Галактический путь: Одиссей
— Эдем, – повторила Софи, и в ее глазах стояли слезы. Так родилась цель полета. Родилась Мечта с большой буквы, общая, прекрасная.
Верфь тем временем приняла новых высоких гостей. Прибыл Макс, лично сопровождая первый груз панелей для корпуса «Одиссея». Материал был дивом: абсолютно прозрачный, как воздух, но прочнее лучшей бронестали. «Смотрите, – показывал Макс, с трудом сдерживая гордость, – наружу видно все, а внутрь – только когда надо. И энергопотребление – как у лампочки. Прямо как волшебное зеркальце, только без царицы-мачехи внутри».
Вслед за ним прилетел Билл, ведя за собой целый «десант» нейрофизиологов, кибернетиков и программистов. ««ИИ Одиссея» начинает обретать разум, – заявил он, и в его обычно спокойных глазах играли задорные искорки. – Через пару дней представим прототип интерфейса. Он уже шутит. Правда, пока шутки на уровне школьника, но прогресс налицо».
На третью неделю сборки, когда уже казалось, что ритм стал кровью этого места, приехали они. Все ждали этого визита. И все его боялись. На отдельном, подчеркнуто официальном самолете прибыли Стефан Кинг и Эмма Номик с целой свитой проверяющих. Вид у них был, как у ревизоров, явившихся в захолустный трактир, где, по слухам, подают фуа-гра.
Их «инспекция» была шедевром бюрократического абсурда. Они требовали предъявить сертификаты на материалы, которых еще не существовало в земных каталогах. Спрашивали о соблюдении норм выбросов у двигателя, не имеющего выхлопа. Кинг, ходя меж строящихся ферм корпуса, ворчал: «И кто будет нести ответственность, если эта… эта лодка наткнется на космический айсберг? Кто?» Номик, тем временем, вежливо, но неумолимо выспрашивала о квотах для представителей малых островных государств в экипаже.
«Прямо как Чичиков с Собакевичем, – шептал Жебровский Максу, – только вместо мертвых душ – живые палки в колеса пытаются вставить».
Напряжение достигло пика, когда один из помощников Номик намекнул на «озабоченность мировой общественности» рисками проекта. Мол, «диванная аналитика» показывает рост тревожности. В ответ раздался чистый, звонкий голос, которого никто не ожидал услышать здесь.
Из-за угла выходит Кия. Она просто шла мимо, но остановилась, увидев толпу.
Кия: А вы кто?
Номик посмотрела сверху вниз. — те, кто следит за соблюдением международных норм.
Кия смотрит на Кинга, потом на Номик, потом на свиту. А зачем вы спрашиваете про бумажки, если корабль уже почти готов?
— Чтобы убедиться в безопасности, дитя мое.
Кия пожимает плечами. А если он упадет при старте — бумажки помогут?
Кинг открывает рот и закрывает. Номик на секунду теряет дар речи.
— Мой папа говорит, что безопасность — это когда все работает. А когда много бумажек — это бюрократия.
Она разворачивается и уходит. Свита в замешательстве. Кинг смотрит на Номик.
Кинг: (тихо) Это чей ребенок?
Номик: (так же тихо) Кажется... та самая. Из ООН.
Самая большая опасность, которую декларировали они, была, что немиролюбивые инопланетные виды теперь узнают местоположение земли. Это был самый большой страх, ходивший по мировой сети. И не беспочвенный.
А вечером случилось невероятное. Маин Иск, человек-дедлайн, душа-контракт, устроил вечеринку, самый настоящий квартирник в своей скромной, если не сказать спартанской, временной резиденции. Были приглашены «близкие по духу»: Макс, Билл, Софи (только что прилетевшая из Чили), их помощники, Жебровский, конечно же, и Кия, которая пришла со своим бывшим научным руководителем по философии, пожилым немцем с глазами мудрой совы.
Софи: (пьяненько) Маин, а сыграй что-нибудь веселое! Чтоб танцевать!
— Я не умею веселое. Я умею только грустное.
Макс: Ну сыграй грустное. Мы под него выпьем.
Иск играет что-то тягучее, минорное. Все молчат, слушают.
