Запретная Луна. Тайна нашей крови
Но тот медлил: Орин пил власть до дна, смакуя каждую каплю безвременья. Трое младших шаманов, наречённые сыновья, замерли за его сутулой, с торчащими из-под тонкой кожи позвонками спиной тенями. Белёсые, лунные глаза с голубоватыми искрами, что напоминали осколки лунного камня, лучились холодным торжеством. Это его время. Время Орина. Эйдан знал правила: пока тело старого короля не предано огню, новый — ещё не властен, и стаей правит Шаман. Две ночи Орин упивался могуществом, дарованным лишь смертью, и требовал покорности. Умасливал Луну, вымаливал благосклонность. Стая безропотно повиновалась. Эйдан кривился от этого знания, но вынужден был ходить к нему, убийце отца, на поклон… и молить, чтобы Шаман провёл тризну по его отцу, как того требовал обычай. Соблюдая все традиции.
Две ночи шаман и его ученики готовили тело Торна Белоярова к последней дороге. Сперва обмывали в студёных водах лесного ручья, смывая с кожи кровь и грязь смерти. Затем облачили в лучшие одежды: серебристую тунику, шитую волчьей шерстью, и тяжёлый плащ на меху белого медведя. На грудь Короля лёг родовой амулет с клыком Первого Вожака, к поясу же прикрепили меч — знак королевского достоинства. Остаток ночи стая провела в бдении: волки сидели вокруг помоста недвижно, и лишь огонь костров, мерцая, тлел в их зрачках. Старейшины один за другим подходили к усопшему, касались его лба своими носами и скулили слова прощания.
На вторую ночь старейшины по традиции воскресили тени былых битв. Молодые воины в доспехах из бересты и сыромятной кожи сходились в схватках, повторяя движения древнего ритуального боя, знакомые Эйдану с детства: «Вот Праотец идёт напролом к медведю-оборотню; вот отражает натиск чужого клана; вот в одиночку стоит насмерть у горного перевала». В воздухе дрожал призрак былого величия Белого Яра — стаи, пронесшей свою волчью суть сквозь тысячелетие бытия среди людей.
Когда представление древней былины угасло, женщины завели причитания. Сперва тихие, едва различимые, как шелест травы, затем всё выше, пронзительнее, перетекая в обрядовый плач. Их голоса сплетались с воем ночного ветра, и чудилось, будто сам лес хоронит ушедшего вожака. Эйдан стоял в стороне, сжимая медальон, и молча наблюдал, как старейшины привычно укутывают тело отца погребальными пеленами, перемежающимися с благовониями и душистыми травами. Он не участвовал в обряде и просто ждал.
Сегодня же наступила долгожданная для души Торна — третья ночь. Ночь перехода. Вся его стая была здесь, готовая проводить вожака в последний путь. Каждая семья знала своё место. У самого костра замерли потомки Великого Дома Эвра Смелого — те, чьи предки выли под этой Луной тысячу лет кряду. За ними — воины, следопыты, целители. И даже Пришлые, державшиеся особняком, старались соблюсти негласные правила.
Эйдан заметил, что все семьи его стаи специально вывели на первый план своих незамужних дочерей. Девушки-волчицы, ещё не нашедшие пары, стояли как на подбор у самого огня и бросали на него быстрые, зовущие взгляды. Одна из них — золотоволосая Злата, дочь военачальника — даже улыбнулась, поймав его глаза. Эйдана передёрнуло: их Король ещё не остыл, а они уже строят планы на нового. Он отвёл взгляд. «Неужели не понимают?» — подумал он с глухим раздражением. А время вокруг оглушало своей тишиной.
Оборотни переминались, косились в сторону Эйдана — он чувствовал их нетерпение спиной. Чёрные мантии струились по их обнажённым телам до самой земли — одно отработанное годами движение, и они полетели бы наземь, стоило лишь поддаться зову Луны. Лишь немногие — самые сильные и талантливые — могли позволить себе принять полуформу, сохранив полный контроль над разумом и достоинство среди всеобщего звериного безумия. Остальные же обращались в волков полностью, становясь на время церемонии чистыми зверьми, подчиняющимися свечению Луны и рычанию Короля. От этой мысли у Эйдана кружилась голова и пересыхало в пасти.
