Духи мёртвых солдат: Ржавый горизонт

— Не заклинило. Скучает по морю.

— Смешно.

— Я старался.

Он поставил ногу на остатки гончьей головы, упёрся протезом, включил обратный ход.

Механизм дёрнулся.

Сервоприводы завыли.

На секунду показалось, что сейчас крепление плеча вырвет вместе с костью. Егор сжал зубы. Перед глазами поплыли белые пятна.

Бур провернулся.

Хитин хрустнул.

Голова гончей отвалилась на пол и распалась на влажные стеклянные пластины. Кира тут же ударила по ним струёй из огнетушителя. Слизь застыла белёсой коркой.

— Теперь это надо выбросить, — сказала она.

— После того как выясним, что с тормозами.

— Сначала надо выяснить, кто ещё жив.

Егор медленно повернул голову.

Вагон семнадцать больше не был кабиной, рефрижератором и машинным отсеком.

Он стал полем боя.

Термокапсулы сорвало с креплений. Две лежали у стены, мигая аварийными индикаторами. Одна была разбита. На полу среди осколков пластика и стекла неподвижно лежал ребёнок лет восьми. Лицо серое, губы посиневшие. Рядом на коленях сидела женщина-техник и держала его руку, хотя прибор на капсуле уже показывал ровную линию.

У дальней переборки стонал Птахин. Машинист прижимал ладонь к животу. Между пальцами текла кровь. Он пытался зажать рану, но каждый толчок вагона выдавливал из него новый тёмный комок.

Ещё трое охранников были мертвы.

Один — от пуль. Свои же положили, когда Зов ударил по мозгам и люди начали стрелять в тени. Второго вскрыла гончая. Третий сидел у стены с автоматом на коленях и дырой в горле. Глаза у него были открыты. Он смотрел на потолок так, будто там наконец нашёлся ответ.

Живых осталось девять.

Если считать Егора и Киру.

Если считать раненого Птахина.

Если считать двоих детей, которые ещё дышали в уцелевших термокапсулах.

Егор не любил считать живых. Живые имели привычку быстро менять категорию.

Кира уже двигалась по вагону.

— Ты, — она указала на женщину-техника. — Как зовут?

Та подняла на неё пустые глаза.

— Лиза.

— Лиза, проверь фильтры в капсулах. Не смотри на мёртвого. Он уже не требует твоей помощи. Эти двое — требуют.

Женщина вздрогнула.

— Я я не медик.

— Теперь медик. Двигайся.

Голос Киры был сухим, жёстким, почти взрослым. Или слишком взрослым. Таким голосом командуют не потому, что умеют, а потому что иначе люди развалятся на куски.

Лиза подчинилась.

Кира повернулась к остальным.

— Оружие собрать. Патроны отдельно. Кто ранен — к правому борту. Кто может стоять — проверяет крепления груза.

Один из охранников, лысый, с обожжённым лицом, зло посмотрел на неё.

— Ты кто такая, чтобы командовать?

Кира даже не моргнула.

— Курсант Кречетова. Объект проекта «Немота». Носитель допуска адмиралтейского уровня.

— Ты ребёнок.

— А ты солдат без командира.

Охранник поднялся.

— Слушай сюда, малявка

Егор шагнул между ними.

Не быстро. Просто достаточно близко, чтобы охранник увидел протез, покрытый синей кровью.

— Она сказала собрать оружие.

Охранник перевёл взгляд на Егора.

— А ты кто такой?

— Человек с тяжёлой рукой и плохим настроением.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом охранник сплюнул и нагнулся за автоматом.

— Вот и славно, — сказал Егор. — Начинаем строить общество.

Кира бросила на него короткий взгляд.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Она отвернулась, но Егор заметил: руки у неё дрожали.

Совсем чуть-чуть.

Пистолетный ствол выдавал её лучше лица.

Он подошёл к Птахину.

Машинист хрипло дышал, запрокинув голову. Кожа стала восковой. На губах пузырилась кровь.

