Лики Богов. Война с чёрным драконом

Послание

Брусничным соком по лиловому шатру неба растёкся рассвет, окрасив багрянцем леса и луга, отразившись в быстром течении реки. Малые пташки завели песнь, перелетая с дерева на дерево, прячась в густых кронах. Выпрыгнув из-за куста голубики, серый заяц замер на полянке, втянул маленьким носом пряный воздух. Тихо, спокойно. Зверёк подошёл к берёзовому пню, заколотил лапками. Едва уловимый хруст сухих веточек заставил зайца замереть; тень большой птицы скользнула рядом с ним. Не испытывая судьбу, серый нырнул в кусты. Любопытство смешалось со страхом, прижало ушастого к земле. Выглядывая из-за веток и груды сухой листвы, заяц взглянул на поляну – человек, неспешно ступая, появился в лучах утреннего солнца. Попятившись, зверёк вылез из укрытия и бросился наутёк, подальше от грозного охотника.

Но человек охотником не был. Не знал об этом трусливый заяц, не знали и смолкшие птицы. Не до лесной живности было гостю. Солнечный луч выбил из русых кос серебро, ветер прижал к груди красную рубаху. Рода остановилась посреди поляны, взглянула на небо – Каркун кружил над лесом, беззвучно венчая уход Акима. Родослава сильнее сжала ларец, наклонила его. Ветер подхватил прах отца, понёс по лесу, единя тархтарского богатыря с величественной Тарой. Богиня природы охотно раскрывала объятия, принимая защитника своих земель.

Подставляя ветру ларец, Родослава шла к реке. Все её мысли были о семье. Чёрный дракон с рваными крыльями не давал покоя, знаменем смерти нависал над братом и племянниками. Как его найти? А найдя, как одолеть? Шум воды становился всё отчётливей, перестала мелькать тень ворона. Взглянув в ларец, Рода вздохнула – он был пуст. Выйдя к реке, богатырша опустилась у поросших мхом валунов. Меж них в пещерке, расширенной дружинниками, лежали щит, меч, ножи, шлем, кольчуги – всё то, что будет нужно отцу в Слави. Проведя рукой по сложенному красному плащу, Рода приподняла его, посмотрела на глиняное вместилище, хранящее кости воеводы.

— Спи спокойно, тятенька, — шепнула Рода, поправляя отцовский плащ.

Хлопнув крыльями, на валун опустился Каркун, застучал когтями по серой тверди. Серебряные лунницы раскачивались в его клюве, поблёскивая рубинами. Хозяйка протянула к нему руку, принимая серьги. Освободившись от ноши, Каркун поудобнее устроился на валуне, подставляя под тёплые лучи угольные крылья.

— Вот, тятенька, серьги для матушки, — улыбнулась Рода, опуская лунницы в пустой ларец. — Она любила, когда ты ей подарки привозил. Пущай порадуется родимая, ты обними её за меня.

Уложив ларчик рядом с вместилищем, богатырша подняла массивный камень, заложила вход. Осмотревшись, ухватила ещё один камень. Вскоре курган был сложен, с виду никто бы и не подумал, что это чья-то могила – просто часть живописного места. Как и желал Аким.

Проведя рукой по камням, Родослава выпрямилась, собираясь уходить, ведь её уже ждали Рагдай с Велибором – их рубахи то и дело выглядывали из-за раскачивающихся ветвей. В этот миг Каркун закричал, захлопал крыльями, знаменуя чьё-то присутствие. Незримая сила остановила богатыршу, заставила обернуться – на речных волнах покачивалась белая лебедь. Изменившись в лице, Рода зашагала к реке, перешла на бег. Мелкие камушки, вылетев из-под сапога, застучали по водной глади; женщина встала, как вкопанная, буравя взглядом грациозную птицу. Лебедь неспешно проплыла мимо неё, вышла на берег. В боковом зрении богатырши белое тельце вытянулось, сравнявшись с ней в росте.

Повернувшись, Рода всмотрелась в лик гостьи. Казалось, солнечный свет проходил сквозь неё, не грея бледной кожи. Большие серые глаза смотрели в самую душу, стройный стан скрывало невесомое белоснежное платье.

— Мир тебе, Аделя.

Откинув за спину золотистые длинные волосы, посланница хозяйки нави улыбнулась.

— Здравствуй, Родослава.

— Ты проводила Акима к Маре? — выпалила Рода.

— Два лета его жизни остались непрожитыми, — взглянув на курган, ответила Аделя, — он проживёт их меж мирами.

— Нет, — рыкнула Рода, — я просила Макошь переткать его жизнь, я чувствую – она услышала меня.

