Стрессовая магия
Здесь начался ад.
Узкие двухполосные проезды, плотно заставленные припаркованными машинами по обеим сторонам. Лужи в полколеса, «лежачие полицейские», ветви старых тополей, хлещущие по крыше. «Волга» шла тяжело, кренясь на поворотах, задний мост глухо подвывал.
— Руслан, — бросил таксист, коротко глянув на меня через салонное зеркало. — Так в приложении написано. А вас как по отчеству, беглецы?
— Никита. Она — Алина.
— Отлично, Никита и Алина. Если мне из-за вас помнут крыло, отрабатывать будете до следующего года.
Впереди показался глухой тупиковый перекресток у детского сада. И тут Руслан глухо, грязно выругался.
Дорогу перегораживал оранжевый мусоровоз с включенными проблесковыми маячками. Он медленно пятился задом к помойке, перекрыв проезд почти целиком. Слева стояла длинная грузовая «Газель» с мебелью, справа — глухой бетонный забор.
Между бортом мусоровоза и фургоном оставался узкий, ломаный коридор — формально проходимый, но почти без бокового запаса. На нашей скорости войти в него и успеть выровнять тяжелую «Волгу» было нереально: малейшая ошибка снесла бы обе бочины о чужой металл.
Сзади в узкий проезд уже втягивался темный минивэн, отрезая путь к отступлению.
— Держитесь, твою мать! — рявкнул Руслан.
Его лицо побагровело, на висках вздулись толстые синие жилы. Пальцы так стиснули обод руля, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Это не был испуг новичка — это была бешеная, яростная паника профессионального шофера, который видит неизбежную аварию и отказывается ее принимать.
Стресс накрыл его с головой.
И в этот момент мир за лобовым стеклом «Волги» дернулся.
Я сидел прямо за его спиной и видел все своими глазами. Машина не оторвалась от земли. Она не прошла сквозь стену и не растворилась в воздухе. Физический свободный коридор между мусоровозом и «Газелью» существовал — но был длинным, ломаным и почти без запаса для маневра.
Воздух впереди капота сжался.
Это было похоже на оптический эффект через сильную линзу, которую резко сдвинули вперед. Метрическая длина проезда между препятствиями субъективно и физически сократилась втрое! Расстояние, которое машина должна была преодолевать секунды три, спрессовалось в долю мгновения.
«Волга» не уменьшилась в размерах — сжалась сама дорога. Свободный коридор впереди будто стянуло в короткий отрезок, и полуторатонный седан проскользнул по нему прежде, чем я успел понять, как Руслан вообще вписал машину между чужими бортами. До зеркал оставались считанные сантиметры.
Меня с силой вжало в спинку сиденья, желудок подкатил к горлу, как на крутом вираже американских горок. Алину бросило мне на плечо, она судорожно вцепилась пальцами в мою куртку.
Рев мотора перешел в визг, подвеска на выходе из аномалии глухо и страшно ухнула, пробивая амортизаторы до отбойников. Задние колеса зацепили чистый асфальт сквозного переулка, и машина выстрелила вперед, на набережную, оставив запертый перекресток позади.
Минивэн преследователей с диким визгом тормозов встал перед заблокированным проездом. Они не успели.
В салоне «Волги» стояла мертвая, оглушительная тишина.
Слышно было только, как надсадно воет перегретый радиатор и тяжело, со свистом дышит Руслан. Его руки на руле ходили ходуном. Стрелка температуры охлаждающей жидкости на приборной панели дрожала в красной зоне.
Он свернул в первый же тихий тупик у старых складов, заглушил мотор и опустил лоб на баранку.
— Это… что сейчас было? — прошептала Алина с заднего сиденья. Ее карие глаза были расширены. Она посмотрела на меня, потом на затылок водителя. — Мы не могли там так проехать. На этой скорости — физически.
Руслан медленно поднял голову. Лицо его было серым, лоб блестел от пота, а взгляд казался абсолютно ошалелым. Он повернулся к нам, облокотившись на спинку своего кресла:
— Не должны были пройти, — глухо сказал он. Голос его дрожал. — Я на этой барже десять лет по Москве кручу. Просвет там был впритык, а траектория — кривая. На такой скорости я должен был снести себе обе бочины и остаться без радиатора.