— Шрам, — прошептал он.

— Живой?

— Временно.

— Отлично. Это сейчас у всех статус.

Птахин попытался усмехнуться, но закашлялся.

— Тормоза контур пробит. Ручник держит плохо. Если спуск усилится — пойдём вразнос.

— Нас мёртвый поезд держит.

— Не закладывайся на мёртвых, инженер. Они народ ненадёжный.

— Запомню.

Птахин схватил Егора за рукав.

— Сейф.

— Что сейф?

— Грачёвский груз в сейфе. Не Книга. Не вся. Ключ. Или кусок. Я слышал, как офицеры говорили. Если бронепоезд пришёл за нами — значит, оно здесь.

Егор посмотрел в сторону дальнего отсека.

Там, за упавшими ящиками и погнутой переборкой, стоял серый бронированный контейнер. Раньше он казался просто очередным ящиком с секретной маркировкой. Теперь от него шёл слабый холод.

Не физический.

Другой.

Так пахнут старые подвалы, заброшенные казармы и фотографии людей, которых давно некому оплакивать.

— Что внутри?

Птахин зажмурился.

— Не знаю. Но когда грузили, один прапорщик перекрестился. Второй смеялся. А третий застрелился через полчаса.

— Информативно.

— Не открывай.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже. В этом мире я первым делом открываю всё, что просит не открывать.

Птахин снова закашлялся. На этот раз дольше. Когда приступ закончился, на губах у него осталась чёрная кровь.

— Ты был на «Глубинном Щите», — сказал он.

Егор замер.

— Был.

— Это правда? Что мы сами их вырастили?

Вагон качнулся. Снаружи скрипнули рельсы. Чёрный поезд впереди шёл в полной тишине.

Егор посмотрел на Птахина.

Он мог соврать.

Людям иногда нужна ложь. Особенно умирающим.

Но Егор давно заметил: мир закончился не из-за того, что людям говорили слишком много правды. Скорее наоборот.

— Правда, — сказал он.

Птахин закрыл глаза.

— Суки.

— Да.

— Все?

— Почти.

— Ты?

Егор не ответил сразу.

В машинном отделении пахло кровью, кислотой и горелой изоляцией. На полу скрипело стеклянное крошево. Кира командовала выжившими. Где-то плакал ребёнок. За окном мёртвые солдаты ехали на восток.

— Я был инженером, — сказал Егор. — Нам говорили, что мы строим щит.

Птахин открыл один глаз.

— А построили дверь?

— Инкубатор.

Машинист тихо засмеялся. Смех оборвался болью.

— Тогда не открывай второй.

Он кивнул на сейф.

И умер.

Очень просто.

Без последней мудрой фразы. Без долгого взгляда в вечность. Просто выдохнул, обмяк и стал частью статистики вагона семнадцать.

Егор посидел рядом ещё секунду.

Потом закрыл ему глаза.

— Ростов, — позвала Кира.

Он поднялся.

— Что?

— Рация.

Ламповая панель Р-123 снова ожила.

Зелёные индикаторы горели ровно, хотя питание вагона скакало. Стрелка настройки дрожала на частоте, которой не было ни в одном современном справочнике. Из динамика шёл тихий треск, похожий на шаги по гравию.

Потом голос сказал:

— Вагон семнадцать. Назовите пропуск.

Егор взял микрофон.

— Уточните форму пропуска.

Кира посмотрела на него так, будто он окончательно сошёл с ума.

Голос молчал.

Потом ответил:

— Имя.

Егор нахмурился.

— Чьё?

— То, которое забыли.

Вагон вдруг стал холоднее.

Не сильно. На пару градусов. Но все это почувствовали. Люди замолчали. Даже ребёнок перестал плакать.

Кира медленно повернулась к бронированному сейфу.

— Они хотят, чтобы мы открыли груз.

— Похоже.

— Птахин сказал не открывать.

— Птахин умер. Это снизило его авторитет в текущей дискуссии.