Ожидание жгло. Он стоял в центре, у самого края костра, и смотрел, как последнее пламя отца пожирает само себя, набирая яростную силу. Жар обдирал лицо, но он не пятился. Со стороны казалось: ещё миг — и его серебряная мантия, шитая чёрными лунами и звёздами, вспыхнет сама. Наконец он не выдержал. Резко обернувшись, Эйдан вперился в белёсые глаза шамана.
— Пора, — слово упало камнем, разрезав тишину ожидания вокруг.
Орин будто очнулся. В глубине его зрачков на миг полыхнуло раздражение: щенок посмел указывать! Ему! Но он сдержался, чувствуя спиной нетерпеливые взгляды каждого соплеменника. Медленно, почти лениво, шаман шагнул вперёд, и тело его потекло, меняясь. Хрустнули кости, раздались плечи, и вот он уже возвышался над поляной в своей излюбленной полуформе: верх человеческий, низ звериный. Мощные серые лапы с длинными когтями вдавились в землю. Длинная мантия цвета запёкшейся крови ниспадала с плеч тяжёлыми складками, расшитая серебром фаз Луны, рун и древних символов. Она была скроена так, чтобы укрывать его в любом обличье: широкие рукава прятали руки-лапы, подол волочился по земле, заметая следы.
Шаман воздел голову и запел. Низкий, гортанный гимн разнёсся над поляной, и стая подхватила его, как подхватывает ветер искру. Трое младших шаманов вплели свои голоса в голос наставника. Эйдан молча смотрел, как четверо соплеменников подняли с постамента носилки с телом отца и медленно понесли их к ревущему костру. Носилки легли на огненный постамент. Эйдан вцепился взглядом в пламя, плотоядно облизывающее отцовское тело, и сжал в ладони медальон-печать, чей металл холодил кожу.
Шаман резко запрокинул косматую голову и завыл — глухо, с сиплым привкусом, посылая зов Луне. Затем оборвал вой и с упоением прорычал слова упокоения:
— О Луна, Царица Ночи! Прими сына своего Торна в свои объятия!
Его стая, движимая единым порывом, отозвалась и повторила за ним на одном дыхании первую фразу священного действа, должного провести Торна через невозвратную черту, разделяющую навь и явь.
— Прими сына своего! — их объединённые голоса взметнулись к небу, и пламя костра качнулось им навстречу, будто сама Богиня услышала зов.
— Забери его душу — да хранит она заветы твои в царстве твоём! — призвал шаман.
— Забери его душу! — заворожённо глядя на всполохи погребального пламени, вторила ему вся стая: младшие шаманы, Эйдан и другие соплеменники. Казалось, что они все сейчас находятся не на священной поляне, а где-то в горах, где живёт сказочный волк Хорус, разговаривающий с путниками обрывками их фраз.
— Возьми прах его — да станет он твоими облаками!
— Возьми прах его! — оборотни не просто прощались — они возвращали Вожака домой. Туда, где нет боли, нет яда, нет предательства. Где живёт лунный свет, благодать ночных садов, пиры и игрища великих предков, наблюдающих оттуда за ныне живущими волками.
— О, Богиня! Выпей кровь его — да сольётся она с кровью предков и станет твоим морем!
Ответом ему был волчий рёв повторения, от которого содрогнулись деревья и замерли птицы в лесу. Каждый волк на поляне чувствовал, как его собственная кровь закипает в жилах, как древняя сила предков пробуждается и вливается в их общий, единый голос.
Шаман обвёл стаю мутным взглядом — тех, кому был обречён служить до конца своих дней. На мгновение в его белёсых глазах мелькнуло что-то похожее на страх — не перед Луной, а перед ними, объединёнными горем и яростью. Но он сдержался.
