Дезертир
От тридцати воинов осталось от силы пять — израненных, окровавленных, но всё ещё стоящих перед тенями, которых теперь было лишь трое. Но эти трое были ядром, элитой. Они сомкнулись в тесный, смертоносный треугольник и с новой силой рванули в самое сердце оставшихся людей.
Вид с карниза был одновременно величественным и леденящим душу. Для меня происходящее внизу било по нервам с двойной силой. Каждый взмах косы отзывался тупой болью в костях, смутным воспоминанием о дисциплине бездны. Я чувствовал зов разрушения и сжимал зубы, чтобы не завыть в унисон.
Рядом лежал Краге. Его привычная ухмылка сползла с лица, сменившись окаменевшей маской. Он, участвовавший в жестоких разборках, никогда не видел такого. Его бандитский ум, привыкший оценивать шансы, сдался. Он понимал, что в этой мясорубке он — ничто. Каждый раз, когда свет Бинсгельда вспыхивал ярче, в глазах Краге мелькала примитивная надежда: «Добей его!». А когда коса жнеца отвечала леденящим взмахом, по спине разбойника пробегала судорога животного страха. Он ловил себя на мысли, что неосознанно ищет взглядом Зорина в толпе — старую привычку искать спину брата. Но здесь не было братьев. Здесь были боги и муравьи. И он чувствовал себя букашкой, которую вот-вот раздавит сапог гиганта.
А внизу у подножия скалы единственный оставшийся в живых пленник не размышлял. Он полз. Просто отталкивался пятками и полз к скале, не глядя, не думая, пока не забился в щель между камнями.
В этом искривлённом пространстве, где трещали законы мира, дрожь в обороне жнеца стала ритмичной. Бинсгельд почувствовал это — ледяная защита демона ослабла, пусть на волосок, но ослабла.
Он с рыком, который был слышен даже сквозь гул рвущейся реальности, сделал шаг вперёд, в самое сердце бури. Его пылающий меч, всё ещё сцепленный с косой, заскользил и глубоко рассек грудь жнеца.
Раздался оглушительный, сухой треск.
Бинсгельд рванул свой клинок на себя и тут же, по короткой траектории, всадил его обратно. Удар пришёлся в самую сердцевину леденящего мрака, что был сущностью твари.
На миг всё замерло. Затем из точки удара вырвалась волна немой, леденящей пустоты, смешанной с обрывками священного пламени. Пространство выпрямилось с громким хлопком.
Бинсгельд отпрыгнул назад, его доспех покрылся толстой коркой инея, дымящейся от остаточного жара. Его меч был по самый эфес в крови жнеца.
Верховный жнец замер, и это было страшнее любого падения. Его коса медленно опустилась. Синие огни в капюшоне вспыхнули один последний раз — не ледяным сиянием, а короткой алой вспышкой, будто далёкая звезда взорвалась в глубине космоса, — и погасли. Из раны, нанесённой мечом, хлынула кровь. Он всё ещё стоял, огромный и страшный. Но стоял он уже не как бог смерти, а как монумент собственного поражения.
В этот миг тишина реальности была грубо разорвана.
Справа и слева, от окровавленных груд тел павших стражников, отделились две тени. Это были последние из демонов-разведчиков — те двое, что выжили в мясорубке и победили. Их хитиновые пластины были рассечены, из ран сочилась тёмная жижа, но в их движениях не было и намёка на замедление. Только холодная, выверенная ярость. Они действовали синхронно, как два лезвия одних ножниц.
Пока Бинсгельд, отпрыгнув, отряхивал иней с доспеха и его взгляд был прикован к агонизирующему жнецу, они ринулись вперёд, пригнувшись к земле. Их когти, окрашенные в багрянец человеческой крови, нацелились в незащищённые подколенные сгибы и поясницу инквизитора — туда, где пластины доспеха сходились, оставляя уязвимую щель.