— Услышала, — кивнула ведунья. — Мара пришла за ним, но Аким пожелал отходить эти лета средь своей дружины. Аким великий воин, чистая душа, его желание – закон даже для Богов. Не тревожься, Мара напитала его дух силой, явь ему не страшна… коли надолго в неё входить не станет. А посему не зови его, Рода. Помни, что теперича его дом – межмирье.

— Ты знаешь, что за нежить убила его? — прищурилась воительница.

Аделя подошла ближе, отчего по серым камням расползся иней. Пристально всмотревшись в глаза богатырши, заговорила:

— Дракон – не нежить. То чуждая нави сущность. Она тянется из Тьмы, а питает её сама смерть. Не ведаю, что за колдовство порождает ту тварь, да со дня смерти Акима боле его не было.

Улыбнувшись лишь уголком губ, Рода подалась к ней, прошептала:

— След. Всё оставляет свой след в нави.

— Да, — кивнула Аделя, — таковой ты сможешь найти.

— Поможешь?

— Помогу, — ответила ведунья и, загадочно улыбнувшись, добавила: — Приходи ко мне.

— Найдёшь меня по крови, — прохрипела Рода.

— Найду, сестра, найду, — бросила Аделя, заходя в воду. Лишь стоило подолу её платья намокнуть, как точёный стан уменьшился, гибкие руки обратились крыльями. Белая лебедь взмыла в небо, канув в безмятежной бездне.

Решив для себя что-то, Родослава поспешила к друзьям. Каркун оттолкнулся от валуна, поднялся ввысь, следуя за хозяйкой.

Сидя на поваленном дереве, Велибор водил хворостиной по земле. Рода запретила следовать за ней, велела ждать здесь, перед тем как кануть в лесной чаще с прахом отца. Казалось, прошёл не один час, терпение сходило на нет, и всё больше хотелось пойти к реке, к подготовленной для Акима каменной насыпи. Но сидевший рядом Рагдай уже дважды осекал порывы тангутского воеводы. Этот лысый угрюмый воин молча буравил взглядом выгоревшее кострище. Какие думы роились в его бритой голове, знали только Боги. Тяжело вздохнув, Велибор оглянулся, всмотрелся в покачивающуюся вязь ветвей – красная рубаха мелькнула вдалеке, значит, Рода скоро вернётся.

— О, — отрешённо бросил Рагдай, — не твои ли скачут?

От рваной кромки леса отделились силуэты всадников, они стремительно приближались к острогу, огибая широкую поляну.

— Мои, — кивнул Велибор, выбросив хворостину.

— Мимо нас проскочат, — хмыкнул Рагдай, — как пить дать, в острог ринутся.

Но тангутская дружина, вопреки его ожиданиям, повернула к кострищу, пронесясь мимо острога. От строя отделился всадник в тёмно-зелёном плаще, направил коня к Велибору. За ним последовал ещё один – в кожаной безрукавке с глубоким капюшоном и сумой наперевес. Натянув поводья, дружинник лихо спрыгнул с седла, в два шага приблизился к воеводе. Его спутник спешился, не обращая внимания на Велибора, направился к кострищу.

— Здравствуй, батый, — пробасил тангутский дружинник, опустив капюшон. — Заставил ты нас поволноваться. Чай, уж в Тангут пора, заждались нас там, а от тебя ни весточки.

— Будет тебе, — отмахнулся Велибор. — А что до Тангута, то вернёмся мы ещё нескоро.

— Отчего? — округлив зелёные глаза, удивился воин.

Воевода не ответил. Помолчав, сжал плечо Рагдая, указал на подопечного:

— Мой старший дружинник – Злат… А тот хмурый – Родославин наворопник, Марун.

Прищурившись, Рагдай взглянул на золотые кудри дружинника, доходящие до плеч, ухмыльнулся.

— Здрав будь, Злат. Меня Рагдаем звать, я тоже у Акима-Горы старшим дружинником был.

— Отчего был? — подозрительно прищурился Злат. — А где же Аким Абатурович? Много слышал о нём, да не видел никогда.

— Нет его боле, — прохрипел Рагдай, отвернувшись к кострищу.

Злат умолк, уставившись на Маруна, водящего пальцами по обугленным брёвнам. Слов не находилось, ни для нового знакомого, ни для батыя.

— Ладно, — разрушил молчание Рагдай, — веди, сынок, дружину в острог. Там братья вас приютят да накормят. Сейчас мы Акимовну дождёмся да к вам подойдём.

Марун обернулся, едва услышав имя Роды, стремительно подойдя к коню, запрыгнул в седло. Злат лишь кивнул в ответ, ухватил жеребца под узду и повёл к высоким стенам. Серебряной рекой за ним потянулись всадники.