— Егор.

Впервые она назвала его не Ростов и не Шрам.

Просто Егор.

Он не сразу понял, почему это неприятно.

Наверное, потому что так говорят, когда хотят достучаться до человека, а не до функции.

— Что?

— Если это часть Книги Имён, мы не знаем правил.

— У нас и без того дефицит правил.

— Мёртвый состав потребовал пропуск. Если не дать — что будет?

Егор посмотрел в окно.

На последней платформе чёрного поезда солдаты уже не просто стояли.

Они разворачивали оружие.

Медленно. Без суеты.

Ручной пулемёт с диском опустился на сошки. Винтовка со штыком поднялась. Современный автомат лёг в плечо мёртвому бойцу. Солдат с продавленным лицом снял с пояса гранату — старую, лимонку, покрытую инеем.

— Думаю, проверять не стоит.

Охранник с обожжённым лицом вскинул автомат.

— Может, мы их первыми?

Егор даже не повернулся.

— Конечно. Постреляй в мёртвый бронепоезд. Вдруг он испугается и умрёт второй раз.

— А ты предлагаешь что?

— Открыть сейф.

— Птахин сказал—

— Птахин умер, — отрезал Егор. — Следующий, кто повторит, составит ему компанию.

Кира уже стояла у контейнера.

Сейф был ростом с человека, серый, армированный, без ручек. На боку — чёрный трафарет:

ГРУЗ 1-К ПЕРИМЕТР «КНИГА» ОТКРЫТИЕ ТОЛЬКО ПО КОДУ КОМАНДОВАНИЯ

Ниже кто-то ногтем или ножом выцарапал другую надпись:

НЕ ЗОВИ ИХ ПО ИМЕНИ

Егор присел перед панелью.

— Код знаешь?

Кира покачала головой.

— Нет.

— Плохо.

— Но знаю протокол допуска.

— Хорошо.

— Нужен офицерский жетон, биометрия носителя и аварийная фраза.

— У нас есть что-нибудь из этого?

Кира сняла с шеи тонкую цепочку.

На ней висел металлический жетон. Не солдатский. Офицерский. С флотской эмблемой и фамилией:

КРЕЧЕТОВ А. М.

Егор посмотрел на неё.

— Отца?

— Да.

— Ты всё это время носила его?

— Он отдал перед эвакуацией.

— И сказал?

Кира поднесла жетон к считывателю.

— Сказал: если кто-то потребует открыть Книгу — стреляй.

— Мудрый человек.

— А потом сказал: если потребуют мёртвые — слушай.

Считыватель пискнул.

На панели загорелась жёлтая линия.

ЖЕТОН ПРИНЯТ. НОСИТЕЛЬ?

Кира приложила ладонь.

Индикаторы на её ошейнике вспыхнули.

Егор увидел, как по коже на её шее побежали мелкие судороги. Она побледнела, но ладонь не убрала.

НОСИТЕЛЬ ПРИНЯТ. ФРАЗА?

Кира закрыла глаза.

— Забытых не бывает.

Панель погасла.

На секунду показалось, что ничего не случилось.

Потом внутри сейфа что-то ударило.

Один раз.

Глухо.

Как сердце.

Замки начали открываться.

Первый.

Второй.

Третий.

Каждый щелчок отдавался в вагоне выстрелом.

Люди отступили.

Охранник перекрестился, сам того не заметив.

Дверца сейфа отошла на несколько сантиметров. Изнутри вытекла не дымка, не пар, не свет.

Память.

Егор понял это сразу и возненавидел себя за понимание.

Из сейфа пахнуло мокрой шинелью, порохом, госпитальным спиртом, землёй из свежей воронки, табаком, замёрзшим хлебом и кровью, давно впитавшейся в снег. На мгновение вагон семнадцать исчез.

Вместо него был окоп.

Ночь.

Глина по колено.

Кто-то кашляет рядом. Кто-то шепчет молитву. Командир говорит: «Без приказа не стрелять». Потом свист. Потом земля поднимается. Потом всё белое.