Бинсгельд почувствовал движение за спиной и рванулся в сторону, отрывая взгляд от жнеца. Первый демон уже был рядом. Инквизитор встретил его согнутой в локте рукой в латной перчатке — короткий, жёсткий удар снизу в подбородок. Хрустнула хитиновая пластина, демон откинулся. Второй в это время занёс когти. Бинсгельд не стал уворачиваться. Он подставил под удар предплечье, коготт с визгом впились в сталь, и в тот же миг инквизитор всадил свой клинок демону в открытый бок. Тварь рухнула.
Первый, оглушённый, уже поднимался. Бинсгельд, не вынимая меча из тела второго, рванул его на себя, с силой вывернул и, не целясь, бросил в сторону поднимающегося демона. Отточенный клинок, вращаясь, вонзился ему в шею. Всё заняло три секунды.
Этих трёх секунд хватило верховному жнецу. В последнем судорожном движении его рука дёрнулась. Коса просто упала вперёд по инерции, описав короткую, низкую дугу. Лезвие из звёздного холода вошло инквизитору в спину.
Бинсгельд замер, глаза широко распахнулись от шока. Он медленно опустился на колени, потом упал навзничь. Он был мёртв.
Верховный жнец-легионер распадался. Его форма, похожая на статую из чёрного льда, покрывалась паутиной трещин. Синие огни в глазницах уже погасли, но из глубин трещин сочилось тусклое, угасающее сияние, окрашивающее лёд в болезненный фиолетовый цвет.
Мы спустились вниз. Когда ноги наконец коснулись кровавых камней площадки, раздался последний, чистый звук — высокий, звонкий треск, как от разбитого хрустального бокала.
Тело жнеца окончательно рассыпалось в мелкую, сверкающую ледяную крошку, которая тут же начала таять, превращаясь в холодный туман. На мгновение в воздухе, в самом эпицентре этого распада, повисла одна-единственная искра — крошечная точка концентрированного синего света, последний сгусток нечеловеческой сущности.
И в этот момент, когда смерть стала окончательной, искра из тела жнеца рванулась ко мне и влилась прямо в грудь. Она вморозилась глубоко внутрь, слилась с искрой гончей. Две чужие сущности: одна — животная и жгучая, другая — ледяная и бездушная — соединились. Я ахнул и сделал шаг назад.
Краге посмотрел на меня, но, не обладая магическим зрением, увидел только, как я резко дёрнулся и схватился за грудь.
Наши взгляды устремились на пленника демонов. Краге подошёл, наклонился, проверил дыхание. Оно было. Он начал похлопывать мага по щекам, чтобы привести в чувство.
Через несколько хлопков маг застонал, открыл глаза. Посмотрел, ничего не понимая. Потом медленно сел, опершись на локоть.
— Воды, — хрипло попросил он.
Краге молча протянул ему свою флягу. Маг с жадностью прильнул к горлышку. Вода стекала по его подбородку, смешиваясь с грязью.
— Долго я был в отключке? — голос был скрипучим.
Краге пожал плечами, не зная, что ответить. Маг медленно кивнул, потирая виски.
— Спасибо. Меня зовут Юрит.
— Краге, — отозвался он, выпуская его руку. — А это Мел.
Я, услышав своё имя, медленно кивнул.
— Нам нужно уходить отсюда, — прошептал маг, обводя площадку беспокойным взглядом.
Краге хмыкнул, проверяя оружие.
— Ты хоть идти можешь?
Маг сделал пробный шаг, пошатнулся, но удержался.
— Могу.
Краге бросил взгляд на меня.
— Эй, дружище. Слышал? Шевелись. Соберём еду и припасы у солдат инквизитора и двигаем к выходу из проклятого ущелья. Собирать будем быстро. Брать только то, что лежит на виду.
Юрит стоял, тяжело опираясь на подобранную только что грубую палку.
— Эй, — хрипло позвал маг. — Посмотрите туда.
По полю, дёргаясь и хромая, двигалось существо. Химера. Одна её голова безжизненно волочилась по земле. Существо передвигалось, отталкиваясь передними лапами по трупам.