Он посмотрел на свои трясущиеся пальцы, затем на дорогу за окном, и на его лице проступило то же самое оглушительное узнавание, которое я видел утром у Алины:
— В прошлую пятницу… на съезде со МКАДа, — забормотал он, словно споря с самим собой. — Меня подрезала фура. Я ушел на разделительную, там столб стоял. Я зажмурился, думал — гроб. А потом открываю глаза — я уже за столбом, на пустой полосе. Я думал, глюк от усталости. Думал, померещилось со страху…
— Не померещилось, — тихо сказал я, прислоняясь затылком к стеклу. Голова гудела так, словно по ней били чугунной сковородой. — Это у всех нас началось две недели назад. Во вторник. После того сбоя в городе.
Руслан молча смотрел на нас добрых полминуты. По тому, как он переводил взгляд с меня на Алину и обратно, было видно: привычная, простая картина мира обычного московского таксиста трещала по швам. Трое совершенно чужих людей, встретившихся случайно посреди многомиллионного города, оказались связаны одной и той же невозможной чертовщиной.
Он хотел что-то сказать, но телефон на панели вдруг издал резкий, противный сигнал тревоги.
Экран навигатора мигнул, карта пропала. Поверх рабочего приложения агрегатора такси всплыла сплошная ярко-красная плашка с крупным белым замком по центру.
Текст уведомления был коротким и беспощадным:
«Доступ к сервису ограничен. Ваш аккаунт заблокирован по запросу службы безопасности до выяснения обстоятельств инцидента. Транспортное средство внесено в реестр оперативного контроля».
Руслан медленно протянул палец, коснулся экрана, попытался смахнуть плашку — приложение намертво зависло.
Он медленно опустил руку, повернулся всем корпусом назад и посмотрел на нас тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом человека, которого только что лишили единственного источника заработка и выставили под удар:
— Значит так, фокусники, — произнес он очень тихо и очень опасно. — Машину мою зажали по камерам. Работы у меня больше нет. А теперь вы оба быстро, четко и по-русски рассказываете мне, во что вы меня только что втянули. И кто за мной сейчас приедет.
Глава 4
Створка гаражных ворот захлопнулась с тяжелым, глухим грохотом, от которого с потолочной балки посыпалась сухая штукатурка.
Руслан провернул навесной амбарный замок, дважды дернул дужку для проверки и только после этого опустил руки. В полумраке кирпичного бокса пахло машинным маслом, старой ветошью, сырым подвалом и жженым тосолом — радиатор «Волги» надсадно потрескивал, остывая после безумного рывка через дворы.
— Приехали, — выдохнул таксист.
Он привалился спиной к створке ворот, тяжело дыша. Руки его, лежавшие на замасленной куртке, мелко подрагивали. На виске вздулась толстая вена, лицо посерело от усталости.
Я оперся о капот машины, чувствуя, как под ладонью медленно вибрирует горячий металл.
Цена короткого усилия у металлической калитки догнала меня моментально. В правом виске монотонно ворочался раскаленный бур, глазницу ломило так, будто по ней ударили деревянным бруском, а к горлу подкатывала знакомая кислая тошнота. Пальцы правой руки онемели до самых костяшек — расстегнуть молнию куртки удалось только с третьей попытки.
Алина сидела на перевернутом деревянном ящике из-под запчастей в углу гаража.
Она все еще не сняла капюшон. Девушку колотила крупная, изматывающая дрожь. Она спрятала ладони в рукава куртки, подтянула колени к груди и часто, поверхностно дышала. Губы у нее были бледными, с неприятным синеватым отливом, словно ее только что вытащили из крещенской проруби.
— Вода… есть? — хрипло спросила она, не поднимая головы.
Руслан молча шагнул к верстаку, сдвинул в сторону россыпь карбюраторных прокладок и достал из-под стола пятилитровую пластиковую бутыль. Плеснул в мутную стеклянную банку из-под майонеза, протянул ей.
Алина взяла банку обеими руками. Пальцы ее соскользнули по стеклу — пальцы не слушались, сведенные холодом. Я перехватил банку, помог ей сделать несколько глотков. Вода была ледяной, из гаражного крана, но девушка пила жадно, словно выгорела изнутри дотла.
— Телефоны, — хрипло сказал я, вытирая рукавом испарину со лба. — Быстро. Полностью выключить. Если батарея съемная — вынуть.
— Думаешь, по вышкам ведут? — Руслан нахмурился, но послушно полез в карман. Достал потертую кнопочную трубку, с хрустом сдернул заднюю крышку и выщелкнул аккумулятор.