Билл: (тихо, Максу) Хорошо играет. Не ожидал.
— Гений, блин. Даже на гитаре гениально.
Кия: (вдруг) Маин, а ты почему не летишь с ними?
Иск перестает играть. Повисает пауза. Все смотрят на него.
— Меня не звали, пожимает плечами.
— Да звали, конечно! Просто... ну… —Замешкался Макс
Жебровский: (спасая) Просто, голубчик, ты нам здесь нужнее. Корабли строить. А то улетишь — и кто нам вторую серию «Одиссея» собирать будет?
Иск снова смотрит на Кию. Она улыбается ему.
Кия: Я тоже остаюсь. Присмотрю за ними отсюда.
— Я знаю. И он снова берет аккорд. Тишина становится уютной.
На следующее утро всем, как водится, было тяжеловато. Но к десяти часам, превозмогая легкое головокружение от вчерашнего и головокружительные перспективы будущего, все ключевые лица встретились в цеху. Перед ними высился остов «Одиссея» – уже не просто эскиз, а реальность, ждущая плоти.
— Ну что, – проскрипел Жебровский, щурясь на стальные балки, – приступим, что ли? А то стоять красиво – это не по-нашему, по-нашему – делать.
И строительство, наконец, началось не на мониторах, а в металле, в прозрачном композите, в сплетении проводов и надежд. Где-то в тени, Кинг и Номик перегруппировывали силы. Где-то в Чили, на экране сияла точка под названием Эдем. А здесь, в монгольской степи, под безучастным взором сферы-посланца, человечество, ковыряясь в гайках и чертежах, неловко, с бодуна и великой тоской, шаг за шагом собирало себе лестницу к небу.
Глава 7: Испытание
Мы знали: дальше - не слова,
Не планы, не расчет и цифры;
Там первым делом - жизнь сама
Не ждет подмоги и защиты.
Прошло еще два года. Мир на Земле изменился так радикально, что старики, почесывая затылки, вспоминали прежнюю жизнь как странный, суетливый и слегка нелепый сон. Энергия стоила дешевле соли, часть еды научились синтезировать, появились роботы-помощники, похожие то на пауков, то на перекати-поле, скромно трудились уже в некоторых домах, вызывая у хозяев чувство, сходное с тем, что испытывает барин, впервые увидевший паровую машину. Автомобили учились летать, хотя пока что эти летающие экипажи напоминали не столько «Спруты» из фантастических романов, сколько взволнованных индюков, неловко и с громким жужжанием перепархивающих с крыши на крышу.
И, как водится, человечество, получив все, немедленно разделилось на два непримиримых лагеря. Партии, впрочем, были стары как мир, но теперь они обрели кристально ясные названия. Диванные и Звездные. Диванные утверждали, что раз уж счастье, наконец, материализовалось в виде полного холодильника, теплого кресла и голограммного сериала высочайшего качества, зачем же из него вылезать? «Распахивайте окна в соседнюю комнату, а не в соседнюю галактику!» – гласил их главный лозунг. Звездные, вдохновленные примером растущего в степи «Одиссея», парировали: «Диван – это хорошо, но он имеет свойство просиживаться до дыр. А там, за окном, – целая Вселенная на выбор, и она не просит абонентскую плату».
Эмма Номик и Стефан Кинг, разумеется, не сдавались. Они лишь сменили тактику. Видя, что открыто противостоять «тренду» бесполезно, они возглавили партию Диванных, став ее неформальными идеологами. Их речи были полны заботы: о безопасности, о стабильности, о хрупкости человеческой психики перед лицом бездны. Они уже не запрещали – они предостерегали. Они уже не саботировали – они «разумно регулировали». Но для команды «Одиссея» они стали просто фоновым шумом, вроде назойливого комариного звона где-то за окном сборочного цеха. На них просто перестали обращать внимание. Звездные работали.
И вот, в большом ангаре города, который вырос вокруг верфи и получил гордое имя «Кайрос» – в честь древнегреческого божества счастливого, неповторимого мгновения, – стоял Он. Вернее, не стоял, а висел, недвижимо и величаво, в полутора метрах от полированного пола, словно брошенная гигантом монета, замершая в воздухе в неустойчивом равновесии. Это был первый, построенный в металле и композитах, звездолет «Одиссей». Под его плоским, слегка выпуклым днищем, похожим на брюхо фантастической рыбы, копошились десятки людей в комбинезонах. И среди них, как две контрастные запятые в длинном предложении, выделялись две фигуры.