— Этого не может быть. Вчера она была мертва, — прошептал Краге.
— Бежим вверх по тропе к пещерам, — сказал я.
И тогда раздался хохот. Высокий, визгливый, он звенел в самой скале. Мы замерли. Из тени ущелья выступило вперёд маленькое бесформенное существо. Оно едва достигало мне пояса. Её контуры лишь отдалённо напоминали женщину — что-то в изгибе тощей шеи, в лохмотьях, болтавшихся на костлявых плечах. Кожа была землисто-серой, а глаза, слишком большие для этого сморщенного лица, светились жёлтым светом. За её спиной в глубине ущелья стояли два оборотня. Их глаза пылали тем же болезненным синим огнём, что и у ползущей химеры внизу.
— Сбегаете? — её голос был тонким и скрипучим, как трение кости о камень. — А я приготовила вам сюрприз, мои добрые мальчики.
Она опять захохотала.
— Скверномать, — выдохнул Юрит, и в его шёпоте был леденящий ужас.
Мы бросились прямо к проломленному жнецом отверстию. В каменной стене зиял чёрный пролом — разбитые магические ворота, некогда перекрывавшие проход. Теперь от них остались лишь груды резного камня и остатки колонн. За спиной нарастал тяжёлый топот и хриплое рычание оборотней.
Мы ввалились внутрь. Сзади уже маячили фигуры оборотней. Юрит, шатаясь, прислонился к уцелевшему фрагменту стены. Его лицо исказила гримаса концентрации и боли. Он поднял дрожащие руки, пальцы сплелись в каком-то жесте. Заклинание вырвалось из его горла сдавленным, хриплым шёпотом, больше похожим на предсмертный стон.
Камень вокруг пролома дрогнул. Посыпалась пыль. Раздался низкий, нарастающий гул. Свод над входом, который уже был весь в трещинах после удара жнеца, содрогнулся и рухнул вниз с оглушительным рёвом. Поток камней обрушился, заваливая проход наглухо. Свет снаружи погас, сменившись полной темнотой. Воздух наполнился едкой пылью. В темноте было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание Юрита, который медленно сполз по стене на пол.
Тишину разорвал сдавленный, многоэтажный мат Краге. Он звучал в каменной гробнице громче эха.
— Вот же сука! — закончил он, плюнув в темноту.
Глава 8
Я нащупал в темноте Юрита. Дыхание было ровным, но маг снова был без сознания. Краге выругался ещё раз, уже тише и без запала. Моё зрение прорезало темноту. Передо мной зиял древний тоннель. И тут я его почувствовал. В груди будто сжался и дёрнулся вперёд тот самый холодный узел — внутренний компас. Он не просто ожил. Он натянулся, как струна, указывая прямо в чёрную глотку тоннеля. Туда, где должен был находиться алтарь. Алтарь древнего бога.
Теперь всё сошлось. Сюда рвались демоны. Сюда вёл жнец. Им было нужно то, что хранилось там, в древних тоннелях. Что именно — я не знал. Ключ, печать, кристалл, источник силы... Неважно. Важно, что это было нужно им. Значит, это было важно и для меня. Или смертельно опасно.
— Дадим ему отдышаться, — пробурчал Краге, не отрывая глаз от неподвижного тела. — Пару часов, не меньше. Может, тогда говорить начнёт и скажет, куда мы, чёрт побери, попали.
— Я разведаю впереди, — сказал я тихо, поднимаясь. — Недалеко. Найду путь, пока он спит.
Краге хмыкнул.
— Метки ставь. А то заблудишься в этой каменной кишке. И не нарывайся на неприятности. Если что-то найдёшь непонятное… лучше вернись.