— Нас пасли целенаправленно, — я достал свой смартфон, дождался, пока экран погаснет, и положил аппарат на верстак. — Те двое сверялись с моим фото, а микроавтобус подключился к погоне сразу. Кто бы они ни были, оставлять им еще один цифровой след не стоит.
Алина молча протянула мне свой тонкий телефон. Экран уже был черным. Я опустил его рядом со своим.
В гараже повисла вязкая, тяжелая тишина, нарушаемая только шипением капель масла на выпускном коллекторе «Волги».
Руслан щелкнул тумблером на стене. Под закопченным потолком тускло загорелась сорокаваттная лампочка в проволочном каркасе, заливая бокс желтым, неровным светом. Он достал из пачки сигарету, чиркнул спичкой — огонек заплясал в его дрожащих пальцах — и глубоко затянулся.
— Ну а теперь, граждане фокусники, — таксист медленно выпустил струю сизого дыма в сторону вентиляционной решетки и уставился на меня в упор тяжелым взглядом, — рассказывайте. Что это за чертовщина сейчас была у забора? И кто были те люди с планшетом и микроавтобусом?
Я посмотрел на Алину. Она сидела неподвижно, уставившись в цементный пол, усыпанный опилками.
— Ты видел, как машина прошла тот проезд, Руслан, — тихо сказал я. — Сам за рулем сидел. Ты же не станешь утверждать, что просто идеально вписался на такой скорости?
Таксист скрипнул зубами. Желваки на его щеках заходили ходуном. Он опустил глаза на баранку своей машины, обтянутую потрепанной кожаной оплеткой.
— Не стану, — глухо отозвался он. — Проезд был, но длинный и кривой, почти без запаса. А потом словно стал короче. Мы проскочили его раньше, чем я успел довернуть руль. Только мотор чуть не взорвался, а у меня в глазах потемнело и затылок будто стянуло ремнем. Я думал, инсульт начался. Или крыша поехала от бессонницы.
— Не поехала, — подала голос Алина.
Она медленно подняла голову. Карие глаза в желтом свете лампы казались бездонными провалами.
— Я сегодня утром в кофейне взяла питчер с молоком, — заговорила она ровно, без эмоций, словно зачитывала протокол чужого допроса. — Зашел клиент, начал орать из-за кофе. Меня накрыло. Сердце заколотилось где-то в горле, в глазах потемнело от злости и страха. Я открыла пар, а молоко вместо нормальной пены стало густым, почти как клей. По металлу полез иней. Питчер выпал из рук, а пальцы свело холодом так, что до сих пор ломит.
Она перевела взгляд на меня:
— А потом я увидела в сети ролик с тобой. Стеклянная переговорная, падающая чашка кофе, которая зависает в воздухе и меняет угол. И ты на пожарной лестнице.
— Чашка сорвалась со стола, — я потер ноющий висок. — Она уже стояла на самом краю. Я просто… запаниковал. Когда меня прижали вопросами, все вокруг пошло вразнос, а траектория чашки сбилась. А сегодня у калитки язычок уже входил в паз. Я не двигал створку — только сорвал то, что и без меня было на грани.
— И все это — не касаясь самого замка? — прищурился Руслан. — Силой мысли, что ли? Телекинез из телевизора?
— Нет никакого телекинеза, — я покачал головой, чувствуя, как от логических рассуждений головная боль немного отступает, уступая место привычной привычке разбирать сломанный код. — Если бы я мог двигать предметы мыслью, я бы швырнул этот микроавтобус в реку. Или вырвал решетку с корнем. Но я этого не могу. Я могу только подтолкнуть то, что уже готово сломаться. Ввести шум. Спровоцировать сбой в механизме, который находится на грани отказа. И только тогда, когда у меня самого зашкаливает пульс.
— Стресс, — тихо произнесла Алина. — Ключ зажигания — стресс.
— Именно, — кивнул я. — Без страха или ярости ничего не работает. В покое мы самые обычные люди. Но стоит адреналину ударить в кровь…
— И когда у вас это началось? — Руслан бросил окурок на пол, раздавил носком тяжелого ботинка.
Мы переглянулись.
Я достал из кармана рюкзака потрепанный рабочий блокнот на пружине и огрызок простого карандаша. Открыл чистую страницу.
— Давайте по датам, — сказал я, кладя блокнот на крыло «Волги». — В точности до дня. Когда каждый из вас впервые почувствовал, что реальность начинает сбоить?
