься вслед или удержать её, хотя его пальцы судорожно сжались в кулаки, выдавая глухое внутреннее напряжение. Он слишком хорошо её знал и прекрасно понимал: сейчас любой его жест, любое брошенное вдогонку оправдание лишь сильнее разожгут в её душе этот праведный пожар. Ей были жизненно необходимы пространство, глухая тишина и время. Время для того, чтобы этот едкий яд только что узнанной правды наконец перестал выжигать её изнутри.

Он долго провожал её тяжёлым, немигающим взглядом, пока тонкий силуэт Евы окончательно не растворился в густых ночных тенях огромной виллы. В этот полуночный миг Люциан казался пугающе, абсолютно одиноким посреди всей той монументальной роскоши, которую он так рьяно и жестоко защищал от чужих посягательств.

Тишина, воцарившаяся на террасе после её ухода, казалась почти осязаемой — тяжёлой, липкой, удушливой. Где-то внизу лениво и безразлично плескалась вода в бассейне, дробя неоновые огни, а над головой, в бескрайнем чёрном небе, холодно мерцали равнодушные звёзды.

Но там, в самой непроглядной глубине затаившихся теней, среди незримых, запутанных коридоров тёмной ночи, за ними всё так же неотрывно наблюдали чьи-то чужие, невидимые глаза. Они бесстрастно следили за каждым надломленным шагом Евы, фиксировали каждый тяжёлый вздох Люциана, беззвучно отмечая очередную смену декораций в этой затянувшейся, опасной игре.

Никто не оставался незамеченным. Игра продолжалась, и ставки в ней только начинали расти.