Я кивнул и двинулся в темноту. Тоннель был высоким, высеченным в скале грубо, будто в спешке или великой ярости. Под ногами хрустела пыль. Толстый, нетронутый слой. Ни следов, ни обломков. Только пыль. Она висела в воздухе, заставляя меня сдерживать дыхание, и ложилась на камни ровным слоем. Когда прошёл около сотни шагов, стены раздвинулись. Передо мной была развилка. Три прохода, уходящие в черноту. Я замер перед ними позволяя своему дару осмотреть каждую. Воздух в правом тоннеле был неподвижным, застойным, будто не видел движения веками. Левый излучал едва уловимый холод — тягучий, влажный, пахнущий подземными водами и плесенью. Но средний… средний был иным.
Камень обрамляющий вход, хранил в себе слабый, едва видимый отблеск, скорее отпечаток, воспоминание о мощнейшем энергетическом ударе, который прошёл здесь давным-давно. Края тоннеля были слегка оплавленными, словно скалу резал луч чистого, концентрированного света. Или тьмы. Это был путь, проложенный силой. Туда и тянул меня внутренний компас — тупым, неотступным давлением в груди.
Я снял с пояса короткий нож и у самого входа в средний проход, высек на камне три короткие глубокие царапины — знак, понятный любому солдату: «Путь проверен. Основное направление». Для Краге этого было бы достаточно.
Сделав последний вдох сравнительно свежего воздуха, шагнул в него. Стены постепенно менялись. Вскоре я увидел первое подтверждение тому, что сила, прошедшая здесь, не была мирной.
На стене, на высоте двух человеческих ростов, зиял пролом. Камень вокруг него испарился, оставив после себя гладкую поверхность, которая даже сейчас, спустя, возможно, тысячелетия, слабо мерцала в моём зрении бледно-лиловым отсветом остаточной энергии. Ничто рукотворное не могло оставить такого следа. Ни молот, ни таран. Только магия запредельного уровня. Магия войны богов.
Чем дальше я продвигался, тем больше таких следов встречал. Выщербленные участки пола, где плиты лежали вспученными, будто вскипев от чудовищного жара. Участки стен, покрытые сеткой трещин, сходящихся в одной точке, будто в них ударили сконцентрированной силой. Я был близко. Очень близко.
В конце длинного коридора показалась дверь. Огромная, от пола до потолка, высеченная из цельного куска мрамора. На её поверхности не было ни ручек, ни замочных скважин. Только рельеф. Глубокий, искусный барельеф, изображавший сцену, внутри которой бушевал хаос стихий: пламя, вода, камни, молнии. Из этого хаоса, будто рождаясь из него, простирала руки к небесам человекообразная, но лишённая чётких черт фигура. Его окружали другие существа — крылатые, сияющие, с мечами в руках, и столь же бесформенные, но исполненные ярости тени. Они атаковали его со всех сторон. Это была битва. А в самом низу барельефа, у самого порога, была небольшая, почти незаметная впадина. Идеально подходящая по форме и размеру для моего амулета.
Перед дверью стояло существо.
В отличие от гротескных демонов или воинов в сияющих доспехах, страж был почти незаметен. Его фигура, облачённая в простые, серые, истлевшие от времени одежды, сливалась с камнем. Он был старым. Лицо, скрытое глубоким капюшоном, угадывалось лишь по острым скулам и бороде цвета пепла, такой же неподвижной, как и он сам. В его руках был длинный, простой посох из ствола рябинового дерева, на который он опирался, стоя между мной и дверью.
Я остановился в десяти шагах. Существо перед дверью не шевелилось. Из-под глубокого капюшона на меня смотрели два провала, заполненных густой, осязаемой темнотой, в которой не было ничего человеческого. От него перло такой дремучей, неподъемной злобой и силой, что воздух между нами казался тяжелым, как сырой песок.
— Падалью несет, — вдруг сказало существо. Голос у него был сорванный, каркающий, будто кость терли о гранитную крошку. — Адской гарью и дохлыми псами. Набился чужим дерьмом по самые ноздри.
В этом тупике, пахнущем вековой известковой пылью, он стоял на своей земле и охранял свой порог.