— Да будет так! — резко и хлёстко гаркнул он заключительную строку молитвы.
И стая выдохнула, как один гигантский зверь:
— Да будет так!
Луна на мгновение стала ярче, словно и правда принимала дар. А в наступившей следом тишине, ещё более оглушительной, чем вой, каждый услышал, как где-то далеко, за гранью слышимого, Торн Белояров занял своё место среди предков. И волчий вой на мгновение стих, сменившись безмолвием, полным света.
Мир вокруг пошёл рябью, как вода от брошенного камня. Сотни оборотней, не сдерживаемых более человеческим разумом, ринулись в объятия Луны. Тела ломались и перестраивались, уступая место зверям, и через несколько ударов сердца на поляне предков не осталось ни одного человека — только волки. Белые, серые, бурые — они задирали морды к Луне и выли, посылая голоса к Богине.
Лишь одна замешкалась. Злата, дочь военачальника, сбросила мантию первой, не дожидаясь остальных. Её нагое тело, белое, как лунный луч, резко вспыхнуло в отсветах пламени. Золотые волосы растеклись по плечам, почти ничего не скрывая. Она стояла нарочно, не отводя от Эйдана дерзкого взгляда, — пусть видит. Пусть запомнит! Затем, с хищной усмешкой, она начала меняться, слегка раскачиваясь с грацией королевской кобры, гипнотизирующей жертву перед броском. Она не стеснялась сжигаемого тела покойника в десятке метров от себя и откровенно проводила руками вдоль манящих линий и точек на карте своей кожи. Тело перетекало в звериную форму плавно, выдавая сильную, чистокровную волчицу: золотистая шерсть хлынула по коже, и вот на поляне стояла она — крупная, изящная, с горящими янтарём глазами полуволчица-получеловек.
Эйдан поморщился оттого, что мгновенно понял этот неуместный, вызывающий танец. И всё же в груди захватило дух, и оттого на миг потеплело внизу живота. «Красива, демонова девка». Безумно красива и... Он отвёл взгляд резко, словно обжёгся, и заставил себя думать о другом. К горлу снова подкатила горечь — отец ещё горит, а он уже…
Очнувшись от минутной слабости, Эйдан сделал то же, что и его соплеменники. Белая шерсть проступила по коже, выглядывая из-под церемониальной серебряной мантии. Волк пытался прорвать её, но усилием воли Эйдан легко сдержал порыв и принял свой истинный королевский облик: огромный белый полуволк с серебряной проседью, с льдисто-голубыми глазами, пылающими в свете погребального костра. Он стоял в самом центре, у кромки пламени. Жар лизал лицо, но он не отступал. Он смотрел, как огонь пожирает тело отца — того, кто ещё несколько дней назад был полон сил и жизненных планов. Того, кто учил его читать следы, слушать ветер и охотиться. Горло сдавило, но Эйдан не позволил себе ни звука. Ни воя, ни стона. Только ладонь, сжимавшая медальон-печать, побелела от напряжения.
Вой раскатывался над лесом, бился о покатые холмы и возвращался обратно, многократно усиленный. Эйдан чувствовал на себе их взгляды — оценивающие, выжидающие. Ветром доносило едва сдерживаемый шёпот: «Новый Король… слишком молод. Слишком бел. Мальчишка. Он похож на призрака. И он будет вести нас?»
«Кто ты теперь, Эйдан?» — билось в голове. Он смотрел в пламя и думал об Орине. О том, как шаман стоял на похоронах рядом с ним, на самом видном месте. Как его тонкие губы кривила едва заметная улыбка, а белёсые глаза смотрели куда-то сквозь огонь. Он знал. Знал, что убил Торна, и ничего не боялся. И он знал, что Эйдан догадался о том, кто помог его отцу уйти на тот свет.
«Я убью тебя, чёртов ублюдок», — мысленно пообещал Эйдан, не сводя глаз с шамана. — «Но не сейчас».