Егор моргнул.

Он снова был в вагоне.

Кира стояла рядом, держась за край сейфа.

Внутри лежала металлическая кассета.

Не книга.

Не папка.

Не устройство.

Прямоугольная пластина из тёмного металла, похожего на свинец, но с прожилками, как у метеоритного железа. На её поверхности были выгравированы строки. Не ровные. Не машинные. Будто буквы процарапывали штыком, иглой, ногтем, осколком зуба.

Имена.

Сотни имён.

Некоторые на кириллице. Некоторые старой орфографией. Некоторые латиницей. Некоторые знаками, которых Егор не знал.

В самом центре пластины темнела пустая строка.

Рация ожила.

— Назовите пропуск.

Кира наклонилась ближе к пластине.

— Здесь тысячи фамилий.

— Нужно одно, — сказал Егор.

— Как понять какое?

Чёрный поезд впереди замедлился.

Мёртвые солдаты на последней платформе окончательно навели оружие на вагон семнадцать.

Зарево за сопками вспыхнуло сильнее. Зов снова прошёл по рельсам — пока ещё тихо, как далёкий гром.

Один из детей в капсуле начал стонать.

Лиза закричала:

— У него кровь из ушей!

Кира быстро скользила глазами по именам.

— Тут нет порядка. Не алфавит. Не даты. Не подразделения.

— Мёртвые редко любят бюрократию.

— Помолчи!

Егор хотел ответить.

Но в этот момент увидел пустую строку.

Она уже не была пустой.

На металле медленно проступали буквы.

Сначала тонкие, как царапины. Потом темнее. Глубже. Будто кто-то писал изнутри.

ПТАХИН СЕРГЕЙ ВИКТОРОВИЧ

Егор почувствовал, как холод поднимается от пола.

Кира тоже увидела.

— Нет, — сказала она.

— Что нет?

— Он только что умер.

— Обычно это главное условие для попадания в такую книгу.

Пластина стала горячей.

Не физически. Егор не касался её, но чувствовал жар в зубах, в шрамах, в креплении протеза. Словно кто-то рядом открыл топку.

Рация зашипела.

— Имя.

Егор посмотрел на тело Птахина.

Потом на пластину.

Потом на мёртвый поезд.

Он понял.

И ему это не понравилось.

— Они хотят, чтобы мы назвали его.

Кира резко повернулась.

— Нельзя.

— Почему?

— Надпись на сейфе.

— «Не зови их по имени».

— Значит, имя — это не пароль. Это вызов.

Охранник с обожжённым лицом нервно усмехнулся.

— Так не называй. Пусть мертвяки подавятся.

В ответ чёрный бронепоезд дал гудок.

Точнее, должен был дать.

Но звука гудка не было.

Вместо него вагон семнадцать наполнился голосами.

Не словами.

Предсмертными вдохами.

Тысячами.

Люди схватились за головы. Лиза упала на колени. Охранник выронил автомат. Кира зажала уши, хотя это не помогало. Егор устоял только потому, что протез заклинил в поручне.

Рация произнесла:

— Имя.

Егор взял микрофон.

Кира схватила его за руку.

— Не делай этого.

— Если не сделаю, они откроют огонь.

— Если сделаешь, мы не знаем, кого вернём.

— Я знаю.

— Откуда?

Егор посмотрел на Птахина.

— Он умер здесь. С нами. Не на войне. Не сто лет назад. Не в окопе. Он наш.

Кира покачала головой.

— Мёртвые не бывают нашими.

Егор поднёс микрофон к губам.

— Птахин Сергей Викторович.

Тишина.

Такая плотная, что в ней можно было задохнуться.

Потом пластина в сейфе вспыхнула тусклым красным светом.

Тело Птахина дёрнулось.

Лиза закричала.

Охранник вскинул автомат, но Егор ударом протеза прижал ствол к полу.

— Не стрелять!

Птахин вдохнул.