— Сзади завал, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, без эха. — За завалом Скверномать. Мне нужно открыть эту дверь.
Существо коротко, сухо хрипнуло — этот звук должен был означать смех. Оно поудобнее перехватило суковатый рябиновый ствол, и под его пальцами вековая грязь на дереве слегка поползла, обнажая свежую, сочную древесину.
— Скверномать? Эта старая сука еще коптит небо? — В голосе стража прорезалась злая, издевательская издевка. — Пусть заходит. Она лизала сапоги молодым божкам, когда они вязали здесь Перворожденного, пусть попробует полизать этот мрамор. А ты… ты куда прешь, недоносок? Амулет на шею повесил, а у самого внутри Легион Скверны ворочается. Думаешь, Древний тебя не сожрет, едва ты сунешь камень в паз?
Он говорил грязно, грубо, без капли того величия, которое обычно приписывают храмовым слугам. Ему было глубоко плевать на мои мотивы.
Я посмотрел на барельеф, где крылатые твари рвали на части безликого бога, а потом перевел взгляд на круглую выемку у самого порога. Камень на моей шее уже не просто грелся — он вибрировал так, что под кольчугой зудела кожа.
— Он сожрет меня потом, — обронил я, делая два шага вперед и сокращая дистанцию. — А ведьма сдерет с меня шкуру прямо сейчас. Так что отойди.
Существо снова издало короткий, лающий звук.
— Отойти? — каркающий звук ударил в уши с такой силой, словно в тоннеле лопнула перегретая паровая труба. — Твои хозяева из бездны выли от страха, когда эта дверь закрывалась.
— У меня есть право, — выдохнул я, и рука сама потянулась к амулету на груди. Обсидиан под пальцами был ледяным.Взгляд стража, казалось, заострился, пронзая ткань моей маскировки, моей человечности, добираясь до скрытого внутри демонического ядра.— Право? — в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее насмешку, но настолько усталую, что от неё стало ещё холоднее. — Ты — песчинка в войне детей против детей. Твоё «право» — это право саранчи на урожай. Оно ложно. Оно ничтожно. Он ударил посохом о камень. Звука не было. Но по полу пробежала рябь, и на мгновение я увидел — не глазами, а внутренним зрением — бесчисленные тени тех, кто пытался пройти до меня. Герои, маги, искатели приключений, демоны и ангелы. Все они застыли в последнем мгновении перед дверью, их сущности растянуты в вечном мгновении отказа.Волна отчаяния накатила на меня. Что можно противопоставить этому? Силу? У него её было больше. Хитрость? Он видел меня насквозь. Угрозы? Он сам был воплощением угрозы.— Я не прошу разрешения, — сказал я, и голос мой окреп, потеряв неуверенность. — Я не пришёл как завоеватель или вор. Я пришёл как… наследник.Страж оставался неподвижным, но тишина вокруг сгустилась, стала вязкой.— Ложь. Ты несёшь на себе печать иного. Ты слуга.— Я слуга необходимости, — парировал я, делая ещё шаг. Каждый шаг давался как подъём в гору. — Ты охраняешь то, что было спрятано. Но спрятано — не значит уничтожено. И забыто — не значит перестало существовать. Время его изоляции истекло.Страж не шелохнулся, но тьма в его капюшоне качнулась, словно вглядываясь в то, что стояло за моими словами.
— Необходимость — это шлюха, Мел, — выговорил он моё имя, и в его каркающем исполнении он прозвучало как удар обуха по сырому мрамору. — Она ложится под каждого, у кого есть кусок острого железа и горсть амбиций. Демоны зовут необходимостью свой голод, инквизиторы — свой страх. Вы все придумываете красивые имена для своего скотского желания выжить любой ценой.
Он не убрал посох, но давящая серая волна, державшая мои сапоги на месте, чуть ослабла, позволяя дышать без спазма в сломанных ребрах.