Гэн Сато - человек, который не доверяет миру на слово и поэтому заставляет его работать.
В 37 он знает: любая великая идея рушится без правильно затянутого болта. Инженер, скептик и правая рука Маин Иска, Гэн привык сомневаться раньше, чем верить, и проверять раньше, чем соглашаться.
Японец, был мал ростом и полноват, напоминая добродушную, но невероятно бодрую и точную божью коровку, с вечно сосредоточенным взглядом, он может часами спорить - громко, язвительно, с азартом. Особенно с Эриком Вагнером. Их перепалки стали легендой: «карандаш и стерка», два разных ума, которые стирают ошибки друг друга.
Гэн осторожен, иногда импульсивен, но никогда не равнодушен. Он умеет уступать доводам и ценит тех, кто думает, а не позирует. В глубине души он понимает: именно такие проекты, как «Одиссей», могут сломать его скепсис.
Эрик Вагнер - человек, который верит в порядок так же упрямо, как другие верят в судьбу.
В 46 он привык держать мир в рамках формул, графиков и четких решений. Немецкий инженер, левая рука Маин Иска, Эрик мыслит быстро, говорит прямо и не терпит неточностей - ни в расчетах, ни в людях. Высокий и худой, он выглядит так, будто создан из линий и углов, как схемы, с которыми работает. Эрик - лидер по природе, и ответственности, а не по харизме. Он спорит яростно, особенно с Гэном Сато, и столь же яростно признает, когда логика оказывается сильнее его упрямства. За резкое «шайсэ» обычно следует исправление ошибки - своей или чужой.
Эрик прокладывает траекторию, Гэн убирает лишнее. Вместе они делают невозможное рабочим. Их дружба-соперничество была легендой «Кайроса». В «Кайросе» говорили, что Гэн и Эрик - это не два инженера, а единый организм с двумя центрами нервной системы, вечно пребывающими в состоянии творческого конфликта.
– Гэн, посмотри на калибровку левого гравитационного узла, – сказал Эрик, не отрываясь от планшета и изгибаясь вокруг оборудования, как длинная жердь. – Показания пляшут, как берлинская бабушка на Октоберфесте после пятой кружки.
– Показания пляшут, потому что ты, Эрик, своей гагарой осанкой заслонил вентиляционную решетку и датчик перегревается от твоей заботы, – не оборачиваясь, парировал Гэн, юрко ныряя под консоль и ввинчивая какую-то микроскопическую гайку с помощью пинцета. – И отойди от моего узла. Твое место – у систем жизнеобеспечения. Там, где все тихо, сыро и предсказуемо, как расписание баварских поездов, и где тебе будет где развернуться.
– Ах, предсказуемо! – фыркнул Эрик, грациозно отступив на шаг. – Это ты про свой размеренный, как чайная церемония, японский подход? Здесь, друг, техника. Она должна дышать. Жить. Иногда пошаливать, как студент на карнавале.
– «Пошаливать» в глубоком космосе заканчивается мгновенной и тотальной декомпрессией, – отчеканил Гэн, вынырнув на поверхность, красный от усердия. – Я предпочитаю японскую предсказуемость твоей немецкой меланхоличной одухотворенности. По крайней мере, сакура цветет точно в срок, а не когда ей «вздумается подышать в такт вселенскому ритму».
– Сакура… – мечтательно протянул Эрик, глядя куда-то вдаль поверх головы Гэна. – А я слышал, у вас там роботы-садовники уже деревья подрезают. Совсем жизнь удалась: природа – по расписанию, бунт – по кнопке. Скучища.
– А у вас, – огрызнулся Гэн, упирая руки в бока, – природа бунтует постоянно, от пива в животе до шторма в Северном море. И что? Прогресс? Ваш главный технологический прорыв последних лет – крышка для пивной кружки, которая не падает, даже если на нее смотреть с философским томлением.