Сначала — она. Илана — неведомая дочь Торна. Девушка, о которой он не знал ничего, кроме имени и того, что в нём — его долг. У него была только одна догадка, и он молился, чтобы она не подтвердилась, и Илана оказалась не дочерью той самой волчицы, о которой он запрещал себе думать.
Бесконечный день кончился. Зверь внутри требовал выхода, но Эйдан сдержал его. Не сейчас. Он в последний раз взглянул на догорающий костёр, развернулся и, не оборачиваясь, пошёл прочь от поляны предков. Его ждал медальон-печать — завет ушедшего отца, секрет, который мог всё изменить. Эйдан шёл к башне, и ветер нёс ему запах дыма и приближающейся грозы.
Тризна закончилась, а ночь продолжалась — а вместе с ней и охота на наследницу.
Глава 2 ТАЙНА МЕДАЛЬОНА
Сандра вернулась домой раньше, чем планировала. В человеческом мире она давно была Александрой Ивановной — женой Георгия Николаевича и матерью Иланы. Обычной, тихой и приятной женщиной, которая выращивала травы на подоконнике и пекла яблочные пироги. Никто из соседей не знал, что «тихая Саша» когда-то носила другое имя. Сандра Белоярова. Королева Белого Яра. Беглая жена Великого волка.
Дома было пусто. Георгий — Гора, как звала его Илана с детства, потому что «ш» ей в три года не давалось, а «р» получалось отлично, (и кто бы мог тогда подумать почему?) остался у родственников. Илана ночевала у подруги — отчиталась сообщением. Сандра прошла по комнатам, провела ладонью по старому дубовому столу в кухне, по занавескам, которые сама вышивала. Их дом. Их крепость. Их убежище, которое она строила двадцать лет, пряча дочь от мира, которому та принадлежала по праву рождения.
И теперь эта крепость дала трещину...
Она подошла к окну и замерла. Запах! Слабый, почти выветрившийся, но безошибочно узнаваемый. Дикий медведь! Здесь, рядом с её домом, рядом с её дочерью!
Сандра стиснула зубы. Пару ночей назад она почувствовала, как Торн ушёл. Луна приняла его — она знала этот отзвук, эту короткую вспышку в крови, когда умирает вожак. Торна больше нет и теперь тайна Иланы висит на волоске.
Она смотрела на лес, за которым когда-то осталась её настоящая жизнь, и думала об одном: "Успеет ли она рассказать дочери правду до того, как эта правда настигнет их сама?"
***
Эйдан наконец поднялся в кабинет своего отца, который скрывался в глубине центральной башни Сумеречного дворца, затворил за собой дверь и замер. Здесь пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — едва уловимым и горьковатым, как сухая полынь. Он помнил этот запах с детства. Отец называл его «запах дел».
Тишина вокруг стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Эйдан медленно обвёл комнату взглядом. В самом центре стоял старый дубовый стол — за которым столетие назад сидел ещё его прадед. На полках по углам комнаты лежали старинные свитки с законами стаи. На стенах висели выцветшие от времени карты угодий с пометками отцовской руки. Всё как всегда на своих местах, будто Торн сейчас войдёт, сядет в кресло и скажет: «Ну, давай рассказывай, сынок!»
Но он не войдёт и не скажет.
Эйдан сглотнул вязкую слюну, сдерживая в горле подступивший комок горя, подошёл к столу и провёл ладонью по его столешнице — дерево было холодным и чуть шершавым на ощупь. Оно больше не хранило тепло тела его отца.
На рабочем столе стояли монитор, клавиатура и две фотографии в строгих бронзовых рамках. На одной — счастливые Эйдан, Торн и мама Эйдана — Сандра. На другой — родители Торна. Эйдан взял первую рамку, задержал взгляд на лице матери. Пальцы сжали бронзу сильнее, чем нужно. Он поставил рамку обратно — аккуратно, словно боялся разбить.