Глубоко.

Жадно.

Как человек, которого вытащили из ледяной воды.

Он открыл глаза.

Но это уже были не совсем его глаза.

Зрачки стали серыми, будто в них попал пепел. Кровь на животе почернела и перестала течь. Лицо осталось мёртвым, но в нём появилось движение. Не жизнь. Приказ.

Птахин сел.

Медленно.

Посмотрел на Егора.

— Шрам, — сказал он.

Голос был его.

Почти.

В нём появился второй слой — далёкий металлический шум, как связь через старую рацию.

— Ты как? — спросил Егор.

Птахин опустил взгляд на рану.

Потрогал чёрную кровь.

— Плохо.

— Жить будешь?

Машинист поднял глаза.

— Нет.

Он встал.

Люди отступили к стенам.

Кира держала пистолет двумя руками, целясь Птахину в грудь.

— Не двигайся.

Птахин посмотрел на неё.

— Курсант Кречетова. Носитель. Приоритет один.

— Что с вами?

— Меня записали.

Рация ожила.

Голос Лютого произнёс:

— Пропуск принят.

Мёртвые солдаты на последней платформе опустили оружие.

Чёрный бронепоезд ускорился.

Вагон семнадцать последовал за ним.

Птахин пошёл к пульту.

Неуверенно сначала. Потом ровнее. Он сел в кресло машиниста, положил руки на рычаги и закрыл глаза.

— Тормозной контур пробит, — сказал он. — Ручник держит плохо. Правая тележка перегрета. Через двенадцать минут будет стрелка. Если уйдём налево — выйдем на старый грузовой обход. Если прямо — мост через падь. Моста нет.

Егор медленно подошёл.

— Откуда знаешь?

Птахин открыл серые глаза.

— Теперь помню.

— Что именно?

— Всё, что помнят пути.

Кира побледнела.

— Это невозможно.

Птахин повернул к ней голову.

— В тысяча девятьсот четвёртом тоже так думали.

Вагон накренился.

За окном промелькнули обугленные деревья. Потом бетонный столб. Потом тёмная фигура на насыпи.

Егор успел увидеть её всего на секунду.

Человек в старой шинели стоял у путевого знака. Лицо замотано грязной повязкой. В руках — винтовка со штыком. На груди — пробитый кожаный патронташ.

Он отдал честь вагону семнадцать.

А потом рассыпался пеплом.

Кира прошептала:

— Это был

— Порт-Артур, — сказал Птахин.

— Как ты—

— Он проснулся первым. Книга открыла нижний слой.

Егор почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Нижний слой?

Птахин кивнул на сейф.

— Там не список. Там глубина. Чем больше имён зовёшь, тем дальше копаешь.

— И что на дне?

Машинист долго молчал.

Потом сказал:

— Первый солдат.

Кира опустила пистолет на несколько сантиметров.

— Кто?

Птахин посмотрел на чёрный бронепоезд впереди.

— Тот, кто умер за тех, кто ещё не родился. Книга началась с него.

Егор усмехнулся.

— Прекрасно. Теперь у нас ещё и религия на колёсах.

Но никто не улыбнулся.

Потому что снаружи Зов усилился.

Синий свет полз по тайге, превращая чёрные стволы в прозрачные сосуды. Земля начала вздуваться. Из трещин вылезали тонкие нити — мокрые, светящиеся, похожие на корни и нервы одновременно. Они тянулись к рельсам.

Кира подбежала к окну.

— Они догоняют.

— Кто?

Ответ пришёл снизу.

Вагон подпрыгнул.

Одна из нитей ударила по днищу. Металл зашипел. Вторая обвилась вокруг оси и тут же почернела от жара, но не отпустила. Третья поднялась вдоль борта, оставляя на броне мокрый след.

Птахин резко дёрнул рычаг.

Вагон ускорился.

— Держитесь.

— Что это? — спросила Лиза.

Егор выдернул из рук охранника автомат и подошёл к боковой бойнице.