Потерев глаза, Велибор обхватил голову, предаваясь размышлениям. Рагдай терпеливо ждал его слов, но утратив надежду, решил спросить в лоб:

— Отчего ж в Тангут не воротишься?

Словно вырвавшись из сна, воевода непонимающе посмотрел на него. Выпрямившись, указал в сторону аримийской границы.

— Сила батыя иссякла опосле ранения стрелой аримийской…

— Что там за рана? — перебил воин. — Царапина малая, да от такой чаду вреда не будет, не то что батыю нашему.

Прерывисто выдохнув, Велибор продолжил:

— Дело не в стреле, дело в ведовстве, что опосле случилось. Не ведаю, как там оно выходит, да токмо Рода сказала, что колдун батыя в навь утянул. Вот теперича думай – стрела аримийская, колдовство неведомое. А коли соседушки наши, прознав о смерти богатыря тархтарского, на острог нападут?

— Надобно оно им, — скривился Рагдай.

— Надобно, — грубый женский голос заставил обоих вздрогнуть.

Велибор ударил ладонью о колено, рыкнул:

— Точно колокольчик на шею тебе повешу!

— Ага, попробуй, — фыркнула Рода, окидывая ледяным взором друга.

— Акимовна, да ты объясни по-человечески, — нахмурился Рагдай.

— Дабы убить такого воина, аки отец, сил надобно немерено, — заговорила богатырша, — ибо можно самому в нави застрять навечно. Не каждый колдун возьмётся за такое… богатств многих таковая работа стоит. Не убитая горем матерь наняла колдуна, не мстительная вдова… окроме императора, оплатить такое ведовство никто не в силах. А посему, не ровен час, аримийские войска будут стоять у наших границ. Посему Велибор останется с дружиной здесь да займёт Перунову крепость.

— Чего? — возмутился Велибор.

— Две дружины в остроге – не токмо теснота, да ещё дурость, — ухмыльнулась Рода. — Мои наворопники с отцовской дружиной останутся, подсобят. Ты же поедешь в крепость… готов будь мирян с деревень под опеку взять.

— Да-а-а, — протянул Рагдай, — горести не кончились.

— Горести токмо начались, — заключила Акимовна.

Тревога заворочалась в груди, в виски ударила кровь; выпрямившись во весь рост, Велибор пробасил:

— А куда же ты денешься?

— Давай для начала дадим братьям воеводу себе выбрать, — положив на его плечо руку, Рода кивнула в сторону острога. — Сядем в отцовской избе да путём всё обдумаем.

— Давай, — буркнул Велибор.

— Давай… ну-ка не мельтеши… шаг шире, — Ивар с азартом отражал выпады мальчика, уводя деревянный меч палкой. — Теперича размах… резче… ты не мух гоняй, по мне попади…

Томила, слегка приоткрыв от удивления рот, наблюдала за тем, как её старший сын играл со светловолосым ратником, коего знала как Ивара. Младший нетерпеливо ёрзал рядом с ней, ожидая своей очереди. Женщину удивляла не столько ловкость сына, сколько его улыбка. За последний месяц он улыбался впервые.

— Дядька-Ивар, — пропищал младший, — а как же я? Ты давно уже со старшим бьёшься, я тоже хочу.

— Иди ко мне, — позвал Ждан, отставляя в сторону опустошённую плошку.

Мальчика не пришлось звать дважды. Даже не спросив согласия матушки, он со всех ног бросился к витязю.

— Меч я тебе опосле выстругаю, — утерев предплечьем смоляные усы, пообещал Ждан, — давай покамест на палках.

— Давай, — мальчишка был согласен на что угодно, лишь бы получить урок от настоящего витязя.

Томила не узнавала сыновей, беззаботное детство вновь возвращалось к ним. В кругу дружинников, в холодном сыром лесу Катая, но радостное и полное надежд. Казалось, этого не будет никогда. Потеряв всё, Томила поклялась Богам жить ради сыновей, сделать всё возможное для их свободы. Неужели этот путь оказался столь прост? Где-то глубоко в сердце ворочалась тревога, словно ожидая очередного удара. Запуганным зверем женщина озиралась по сторонам, вздрагивала ночами от каждого шороха, готовая в любой момент схватить детей и броситься прочь, оставив и освобождённых земляков, и дружину. Главное – выжить, главное – спасти сыновей…

— Ладно, довольно, отдохни… — приятный голос вырвал женщину из раздумий. Сжав края плаща, который со своего плеча отдала Умила, она резко повернулась к старшему сыну – Ивар ободряюще похлопывал худенькое плечико, пытаясь убедить уставшего ребёнка в необходимости отдыха.