Алина нахмурилась, вспоминая:
— Восемнадцать дней назад. Вторник. Вечерняя смена. Тогда еще по всему востоку Москвы свет моргнул на пару минут, помните? В новостях писали про аварию на подстанции в промзоне. У нас в кафе кофемашина отключилась, а когда питание вернулось, в трубах что-то загудело. Я мыла посуду, вода из крана внезапно пошла густая, как сироп. На несколько секунд. Я решила, что засор или давление упало. А через пару дней начались эти судороги от холода.
Я замер с карандашом в руке.
— Восемнадцать дней назад, — медленно повторил я, выводя дату на бумаге. — Тот самый вторник. Я был дома, работал за ноутбуком. Внезапный скачок напряжения, роутер ушел в перезагрузку. Меня тогда прошиб странный озноб, затылок словно током обожгло. А на следующий день на кухонном столе заискрила микроволновка, когда я разозлился из-за сорванного дедлайна.
Руслан медленно снял кепку, провел пятерней по коротким седеющим волосам.
— Твою мать… — тихо выдохнул он. — Тот же чертов вторник. Я стоял на развязке Третьего кольца у шоссе Энтузиастов. Пробка мертвая, фура притерла легковушку. Вдруг фонари над эстакадой разом погасли, по радио пошел белый шум. У меня радиоприемник в машине взвыл, будто туда киловатт вкачали. И воздух над капотом задрожал, как над костром. Я тогда чуть в отбойник не въехал — показалось, что разделительная полоса перед носом дернулась.
Я записал все три точки в блокнот.
Строгие колонки: дата, физические ощущения, внешние маркеры.
Совпадение сходилось в одном дне и одном городском сбое — том самом, который официальные сводки списали на аварию в сетях.
— Значит, мы не сошли с ума поодиночке, — констатировал я, подчеркивая дату жирной чертой. — И это не врожденная патология. Нас накрыло одновременно. Одним и тем же событием.
— И что это за дрянь? — Руслан подошел ближе, заглядывая в блокнот. — Вирус какой-то? Боевая химия? Нас потравили через вентиляцию или воду?
— Химия не заставляет воду замерзать за секунду без теплоотвода, — возразила Алина. — И не сжимает дорожное полотно. Это физика. Какое-то излучение.
— Или какое-то поле, — добавил я. — Излучение, техногенный импульс, что угодно внешнее. Восемнадцать дней назад что-то накрыло город, и после этого у части людей начали происходить такие сбои. Пока это только гипотеза.
— Военные? — хмуро спросил таксист.
— Либо военные, либо частная закрытая лаборатория, — я провел пальцем по странице. — Экспериментальное полевое оружие. Или система радиоэлектронной борьбы нового поколения, испытания которой пошли не по плану. Генератор дал утечку. Теперь они поняли масштаб катастрофы и выслали группы зачистки, чтобы изолировать тех, кто проявился. Запереть в боксах, снять телеметрию, замять скандал.
Гипотеза была стройной. Логичной. Она идеально укладывалась в рамки моего рационального, воспитанного на физике и коде мышления. Секретные испытания, техногенная авария, охота спецслужб за нежелательными свидетелями.
Но в этой стройной картине уже сейчас сквозила фатальная нестыковка.
Если это обычное излучение, почему реакции у всех разные? Почему у Алины меняется поведение жидкости, у Руслана — расстояние свободного маршрута, а рядом со мной срываются неустойчивые механизмы и работающая электроника? Простая авария должна была хотя бы ломать нас одинаково. А здесь один общий спусковой крючок давал три разных результата.
Я перевернул страницу блокнота.
— Нам нужен реестр, — сказал я. — Все, что мы знаем точно. Без домыслов. Только факты.
Мы начали составлять список известных аномалий. Медленно, въедливо, отсекая городские байки.
Первый пункт: Соколов Никита. Профиль: дестабилизация неустойчивых механических и электрических систем при пиковом стрессе. Пока подтвержденный радиус — до трех метров; дальше я еще не проверял. Цена — острая мигрень, сосудистый спазм, тремор рук, тошнота.
Второй пункт: Вершинина Алина. Рабочая версия: меняются вязкость, температура и поведение уже существующей жидкости. Пока подтвержден только малый объем — стакан, чайник, питчер. Цена — холод, онемение и судороги кистей.