Его внимание привлекла клавиатура, которая сегодня стояла не идеально по центру, а чуть скошена. Странно, подумал Эйдан, приподнял её, чтобы поставить ровно, и замер. Под клавиатурой лежала ещё одна фотография с мятым краем.
Он поднял её — красивая молодая девушка с длинными чёрными косами и тёмными, чуть раскосыми глазами смотрела на него с выцветшего снимка. В её взгляде Эйдану почудилось что-то смутно знакомое — словно тень воспоминания, которое никак не могло оформиться в мысль. Эйдан видел её впервые. Он перевернул фото — на обороте твёрдой рукой отца было коротко выведено: «А.»
Кто она? И почему отец хранил её фото прямо здесь, среди самых личных вещей? Эйдан всмотрелся в её лицо и почувствовал странное, необъяснимое волнение. Он вздрогнул от нахлынувшей эмоции и поспешил отложить фотографию в сторону.
Вместо неё он взял в руки отцовский медальон. Главный артефакт рода Белояров. Эйдан поднёс его к лунному свету, льющемуся из окна, повертел, затем провёл пальцем по вырезанной волчьей голове, ожидая изменений, — но ничего не произошло. Осмотрел медальон со всех сторон и задумался.
Он попробовал поступить так, как подобает оборотню: сжал медальон в кулаке, призвал внутреннюю силу. Медальон молчал. Ноздри Эйдана раздулись от нетерпения. Резко выдохнув, он достал из кармана складной нож и сделал лёгкий надрез на пальце. Уронил каплю крови — она скатилась по золоту и застыла на отцовском столе тягучей алой каплей. Ничего не произошло. Медальон продолжал молчать.
Эйдан выдохнул — разочарованно. И тут его осенило. Его отец — Торн — всегда был старомоден в вопросах стаи, но в личных делах... Эйдан вспомнил, как тот частенько говорил ему: «Люди умеют делать весьма полезные вещи», — и решил запустить компьютер.
Компьютер включился. На голубом экране появилась надпись: «Ошибка. Вставьте внешний носитель и нажмите кнопку "Ок"». Эйдан задумался и ещё раз осмотрел медальон — и в этот раз заметил сбоку тонкое, почти незаметное углубление справа от волчьей морды. Он нажал на него ногтем, и пластинка выехала вперёд, увлекая за собой маленькую флеш-карту. Самую обычную и такую человеческую.
— Отец... — выдохнул он, и губы тронула улыбка. Великий вожак, хранитель традиций, господин Белого Яра — и хранил свои тайны на флешке, как обычный человек. В этом было что-то родное и до боли забавное.
Эйдан покачал головой, достал из ящика отцовского стола адаптер для флешки и подключил её к компьютеру. Экран вновь загорелся — и открыл рабочий стол. В левом верхнем углу Эйдан заметил жёлтую папку, подписанную «Для Эйдана». Он щёлкнул по ней два раза — и она открылась. В папке лежал один-единственный видеофайл. Эйдан запустил его, и экран ожил.
Отец. Живой. Спокойный. Он сидел в этом же кабинете, за этим же столом, и смотрел прямо в камеру. На нём была та самая серебристая туника, которую Эйдан помнил с детства. Волосы зачёсаны назад, но одна прядь выбилась — как всегда. Торн улыбнулся — той самой знакомой улыбкой, что появлялась, когда он собирался сказать что-то трудное. Эйдан замер, а его сердце предательски бухнуло в рёбра, ожидая ответы на неизвестные вопросы.
— Здравствуй, Эйдан. Если ты смотришь это — значит, меня больше нет. Прости, что оставляю тебе этот груз. Но ты единственный, кому я могу доверять.
Эйдан узнал этот тон. Отец записывал послание заранее — голос ровный, без хрипов и надрывов, но что-то в нём уже тогда звенело от предчувствия. Торн помедлил и продолжил.
— Итак, сегодня я хочу рассказать тебе одну историю. Обо мне. О том, каким я был когда-то. И о том, как моя гордость сгубила одну человеческую душу.