— Ты думаешь, что Древний выбрал тебя за доблесть? — В голосе стража снова прорезалась та самая дремучая, злая издевка. — Ему нужен был пустой, забитый раб, у которого не осталось ничего, кроме инстинкта цепляться за жизнь, пока не оторвет голову. Идеальная воронка для чужой воли. А ты нацепил на себя чужую спесь и рассуждаешь о временах и изоляции.
— Пусть так, — обронил я, не отводя взгляда от черноты под его капюшоном. — Пусть я просто воронка. Но ведьма, которая сейчас расчищает камни а у нас за спиной — воронка куда хуже.
— Он слегка наклонил посох, и его тупой конец теперь был направлен в мою сторону. — Ты говоришь как те, кто был до тебя. Их слова рассыпались в пыль. Как рассыплешься и ты.Я почти чувствовал это давление — давление вечности, готовое раздавить мою мимолётную, ничтожную волю. Но я вспомнил Ола и Урга. Вспомнил смех девушек у реки. Я был песчинкой. Но даже песчинка, упорно движущаяся против ветра, может изменить рисунок дюны.— Твой долг — охранять от чужаков, — сказал я, и впервые мои слова прозвучали не как вызов, а как констатация. — Но что, если я не чужак?
— Ключ… может быть подделан. Украден. Вырван силой.
— Спроси его, — я вынул амулет из-под одежды. Чёрный обсидиан в тот же миг вспыхнул тусклым, глубоким сиянием, и древние символы на его поверхности зажглись кроваво-красным. От двери в ответ пошёл низкий гул.
— Даже если ключ истинен… что даёт тебе право использовать его? — спросил он, и в его голосе теперь звучало не только отрицание, а странное, древнее любопытство. — Силу? Знание? Славу? Всё это тленно. Всё это прах.
— Ничего из этого, — честно ответил я. — Мне даёт право… отсутствие выбора. Я связан. Как ты связан своим долгом. Мы оба — пленники. Ты — пленник прошлого. Я — пленник будущего. Эта дверь — точка, где наши цепи пересекаются.
Наступила долгая пауза.
— Ты говоришь о долге и неволе… — прозвучал его голос, и в нём впервые мелькнул оттенок чего-то, что могло бы быть усталостью или даже… пониманием. — И в этом ты ближе к истине, чем все те, кто приходил с мечами и заклятиями. Они хотели взять. Ты… приходишь, потому что должен.
Он сделал шаг в сторону. Всего один шаг. Но в тот миг он перестал быть непреодолимой стеной. Он стал стражем, пропускающим того, у кого есть пропуск. Пусть и с тяжёлым сердцем.
— Проход будет открыт, носитель ключа, — сказал он, и его слова прозвучали как печать на договоре. — Но помни: войти — одно. Выйти — иное. То, что спит за этой дверью, не различает намерений. Оно лишь… есть. И его пробуждение отзовётся во всех мирах. Ты принесёшь кровавый рассвет и вечную ночь. Ты всё ещё хочешь войти?
Я посмотрел на дверь, на тёмный амулет в своей руке, на призрачную фигуру стража. Вспомнил кошмар Каэр-Тевина, холод рва, предательский взгляд отца Луки, ярость Краге. У меня не было великой цели. Не было желания спасти или погубить миры. Была только цепь, ведущая вперёд, и страх остановиться.
— Да, — сказал я просто.
Страж кивнул, словно этого и ожидал. Он повернулся к двери, протянул к ней руку, не касаясь поверхности. Чёрный материал двери в том месте, куда он указал, задрожал, и на нём проступил символ — точная копия знака на моём амулете.
— Тогда приложи ключ. И прими последствия.
Я подошёл, чувствуя, как тишина вокруг сгущается в предвкушении. Прикосновение обсидиана к двери было похоже на удар сердца. Дверь бесшумно растворилась, открывая чёрный, непроглядный проход в святилище.