— Дядька, я не устал, давай ещё, — стоял на своём мальчик.

— Ну, Радей, — рассмеялся ратник, — усердию твому каждый позавидовать может. Ты посмотри на меня, я уж взмок…

— Где? — прищурился Радей. — Рубаха-то сухая.

— Да вот же, — ткнув пальцем в грудь, возразил Ивар, — загонял ты меня. Отдышаться хоть дай…

— Ну-ну, — пробурчал мальчик, — то водицы капля, облился когда пил… Чем кривить, лучше сразу скажи, что из меня воин не выйдет.

— Тю, — протянул Ивар, — кто ж того знает? Я вот ремесленником был, бочки дубовые делал да утварь всякую. А нагрянула беда в края родимые – так меч в руки взял, в ратники пошёл. Пятое лето уж с демировой дружиной хаживаю, так что ты нос-то не вешай. Пожелаешь воином стать – станешь. А воину знаешь что надобно?

— Что?

— Отдых, — улыбнулся Ивар.

— Я не устал, — вздохнул Радей.

— Так, кто там не устал? — раздался строгий женский голос.

Мальчик обернулся, подпрыгнув на месте, – Умила, сжав лямку налучей, деловито хмурилась.

— Надобно стрелы перебрать, мечи начистить.

— Я мигом, Умила Демировна, — просиял Радей, вприпрыжку следуя за омуженкой.

Томила не успела и ахнуть, как сын уже усаживался на поваленное дерево, теребя в руках тряпицу. Первым ему вручили шлем, но мальчишка не возражал, с улыбкой принялся натирать золочёную вязь. Прерывисто выдохнув, женщина поёжилась, укуталась в тёплый плащ.

— Никак замёрзла? — ухмыльнулся Ивар, усаживаясь рядом.

— Да вроде весна уж, а зябко, — ответила Томила, по привычке потянувшись к каштановым косам, собранным на затылке в узел. Она никак не могла привыкнуть к отсутствию платка. Греки велели снять его, дабы явить покупателю все достоинства «товара». У омуженок платков тоже не нашлось, ибо ничего, кроме шлема, не носили. А при статусе матери ходить с непокрытой головой было не по себе, но что поделаешь?

— Ага, привыкла к Кырымской жаре, — кивнул Ивар.

— Ничего, — вздохнула Томила. Помолчав, всё же спросила: — Ладно ты так с чадами управляешься, своих-то сколько?

— Двое, — улыбнулся ратник, — токмо девки. С ними так на мечах не помахаешься. Стрелять обучены, оглоблей огреть сумеют, да не боле.

— Ну, ничего, жена тебе сыновей народит ещё, чай, не старик, — бросила Томила и сразу же пожалела о сказанном. Улыбка исчезла с лица мужчины, брови нахмурились. — Обидела чем? Ты прости.

— Да откуда тебе знать было, — прохрипел Ивар. — Была у меня жена, родила мне сына, да через два дня оба умерли друг за другом… Вот с дочерями теперича один. Ну, как один, родители мои растят их, а я по походам… Понимаешь, бочками да ушатами много добра не нажить, иное дело – ладьи торговые сопроводить али вот так, какому императору дружиной наняться.

— Отчего не понять? — горько улыбнулась Томила. — Сама кем угодно наняться готова, лишь бы сыновей вырастить. Ты вот к себе позвал – я рада-радёхонька.

Ивар молча смотрел на тонкие черты недавней пленницы – зелёные глаза, лёгкая рыжинка в волосах, родинка над губой. На вид ей было не больше двадцати восьми, ну, может, как и ему самому, – тридцать, но вряд ли. То, что она овдовела, было и так понятно, без расспросов, а вот почему в таком зрелом возрасте у неё было только двое детей – странно.

— А ты чего второй раз замуж не пошла? — решился Ивар.

— Я надеялась, что его выхожу, — шепнула Томила, обхватив себя руками. — Я меньшим брюхата была, когда муж под телегу угодил. Спину ему переломало… Гнал меня поначалу, мол, иди за другого, почто я тебе калека нужен?

Что-то внутри оборвалось, болью растеклось по груди; добела сжав губы, Томила посмотрела на собеседника. Ухватившись за его плечо, сжала до боли, затараторила, дрожа всем телом:

— А я верила, что смогу на ноги его поставить… Верила! Хоть вся жизнь на то уйдёт. Сколько сил положила, ты даже помыслить не можешь… Ко дню имянаречения Радея он уж мог с палочкой по двору пройти. Думала, вот оно, счастье выстраданное, заживём теперича! Надеялась понести вскоре… так мне дочку хотелось… да токмо османы проклятущие в деревню нашу пришли… Муж до последнего пытался защитить нас…

Голос Томилы оборвался. Она закрыла лицо руками, пытаясь совладать с рвущимися наружу чувствами. Ивар молча притянул её к себе, обнял.