Ты знаешь, что если оборотень-вожак до тридцати лет не находит предназначенную Луной пару, то становится изгоем и лишается трона? А я не нашёл свою пару. И очень не хотел терять власть.
Он помолчал.
— Сандра... — Торн задумчиво протянул её имя, пробуя звук на вкус. Он много лет не касался его, и теперь оно звучало чужим и далёким. — Сандра была сильнейшей волчицей из Серой стаи и дочерью вождя. Ей было двадцать пять, и она тоже была одиночкой. Никак не могла найти пару. Её родители предложили нам пожениться в обход законов истинной луны. Нам был выгоден этот союз: я получал супругу и приданое, она — защиту и трон. Так мы пошли на сделку с совестью и Шаманом нашей стаи — Орином.
Торн сжал переносицу.
— За это разгневанная богиня лишила нас потомства. Ситуация с наследованием Белого Яра ухудшалась: трон трещал под нами, а стая теряла терпение.
Он замолчал и провёл рукой по волосам, будто пытаясь скинуть с себя невидимую корону и стать просто человеком. Помолчав, он продолжил:
— И тогда случилось то, что перевернуло мою жизнь. Я встретил её — свою настоящую любовь. Свою пару. Айлу.
Голос его дрогнул. Впервые за всё время записи он улыбнулся — будто вспоминая самый счастливый миг своей жизни.
— Я помню её лицо так ясно, будто видел вчера. Чёрные косы до пояса, смородиновые глаза — чуть раскосые, они смеялись раньше губ. От неё пахло степным ветром и чем-то сладким — она говорила, что это чабрец. Она была человеком, но в ней было столько жизни, что любой волк позавидовал бы. Мы не просто любили — мы дышали в унисон. Я слышал её сердце сквозь бури и дожди, чувствовал её страх и радость, как свои собственные. Моя душа пела, когда она была рядом.
Торн помолчал, глядя куда-то мимо камеры, словно видел её там, за гранью времени. Затем улыбка погасла.
— Только она могла бы родить мне волчонка, потому что была моей истинной парой. Но человек не может выносить зверя — это смертельно. За что богиня так жестоко посмеялась надо мной? Дала мне долгожданную пару, без которой я не мог дышать, — и сделала её человеком. Обычным двуногим, лишённым дара Луны.
Я искал выход и нашёл его в древних книгах: обряд обретения Луны. Он позволил бы Айле выносить и родить ребёнка без последствий для себя. И у меня родился бы наследник, которого мы с Сандрой выдали бы за своего. Она так же, как и я, была загнана в угол: у неё не было истинной пары, она стала моей Королевой в обход заветов предков и была бездетной. Поэтому она приняла план и согласилась имитировать беременность — ради закона и нашей стаи.
Торн замолчал на мгновение. В его глазах мелькнула застарелая боль.
— Мы провели обряд, — прошептал он. — Орин, наш шаман, был против и не хотел участвовать в этом святотатстве. Он был в ярости, но я заставил его как король. И он подчинился. Но не только гнев им двигал. Древние ритуалы были полузабыты не просто так: они могли привести к последствиям, которых никто не мог предвидеть. Орин знал это. И всё же сделал то, что я приказал.
В ту ночь было полнолуние. Орин разжёг травы, запел песнь богине, достал ритуальный нож и чашу, которую я и он должны были наполнить кровью, чтобы Айла выпила её. Всё шло по плану, но затем появился плотный туман и стремительно окутал нас своей пеленой. И дальше я... я ничего не помню.
Голос его стал глуше.
— Я очнулся на рассвете. Трава была холодной от росы. Айла лежала рядом — обнажённая и безмятежно прекрасная. Её косы чёрными змеями окутали нас обоих.
Эйдан слушал, перестав дышать.