– И она не падает! – с торжеством воскликнул Эрик, указывая длинным пальцем. – А твой супер-позитронный мозг вчера перепутал входной шлюз с мусоросжигателем. Так что давай, Стерка, не три лишнего. Без моего Карандаша ты замажешь такое, что всем нам потом расхлебывать.
Они язвили, но работа спорилась. Их диалог был частью процесса, как смазка для шестерен. А над ними висел «Одиссей». Внешне он напоминал исполинское, слегка приплюснутое яйцо с заостренным носом. Это был первый, броневой корпус из темно-серого, почти черного металла, не покрытый краской, суровый и функциональный. В трех метрах внутри него, как матрешка, начинался второй корпус – из того самого прозрачного, прочного как алмаз материала, что привез когда-то Макс. А уже внутри него таились внутренние отсеки, лаборатории, жилые модули. Пространство между первой и второй оболочкой, пока пустовавшее, предназначалось для будущего оборудования, а пока там ютились лишь жужжащие генераторы силового поля – последний рубеж обороны на случай, если враг (или бездушный космический булыжник) все-таки пробьет броню.
Через неделю должны были начаться испытания. Не робкие прыжки над степью, а настоящее, серьезное дело. Леса с корабля были сняты, обнажив его гладкие, блестящие бока. К «Кайросу» со всех концов света съехалась вся команда, все причастные и просто жаждущие зрелищ. Зрелище и вправду было грандиозное.
Звездолет «Одиссей» должен был погрузиться на предельную глубину в Марианскую впадину. Испытать корпус на чудовищное давление, силовые поля – на прочность, а системы – на герметичность и автономность. Из двухсот человек основного и инженерного экипажа лететь было необязательно почти никому. Почти.
Макс Емельянов, чьим детищем был этот корпус, молча, без лишних слов, прошел через шлюз. Софи, побледнев, пыталась его удержать за рукав:
– Макс, это же испытание! Сиди в центре управления, смотри на телеметрию!
Он только покачал головой:
– Телеметрия не почувствует, где скрипнет. А я должен.
Билл Скот, увидев, что его друг идет на риск, отстранил пытавшегося что-то объяснить ему техника по безопасности:
– Если он там, то и мой «ИИ Одиссея» должен пройти боевое крещение вместе с ним. И я – вместе с «ИИ Одиссея». Это логично.
Академик Жебровский, наблюдая эту сцену, крякнул и направился к представителю госкомиссии. Через пять минут, пустив в ход все обаяние старого, слегка подгулявшего лиса, он вернулся, помахивая специальным пропуском.
– Уговорил, – хрипло сообщил он Софи. – Сказал, что у меня с ними там серьезный мужской разговор запланирован. О судьбах человечества. Без старика-свидетеля не обойтись. А то, не дай бог, поссорятся.
В итоге, после кратких, но жарких дебатов, все трое остались на борту, присоединившись к тридцати инженерам-добровольцам во главе с Гэном и Эриком. Первый испытательный экипаж был сформирован.
Мостик «Одиссея» с его голографическими консолями и приглушенным светом был полон сосредоточенной тишины. В центре, у основного пульта, сидели Макс и Билл. Справа, у инженерной панели, застыли Эрик и Гэн. Слева Жебровский изучал данные с обсерватории корабля. Еще шесть специалистов занимали остальные кресла.
Билл включил общий канал:
– Всем постам, проверка готовности. Отчет по секторам.
Первыми, перебивая друг друга, отозвались у инженерной панели:
– Как прикажете, – почти одновременно сказал Эрик.
– Хай, – бодро откликнулся Гэн.
И уже затем, по очереди, добавили по делу:
– Двигательная установка и гравитационная платформа в норме. Предельная готовность, – отчеканил Гэн.
– Жизнеобеспечение и все второстепенные системы – зеленый свет, – подтвердил Эрик.
С мостика и из динамиков последовали лаконичные доклады:
– Навигация – готова.
– Связь – готова.
– Силовые поля – в режиме ожидания.
– «ИИ Одиссея» онлайн.
Последним прозвучал сборный ответ из нижних отсеков:
– Инженерный дежурный персонал – к старту готов.
Билл кивнул Максу.