— Плачь. Плачь, покамест сыновья не видят. Опосле сильной будешь, а сейчас наревись вдоволь.

Солнечные зайчики прыгали по детскому личику, соскакивая с изогнутого клинка. Радей улыбался своему искажённому отражению, старательно натирая саблю. Умила украдкой присматривала за ним – как бы не порезался. Но мальчонка оказался на редкость благоразумным и старательным, не торопился, слушал внимательно, не отвлекался, несмотря на нескончаемую болтовню Ратмира. А дружинник, сидя напротив, выкладывал на щит ножи, кинжалы, стрелы.

— В Камул заезжать не стану, — говорил он, придирчиво всматриваясь в оперение, — сразу в Камбалу поскачу, со своими повидаюсь да ворочусь.

— Ага, токмо батыю о том скажи, — отозвалась Умила, показывая Радею, как правильно затачивать лезвие.

— Само собой, — широко улыбнулся юноша. — Тётке твоей передать чего?

Умила кивнула другу:

— Да, гостинцев ей отвезёшь. Я уж уготовила всё, передашь. Сама хотела до них доехать, да кто ж знает когда.

Бережно уложив саблю в ножны, Радей принялся за вторую. Проводя по лезвию камнем, шепнул:

— Правильно, Умила Демировна?

— Правильно, — кивнула омуженка, — можно посильнее, токмо осторожно… Ратмир, ты-то где осядешь, когда в Камул воротишься?

— На постоялый двор подамся али в гридне останусь, — пожал плечами дружинник, подрезав оперение.

— Отчего? — удивилась Умила. — Хочешь, у нас поживи…

— Нет уж, — осёк юноша и, лукаво улыбнувшись, добавил: — У тебя жених больно суровый. Ты мне слово ласковое скажешь, а он вновь драться полезет.

— Он мне не жених, — прошипела омуженка, косясь на ребёнка.

— Зря, — заключил Ратмир. — Тебе уж лет немало, так старой девой останешься.

— То не мой удел, — рыкнула девушка, откинув косу за спину.

— М-м-м, — многозначительно протянул Ратмир, подтачивая наконечник стрелы. — Значится, твой удел до осьмнадцати лет в девках ходить, а опосле мужику главу задурить да дальше в девках ходить? Печаль, печаль.

Схватив шишку, Умила запустила её в лоб Ратмира. С глухим стуком та угодила в кудрявую голову и, отскочив, канула в поросли кустарника.

— Печаль, печаль, — неожиданно заговорил мальчишка, не обращая внимание на ворчания Ратмира. — Так-то, Умила Демировна, девки замуж в пятнадцать выходить начинают.

— Эвона как, — изогнув бровь, ухмыльнулась омуженка. — А ты не мал для таковых познаний?

— Мал, — вздохнул Радей, — а жаль. Я бы на тебе женился, коли постарше был. Очень ты красивая, Умила Демировна.

Под хохот Ратмира девушка погладила каштановые кудри мальчика, поцеловала в висок.

— Жаль, голубчик. Ради такого сокровища, аки ты, службу не грех оставить.

— Так народи себе такое сокровище, — не переставая смеяться, почти прокричал Ратмир.

Нескончаемая болтовня Ратмира сменилась хохотом, отчего Баровит вновь оглянулся на него. Не приподнятое настроение юноши раздражало старшего дружинника, а его общение с Умилой.

Вспомнив о данном ей обещании, Баровит скрестил на груди руки, повернулся к батыю. Уже битый час Демир обсуждал с ним и Валдаем дальнейшую судьбу освобождённых юношей. Начиналось всё более чем мирно, не предвещая никаких споров. Затеяв привал, воевода послал Радмилу с Годуном на охоту, сам же между делом спросил у отроков, куда они проследуют. И началось. Багро и Веш – так звали юношей – принялись напрашиваться в малую дружину. Демир, будучи опытным воеводой и учителем, не видел смысла в обучении воинскому ремеслу двух робких, трусоватых парней. И вроде бы всё ничего, да тут Валдай стал за них упрашивать. Для решения спора были привлечены Баровит с Волотом, но дело застопорилось. Перерыв на обед пыл сторон не охладил. Спор вспыхнул вновь, так и не дав как следует насладиться Томилиной стряпнёй.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.