Я обернулся, чтобы взглянуть на стража в последний раз. Но его уже не было. На том месте, где он стоял, лежала лишь горсть серой пыли да с виду простой деревянный посох, прислонённый к стене. Его долг был исполнен. Его «нет» превратилось в «проходи».
Я шагнул внутрь, и дверь растворилась за моей спиной, оставив меня в абсолютной, бесшовной темноте. Моё зрение, до этого прорезавшее любую тьму, тут споткнулось. Я не видел стен и потолка. Я парил в чёрном вакууме.
Подо мной на ровном каменном полу стоял алтарь. Он был огромным и совсем не похожим на тот, что я видел в Каэр-Тевине. Это была ступенчатая пирамида из семи уровней. И эти уровни беззвучно и медленно вращались: одни — в одну сторону, другие — в другую.
Всю поверхность этого алтаря покрывали светящиеся знаки — руны. Они двигались, как волны: накатывали на берег, затем отступали и снова накатывали, бесконечно меняя узор. От алтаря исходила сила. Та самая, что вела меня с самого начала. Древняя и голодная. Её можно было почувствовать кожей как тихое давление и услышать в ушах низким гулом. В центре отчётливо была видна ниша для амулета. Я, не теряя времени, вложил его в неё. Светящиеся руны на миг замерли, и в этой внезапной, оглушающей паузе я услышал его. Не голос в голове, а само пространство, камень, воздух — всё сложилось в осмысленную речь, тяжёлую, как движение тектонических плит.
— Ты здесь. Наконец.
— Моя сила течёт по старому руслу. Но канал иссох, дитя моё. Он тонок, как паутина после тысячелетий сна.
«Что мне делать?» — спросил я вслух, и мои слова прозвучали жалко и чуждо в этом месте.«Идти дальше. Сеть должна быть восстановлена. Пока активны лишь две точки, я уязвим. Как зверь, высунувший голову из норы. Они уже чуют моё пробуждение».Перед моим внутренним взором, проецируясь прямо из сияния алтаря, возник образ: бескрайние, покрытые льдом равнины, увенчанные пиками разодранных чёрных гор. Среди них, в сердце древнего ледника, пульсировало знакомое, манящее сияние — слабое, но неумолимое.«Третий алтарь. Далеко на севере. Где земля заканчивается и начинается царство вечного льда и древней скорби. Там, в глотке исполина, спит следующая часть моей силы. Ты должен дойти туда. Активировать его, пока путь не отрезан».«Кто отрежет путь?» — в моём голосе прозвучала знакомая солдатская стойкость, и это, кажется, одобрило сущность.«Обе стороны. Слепые дети света и их глупые братья из огненной бездны. Для них ты — аномалия. Ошибка в их идеальной войне. Ты — напоминание о том, что было до них. И они сотрут это напоминание. Они не станут спрашивать. Они будут жечь и резать, пока от тебя не останется пепел и пустота».«У тебя нет выбора, носитель ключа. Ты связан со мной. Твоя жизнь — теперь моя жизнь. Ты умрёшь, если я умру. И моя смерть будет долгой и мучительной для нас обоих».«Больше… не могу. Канал… истощён. Ты… должен… идти… сам. Я открою путь».
Свет алтаря дрогнул, сжался до размеров моей ладони и выплеснулся плотным, тяжёлым лучом. Этот луч, похожий на столб мутного стекла, ударил в центральную часть каменного пола перед пирамидой. Камень растворился с тихим шипением, как песок, утекающий в воронку. За несколько секунд на его месте образовался тонель из которого потянуло запахом вековой пыли.«Нижние… ярусы… Моя тюрьма… была… глубоко. Эта шахта… ведёт к… старой… дороге. Дороге… гномов-строителей. Иди… по ней… на… восточный… склон».Сияние алтаря погасло окончательно. Амулет в нише стал просто холодным камнем. Давление в голове и постоянный гул присутствия исчезли, оставив после себя звенящую пустоту и знакомый, слабый толчок внутреннего компаса. Теперь он указывал вниз, в эту новую дыру.