– Все системы подтверждают готовность. Экипаж к выполнению миссии готов. Командир, корабль твой.
Макс положил руку на центральный манипулятор. Его взгляд скользнул по лицам на мостике.
– Поехали, – произнес он тихо, но так, чтобы слово услышали во всех уголках «Одиссея».
Тишина, воцарившаяся на площадке, была гулкой и звенящей. И вдруг она была нарушена легким, едва уловимым гулом, идущим от самого сердца корабля. «Одиссей», плавно, как когда-то «Саранча», но с несравненно большим, поистине царственным достоинством, оторвался от пола ангара. Он не взлетел – а воспарил. И, развернувшись носом к открытым воротам, устремился в небо, набирая скорость без видимых усилий, будто его втягивала в себя невидимая нить. Курс был взят на восток – к свинцовым водам Тихого океана.
На земле зааплодировали. Команда Иска, оставшаяся на площадке, молча, по-мужски, щелкнула друг другу по поднятым ладоням. То, что касалось их сферы – двигатели, левитация, базовая навигация, – работало безупречно. Теперь все зависело от того, что ждало их коллег и корабль в кромешной тьме и ледяном холоде под одиннадцатью километрами воды. Первый настоящий шаг «Одиссея» был шагом не вверх, а вниз, в самую глубокую бездну своей родной планеты. Жебровский пробормотал свое коронное:
– Печально, девочки… И чертовски логично. Проверять душу – в парилке, а броню – под прессом.
Глава 8: Впадина
Мы ждали космос, высоту,
А жизнь - нырнуть велела смело;
И в этой странной глубине
Проверить предстояло дело.
Корабль, похожий на темное яйцо, призрачно скользил вниз, в чернильную толщу Тихого океана. Внешние прожекторы, включенные Биллом, выхватывали из тьмы танец планктона – бессмысленный и прекрасный, как зарождение вселенной.
– Странно, мальчики, – негромко произнес Жебровский, посмотрев на смотровое стекло. – Ныряем в прошлое. В эту жижу когда-то выползла первая амеба, посмотрела вокруг и подумала: «И это все? Печально…» А вот погоди, сейчас мы тут натворим им биороботов.
Давление за бортом росло с угрожающей скоростью, но внутри «Одиссея» царил идиллический комфорт.
– Герметичность – 100 процентов, – отчеканил Гэн Сато, его пухлые пальцы порхали над панелью. – Корпус держит давление как… как у моего деда после пятой чашки саке! Ятта!
– Показания гравиплатформы стабильны, – мрачновато подтвердил Эрик Вагнер, его высокая фигура склонилась над соседним терминалом. – Хотя я бы предпочел тестировать его в вакууме, а не в этом… супе.
На экранах замелькали фантасмагорические тени. Глубинная фауна, никогда не видевшая света, медленно и важно проплывала в лучах прожекторов. Часть инженеров, забыв о системах, завороженно собирала данные. Кто-то восторженно шептал, глядя, как биолюминесцентные существа прилипали к корпусу, оставляя на нем светящиеся узоры.
– C’est magnifique! – донеслось с научного поста. Это Софи, связанная с кораблем каналом связи, не могла сдержать эмоций. – Данные просто… божественны! Камилла, ты видишь спектр этого свечения?
– Sí, sí, jefa, – отозвался голос помощницы. – Но этот «шум» в сенсорах… Он мешает. Как будто планета дышит и сбивает наш ритм.
Молодой биолог, увлеченный зрелищем, тщетно пытался дистанционным манипулятором взять стерильную пробу воды. Манипулятор, запрограммированный на сложные операции, вдруг выполнил неожиданный крюк и с невероятной ловкостью схватил проплывающую мимо полупрозрачную креветку, торжественно понеся ее к шлюзу для образцов.
– Ага, и теперь у нас на борту свидетель глубин, – усмехнулся Макс, наблюдая за этой картиной. – Ты еще протокол допроса для нее составь. «Где была в ночь с понедельника на второе? Кто ваши сообщники по планктонной малине?»
Внезапно из общего динамика раздался новый, бархатный и слегка механический голос. Это говорил ИИ «Одиссея».