— Море.

— Здесь нет моря!

— Оно не в курсе.

Первая нить пробила щель у нижней панели.

Из отверстия потекла синяя вода.

Не струёй.

Пальцами.

Она ощупывала пол, гильзы, кровь, останки гончей. Там, где касалась металла, появлялась ржавчина. Там, где касалась крови, вспыхивали мелкие светящиеся пузыри.

Кира схватила огнетушитель.

— Холод работает.

— На гончих. Не факт, что на это.

— Есть идеи лучше?

Егор оглянулся.

Ящик тротила лежал у дальней стены, частично придавленный сорванной термокапсулой.

— Есть хуже.

Он бросился к ящику.

Охранник с обожжённым лицом перехватил его.

— Ты собрался взрывать вагон?

— Пока только часть.

— Какую?

— Ту, где будем не мы.

Кира уже била холодной струёй по синей воде. Вода отступала, покрываясь белой коркой, но сразу же трескалась и ползла дальше.

Лиза тащила термокапсулу с ребёнком к середине вагона. Второй охранник пытался заделать щель металлическим листом, но лист за секунды пошёл рыжими язвами.

Птахин за пультом говорил сам с собой.

Нет.

Не сам.

Он слушал.

— Стрелка через три минуты, — сказал он. — Нужно вручную перевести. Автоматика мертва.

Егор замер с шашкой тротила в руке.

— Где стрелка?

— Снаружи. Справа. На ходу.

— Конечно.

Кира обернулась.

— Я пойду.

— Нет.

— Я легче.

— Там нити.

— У тебя протез тяжёлый.

— У меня протез железный.

— Который вода сожрёт.

Они смотрели друг на друга одну секунду.

Слишком долго для ситуации.

Потом Птахин сказал:

— Пойдёте оба.

— Спасибо, мёртвый машинист, — буркнул Егор. — Очень помог.

Птахин не обиделся.

— Один переводит стрелку. Второй прикрывает. Если уйдём прямо — все умрём через четыре минуты.

Егор сунул Кире тротиловую шашку.

— Умеешь обращаться?

— Теория.

— Великолепно. Практика короткая: не роняй, не грей, не молись.

— А детонатор?

Он вложил ей в ладонь старый механический взрыватель.

— Вкручиваешь. Дёргаешь. Бросаешь. Бежишь. Желательно в этом порядке.

Кира кивнула.

Без страха.

Это снова ему не понравилось.

Страх — полезная вещь. Он удерживает людей от героизма. А героизм слишком часто выглядит как красиво оформленная глупость.

Егор открыл боковой люк.

Ветер ударил в лицо ледяными иглами.

Снаружи ночь неслась мимо полосами. Рельсы блестели под колёсами. Справа насыпь уходила вниз, в чёрную падь. Слева тянулись мёртвые столбы контактной сети. Впереди, под красным огнём чёрного бронепоезда, уже виднелась развилка.

Стрелочный механизм был завален ржавчиной и чем-то живым.

Нити Левиафана оплетали рычаг, как сухожилия.

Кира пристегнула страховочный трос к поясу.

Егор закрепил второй конец на своём протезе.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Если я скажу назад — назад. Если скажу прыгай — прыгаешь. Если скажу бросай меня—

— Не брошу.

— Это не вопрос морали. Это инструкция.

— Устав не предусматривает бросать союзника.

— Твой устав писал оптимист.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Мой устав писал человек, который погиб во Владивостоке, чтобы я успела сесть в этот вагон.

Егор хотел ответить резко.

Не смог.

— Тогда постарайся не испортить его работу.

Кира первой вышла наружу.

Она двигалась по узкому борту вагона, держась за поручни. Ветер трепал её короткие волосы. Синий свет бил снизу, делая лицо мёртвенно-бледным.

Егор полез следом.

Протез сразу потянул вниз. Каждый шаг отдавался болью в плече. Нити Левиафана уже ползли по борту, оставляя после себя мокрые ржавые шрамы.