— Всю беременность Айла была счастливой. Она чувствовала, что родит сына. — Торн тяжело сглотнул. — Обряд должен был защитить её. Она должна была выжить. Но когда начались роды, что-то пошло не так. — Он осёкся. Челюсти сжались, взгляд заметался, словно он снова видел то, что хотел бы забыть. — Я не могу... не могу описать это словами. Она... Айла угасала на глазах, и я ничем не мог ей помочь. Она умерла, давая тебе жизнь, и я остался один с тобой на руках. Моя душа пела, когда она была рядом. А потом... всё, что от неё осталось — это пепел.
Торн надолго замолчал, глядя куда-то мимо камеры. Потом криво усмехнулся и продолжил:
— Сандра была с нами. Она принимала роды. И когда ты закричал впервые, она подняла тебя к лунному свету, и её лицо вдруг побелело. Глаза затуманились, как бывало всегда, когда к ней приходил её дар. И она прошептала: «Он родился Поцелованным Луной. Она будет говорить с ним, указывать путь в ночи. Вести своей дорогой. Помогать и оберегать в трудную минуту. Это величайший дар и ужасное проклятие. Такие оборотни…». Наваждение спало, и Сандра беспомощно потеряла мысль, которую узнала...
Он поднял глаза прямо в камеру, и Эйдану показалось, что отец смотрит прямо на него сквозь время и смерть.
— Это всё, что я могу сказать тебе про твоё рождение.
В кабинете повисла долгая пауза, и запахло нехорошим предчувствием. Казалось, что даже сам кабинет вокруг притих, вслушиваясь в то, как бешено колотится сердце Эйдана.
На экране Торн тяжело вздохнул и продолжил:
— После смерти Айлы я возненавидел Сандру. Не за что-то конкретное, нет. Просто она была там. И это она принимала роды. Каждый раз, когда я смотрел на неё, то видел её руки в крови моей любимой. Слышал её голос — и вспоминал крики Айлы. Сандра жила, а Айлы больше не существовало в этом мире.
Я конечно понимал, что она не была виновата, но ничего не мог с собой поделать. Я ненавидел её.
А потом всё стало ещё хуже. Сандра… Сандра посмела встретить свою настоящую любовь! Человека! — Он горько усмехнулся. — Я был в бешенстве. Мало того, что она, как я считал, была причастна к смерти Айлы, так она ещё и спуталась с человеком! И не соглашалась отказаться от этой любви!
Её задача была простая — воспитывать тебя, быть хорошей матерью, послушной женой и королевой. А она посмела влюбиться! Мечтать стать счастливой! И это в то время, когда моя любовь превратилась в пепел.
Я не хотел её отпускать, мы ведь столько всего натворили, чтобы остаться во главе стаи. От всего этого я стал много пить. Чтобы забыться. Ты, наверное, помнишь то время? Я почти не просыхал. И однажды... — Он надолго замолчал, подбирая слова. — Сандра не стала это терпеть. Сбежала к своему человеку. А я не стал возвращать. Мне, конечно, было обидно, но я вспомнил себя и Айлу и понял, почему Сандра ушла к своему любимому. Отдалённо наблюдал через посредников, что жива и здорова, родила дочку, живёт как человек.
Но… недавно всё изменилось: Сандра сама связалась со мной, спустя столько лет. — Торн покачал головой. — Сама пришла ко мне, и оказалось… что все эти годы она скрывала от меня дочь! Мою дочь! Настоящую. Все эти годы! Я не мог поверить. Отрицал, злился. Но она показала мне созвездие Луны на плече Иланы — родовой символ моей мамы. И я понял: это правда. Я хотел убить её за это, но потом остановился, вспомнив Айлу и её жертву, ради своего ребёнка. И понял. Понял, что она прятала дочь от меня, потому что боялась. Боялась, что я отниму её ребёнка. И она была права. Я бы отнял. Я бы взял своё. — Он сглотнул. — Потом Сандра рассказала мне, что Илану преследуют и что кто-то в человеческом мире открыл на неё охоту. И знаешь, весь мой гнев, вся обида — всё это стало вдруг неважным. Осталась только она. Илана. Моя дочь. Которую я никогда не видел и которую должен спасти.