– Наблюдаю повышенную концентрацию макропланктона в секторе 4-А. Биомасса демонстрирует любопытное поведение, приближаясь к источнику света. Рекомендую проявить осторожность. Также замечу: тишина на мостике после комментария академика Жебровского составила 4,7 секунды. Это признак глубокой задумчивости или технической проблемы?
Жебровский фыркнул.
– Вот видите, голубушка уже беспокоится. А голосок-то какой… бархатный. Билл, ты что, ей тембр оперного баритона закачал?
Билл Скотт, сидевший за главным пультом управления ИИ, покраснел от смеси гордости и смущения.
– Он… она… оно само развивается. На основе наших диалогов. И знаете, Макс, я тут подумал… С таким голосом и логикой ему… ей… нужен образ. Интерфейс. Чтобы мы не с пустотой говорили.
– Ты б еще предложил ей чаю, – подколол Макс, но в его глазах мелькнул интерес. – Ладно, предлагай. Во что ты ее хочешь нарядить?
Обсуждение было коротким и бурным. Пока все спорили, ИИ снова вступил в разговор тем же бархатным, но теперь с легкой, едва уловимой иронией голосом:
– Анализирую ваши предложения. Концепт «тотемного животного» отклоняю. Это снизит авторитет моих рекомендаций в стрессовых ситуациях. Однако концепт человека голографического интерфейса для улучшения социального взаимодействия в длительной миссии представляется логичным.
Жебровский рассмеялся.
– Слышите? Голубушка сама себя в люди выводит! Ну, давайте. Как назовем?
– ЛИК, – вдруг сказал Билл. – Логический Интеллектуальный Компаньон.
– ЛИК… Лика, – протянула Софи по связи. – Ça sonne bien. Звучит… по-домашнему.
– Лика… – попробовал Макс. – Имя легло на слух идеально. Принято. Билл, твоя задача – сделать ее не просто интерфейсом, а… членом экипажа. Чтобы мы могли ссориться и мириться не только между собой, но и с ней.
– И чтоб красивой была, – вставил Жебровский.
– Будет сделано, – кивнул Билл, и в его глазах загорелся огонек создателя.
Тем временем «Одиссей» мягко, без малейшей тряски, коснулся дна Марианской впадины. Илистая взвесь медленно оседала. Торжественная тишина повисла в воздухе. Первая часть испытаний была безупречна.
И тут Макс подошел к переборке и приложил к ней ладонь. Его лицо стало сосредоточенным.
– Эрик, Гэн. Слышите?
– Слышим тишину, капитан, – ответил Эрик.
– Нет. Не тишину. – Макс прикрыл глаза. – Скрип. Очень тонкий. Как будто… стальная цепь под нагрузкой.
Гэн тут же нахмурился, вцепившись в телеметрию.
– Все показания в зеленой зоне, Макс! Давление, деформации… все в пределах расчета. Это, вероятно, пластическая деформация композита. Он должен «дышать».
– Дышать – да, – не отступал Эрик, подойдя к той же переборке. – Но не стонать. Это не дыхание, Гэн. Это первый звоночек. Шайсэ. Мы же не на стенде, а в реальной среде.
Спор двух инженеров был прерван новым сбоем. Сверхчувствительные космические сенсоры начали сходить с ума от шума. Карта на экранах превратилась в абстрактную психоделическую картину.
– Карта нечитаема! – крикнул кто-то. – Сенсоры слепнут!
– Я же говорил! – взорвался Гэн. – Нужно фильтровать по инструкции Сферы, пункт 45-бис!
– Пункт 45-бис написан для вакуума, а не для этого бульона! – парировал Эрик. – Мы должны импровизировать!
На помощь пришла Софи с поверхности.
– Ребята, переключитесь на резервные сонары! Старые, акустические! Они менее точны, но помехоустойчивы! Маин здесь со мной, он подтверждает!
Голос Иска прозвучал на фоне:
– Да, старые добрые эхолоты. Ирония в том, что их у нас нет.
– Может, поднимемся выше или включим силовое поле? – предложил кто-то на мостике.
– Нет!.. У нас инструкция, – отрубил Эрик. – Корпус на максимальной нагрузке. 4 часа как минимум.