Третий пункт: Ахметов Руслан. Рабочая версия: сокращается длина уже существующего свободного проезда перед машиной. Сквозь твердые препятствия автомобиль не проходит. Цена — перегрев двигателя и подвески, головокружение и тяжелая физическая перегрузка.
Четвертый пункт: Неизвестные инциденты из открытых источников.
Я выписал то, что успел зацепить в городских телеграм-каналах до того, как ленты начали подчищать:
— Случай в подземном переходе на Таганке три дня назад: курьер при задержании охраной треснул бетонные ступени под ногами.
— Скандал на сортировочной станции: заклинившая стрелка железнодорожного полотна.
— Странный пожар в щитовой на юге Москвы, где металлическую дверь вырвало давлением изнутри.
Пятый пункт: Преследователи.
Двое мужчин с планшетом знали мое лицо. Темный микроавтобус подключился к погоне сразу после нашего бегства. Кто они, на кого работают и что именно знают о таких, как мы, — пока неизвестно.
— Список невеселый, — хмыкнул Руслан, глядя на исписанный лист. — Мы втроем, моя машина уже засвечена, а за вами ходит какая-то контора. И где нам теперь прятаться? В этом боксе? У меня тут ни жратвы нормальной, ни отопления.
— Вечно здесь сидеть нельзя, — я закрыл блокнот, но тут же снова открыл рюкзак. — Зато у нас есть тот, кто написал мне после ролика. Если это не розыгрыш, он уже собирает такие случаи.
Я достал ноутбук и старый резервный модем — пластиковую флешку с сим-картой, которой не пользовался несколько лет. Не идеальная анонимность, но лучше, чем включать личный телефон.
— Две минуты, — сказал Руслан, посмотрев на модем так, будто я собирался поджечь его гараж. — Потом выдергиваешь.
— Согласен.
Система загрузилась без беспроводных сетей. Я вставил модем, дождался соединения и открыл тот самый чат, откуда вчера пришло предупреждение.
Входящих сообщений не было.
Я набрал коротко, не называя адреса:
«Видео с чашкой настоящее. Теперь нас трое. За мной пришли люди с фото и микроавтобусом. Нужна информация о тех, кто уже собирает такие случаи».
Сообщение ушло.
Несколько секунд ничего не происходило. Потом появилась строка: «Собеседник печатает…»
Ответ пришел почти сразу:
«Мы знаем про черную “Волгу” и погоню у Госпитального вала. Этого не было в публичных роликах. Если готовы говорить — старый деревообрабатывающий завод на Андроновском шоссе. Спросите Георгия. Личные телефоны не включайте. ИСКРА».
Я перечитал сообщение дважды и выдернул модем. Зеленый огонек погас.
— Они знают про машину, — тихо сказала Алина. — Значит, кто-то видел нас там.
— Или следил за теми, кто следил за нами, — ответил я.
Руслан медленно потер ладонью щетину.
— Мне все меньше нравится этот город.
Я закрыл ноутбук. Мы наконец получили следующий шаг — не безопасный и не особенно умный, но хотя бы проверяемый.
До этого момента нас связывала только общая беда. Теперь мы впервые сами решили идти за ответами вместе.
Глава 5
Промзона на Андроновском шоссе выглядела так, будто девяностые здесь не закончились, а просто прилегли отдохнуть под слоем мокрой угольной пыли и ржавчины.
Старый деревообрабатывающий комбинат встретил нас покосившимся бетонным забором с полустертыми надписями, лужами глубиной в полколеса и бесконечными штабелями почерневших от дождей поддонов. «Волга» ползла по разбитой колее на первой передаче, глухо поскрипывая рессорами. Дворники размазывали по стеклу грязь вперемешку с мелкой моросью.
Руслан остановил машину за глухим торцом кирпичного цеха, не доезжая метров тридцать до распахнутых ворот с вывеской «Автосервис / Сварочные работы». Двигатель глушить не стал.
— Значит так, умники, — он положил тяжелые руки на баранку и посмотрел в зеркало заднего вида. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами темнели мешки. — Машину я ставлю мордой к выезду. Вот за эту кучу щебня. Если через двадцать минут вы не выйдете, или если оттуда раздастся хоть один подозрительный хлопок — я втыкаю первую и уезжаю. Без обид. Документы и деньги держите при себе. Захотят отобрать телефоны — шлите лесом. В чужой монастырь со своим уставом не лезут, но и шею под топор подставлять не надо.
— Мы просто поговорим, — сказала Алина, застегивая куртку под самое горло. Она прятала правую руку в карман — пальцы после утреннего ледяного сбоя все еще плохо слушались. — Нам нужны ответы.
— За ответами в библиотеку ходят, — буркнул таксист. — А на заброшенных заводах обычно получают по кумполу и остаются без ботинок. Идите уже. Время пошло.
Мы вылезли в сырую промозглость. Ветер с железнодорожных путей пах креозотом, гарью и прелой листвой.
Я машинально нащупал во внутреннем кармане куртки свой блокнот с расчерченной таблицей и паспорт. Чувство уязвимости не отпускало ни на секунду. Вся моя прошлая жизнь строилась на предсказуемости: если сервер выдает ошибку, ты открываешь журнал логов и ищешь сбойную строчку кода. Здесь же сбойным кодом стала сама реальность вокруг меня, а компилятор держали в руках неизвестные люди.
Внутри цеха пахло сухой древесной стружкой, старой ветошью, сигаретным дымом и дешевым растворимым кофе.
Это не было тайной базой из боевиков. Никаких вооруженных людей в тактическом камуфляже, никаких футуристических экранов во всю стену. Обычный ангар, переделанный в подобие склада и мастерской: длинные верстаки, заваленные обрезками досок, стеллажи с электроинструментом, несколько старых диванов с вытертой обивкой вокруг металлической печки-буржуйки. На веревках сушилась чья-то спецодежда.
Но людей здесь было много — человек пятнадцать или двадцать.
Они не напоминали элитный спецназ. Скорее — пассажиров вечерней подмосковной электрички, которых высадили посреди поля из-за сорванного стоп-крана. Парень лет двадцати в очках с замотанной изолентой дужкой нервно крутил в пальцах шестигранный ключ; женщина средних лет в вязаной кофте тихо баюкала кружку с чаем, глядя в бетонный пол; двое крепких мужчин в рабочих куртках о чем-то негромко спорили у верстака.
При нашем появлении разговоры мгновенно смолкли. Десятки настороженных, усталых, воспаленных глаз скрестились на нас. В воздухе повисло то самое тяжелое, натянутое до звона молчание, которое возникает в больничном коридоре перед оглашением сложного диагноза.
— Вы к кому? — из-за штабеля фанеры шагнул сутулый парень в спортивных штанах. Руки он демонстративно держал в карманах олимпийки.
— Нам нужен Георгий, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы по поводу утреннего сообщения в чате. Видео с чашкой.
Парень окинул меня быстрым взглядом с ног до головы, задержался на помятом капюшоне, затем перевел глаза на Алину: — Подождите здесь.
Он скрылся за брезентовой шторой, отгораживавшей бывшую конторку мастера в углу цеха. Через полминуты штора отодвинулась, и оттуда вышел человек.
Ему было около тридцати. Невысокий, жилистый, в простых темных джинсах и черной водолазке с закатанными по локоть рукавами. Правильные, резкие черты лица, короткая аккуратная стрижка и невероятно живые, цепкие темные глаза. Он двигался быстро, легко, с той пружинистой уверенностью опытного уличного организатора или профсоюзного лидера, который привык выступать перед толпой на митингах и мгновенно перехватывать инициативу.
— Соколов? — он подошел вплотную, не протягивая руки, но открыто разглядывая мое лицо. — Никита?
— Да, — кивнул я. — А это Алина.
— Георгий, — он коротко кивнул нам обоим. Голос у него был чистый, звучный, с отличной дикцией человека, много работавшего с публикой. — Рад, что вы добрались живыми. После того, как ваша машина ушла через Госпитальный вал, наши наблюдатели потеряли вас из виду. Мы боялись, что вас перехватили на набережной.
— Откуда вы вообще узнали про Госпитальный? — спросила Алина, скрестив руки на груди. Дистанцию она держала жестко, не подпуская его ближе чем на два шага. — Там не было аварии. Никаких постов в сети.
Георгий едва заметно улыбнулся — спокойно и чуть снисходительно: — В Москве живет тринадцать миллионов человек. Из них пара сотен сейчас видят то, чего не замечают остальные. Один наш парень стоял в пробке через два ряда от вашего мусоровоза. Он видел, как «Волга» прошла в невозможный просвет, и скинул номер в наш мониторинговый канал. Мы складываем мозаику из мелочей. Пройдемте, не стоит маячить у входа.