Строки, которые нельзя стереть

Глава 1

Идиллия.

Алёна протянула руку в сторону, где обычно спал Элиан. Его не было. Она приподнялась на локте, скользнула ладонью по простыне: та успела остыть — значит, он ушёл давно. Но подушка всё ещё хранила его запах. Это был именно его, едва уловимый запах, не одеколон и не мыло. Алёна втянула воздух глубже, и в груди шевельнулось странное тревожащее чувство. Она вдруг заметила: на постели не осталось ни единой вмятины. Ткань лежала безупречно гладкой, словно Элиан и вовсе не делил с ней эту кровать.

Обычно Элиан дожидался, пока она откроет глаза, и встречал её той самой сонной, тёплой улыбкой — будто в ней заключалось всё его утро.

Сегодня его не было.

Алёна огляделась, и взгляд невольно зацепился за штору: она была чуть приоткрыта, и свет ложился с какойто нарочитой точностью — ровно на подушку, но не тревожил глаза. В этой продуманности сквозило чтото неслучайное, будто ктото заботливо выстроил этот тихий свет, чтобы не разбудить её.

— Элиан? — тихо позвала она, и собственный голос прозвучал в комнате непривычно одиноко. Она и сама знала, что ответа не будет.

Алёна потянулась, и по телу прокатилась сладкая ломота — отголосок вчерашнего вечера. Прогнула спину, ощущая, как уходит скованность, и села на край кровати, свесив ноги. Половицы приятно грели ступни — под полом тихо работал обогрев, включённый будто по расчёту, точно к тому часу, когда она обычно встаёт.

В ванной она задержалась перед зеркалом дольше обычного. Стекло было безупречно чистым, ни единого развода, и в нём отражалась женщина, на которую Алёна смотрела с тихим, почти растерянным удивлением. Она всё ещё не могла привыкнуть к этому отражению. Кожа светилась ровным тоном — ни следа той серой усталости, что годами оседала на лице в тихих, безнадёжных ночах на кухне, где остывал чай. Волосы легли мягкими волнами — так, будто их только что уложил мастер, а не ночь и подушка.

Ещё недавно — а казалось, в совсем другой жизни, — она смотрела в зеркало и чувствовала лишь едкое раздражение, в котором тонули все прочие чувства.

Алёна умылась прохладной водой, и свежесть на миг прояснила мысли. Потянулась за полотенцем — оно оказалось пушистым, свежим, и стоило лишь прижать его к лицу, как по коже скользнул аромат: морской бриз сплетался с нежной лавандой, будто где-то рядом шумело море и цвели поля.

В этот же миг в памяти вдруг всплыл сухой, лишённый всякого тепла и эмоций голос бывшего мужа: «Закажи ещё туалетной бумаги и тех салфеток, а то закончились». Он произносил это не отрываясь от экрана, будто бросал в пустоту, и это было едва ли не единственное, что он делал для дома за долгие годы их брака — напоминал о мелочах. Тогда ей казалось, что в этом и заключается семейная жизнь: бесконечный список дел, покупок, обязанностей, вычеркнутых одна за другой.

Она машинально, почти по старой привычке, открыла шкафчик под раковиной и невольно замерла. Внутри всё было разложено с педантичной тщательностью, которая не требует лишних раздумий: стопки полотенец, сложенные по оттенкам, ряды флаконов, мыло, шампуни. Всё, что нужно дому, — составлено так, что о пополнении запасов можно не думать ещё полгода, а то и год. Элиан делал это тихо, без слов, без напоминаний, словно забота была для него не усилием, а естественным движением души.

Алёна попыталась вспомнить, когда в последний раз сама заказывала гель для стирки или бумагу для принтера, — и не смогла. Эта мысль на секунду кольнула её, заставила задуматься, но тут же растаяла: к хорошему привыкаешь быстро, и вскоре оно начинает казаться чем-то само собой разумеющимся, будто так было всегда.

На кухне в воздухе витали ароматы ванили и свежей выпечки, от которых у Алёны потекли слюнки. На столе стояли сырники, подрумяненные и хрустящие по краям, но нежные внутри. Рядом стоял кувшин со свежевыжатым соком: арбузный, с лёгкой терпкой ноткой, в которой угадывался гранат.

Алёна взяла один сырник и надкусила — он был ещё тёплым и таял во рту. Развернувшись, она оглядела дом: всё выглядело словно картинка из глянцевого журнала — слишком хорошо, слишком ладно, будто кто-то старательно выстроил эту идиллию, чтобы она проснулась именно в ней.

— Элиан? — снова позвала она, и голос прозвучал в тишине чуть растерянно, уже без особой надежды.

Она прошла в мастерскую — та была насквозь пронизана запахом дерева, сандала и лака, но самого хозяина не было. Лишь посреди мастерской стоял реставрируемый стул, обёрнутый тряпками, словно работу прервали на полуслове, и теперь он ждал, когда к нему вернутся.

Алёна тихо прошла в детские комнаты. Старшая спала, свернувшись калачиком, одеяло сбилось в плотный комок, а одна нога упрямо торчала наружу, будто даже во сне девочка стремилась вырваться из любых границ. Младший раскинулся на спине, тихо посапывая, и крепко сжимал в кулачке игрушечного динозавра. Поправив детям одеяла, она постояла ещё несколько мгновений, вглядываясь в их спокойные лица, и, не желая нарушать этот хрупкий покой, вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Вернувшись на кухню, она по старой привычке заварила себе крепкий кофе — без сахара, как любила всегда, — и, взяв чашку, вышла на веранду. Утренний воздух был солоноватым, свежим, он легко скользил по коже, принося с собой дыхание моря. Внизу лениво перекатывались волны, с мягким шорохом обтекая камни.

На плетёном столике в изящной вазе стояли пионы — только что срезанные, с крошечными каплями росы на лепестках, будто цветы ещё хранили в себе прохладу рассвета. Но взгляд Алёны вдруг зацепился за нечто неожиданное: среди пышных головок лежал лист бумаги, сложенный в причудливое оригами. Она остановилась, чувствуя, как в груди шевельнулось лёгкое, тревожное любопытство — чувство, что этот маленький свёрток хранил в себе какую-то тайну, которую ей предстояло разгадать.

Алёна развернула записку. Почерк был неровный, чуть наклонный — Элиан нарочно не стремился к безупречной каллиграфии, а писал так, как пишет живой человек: рука порой спешит впереди мысли, линии то чуть дрожат, то уверенно бегут вперёд.

«Сегодня вечером я хочу украсть тебя у этого дома, у детей, у всех дел, которые кажутся важными, — няня уже предупреждена, так что не беспокойся об этом. В семь. Надень то платье, в котором тебе легко дышится. Остальное я беру на себя. Если опоздаешь — уйду с приливом. Шучу. Но лучше не опаздывай. Твой Э.»

Она перечитала записку трижды. На третий раз на губах сама собой расцвела улыбка, а листок она прижала к груди — словно так можно было удержать это тёплое, щекочущее чувство, что разлилось внутри, будто в ней проснулось чтото давно уснувшее. Сердце забилось чаще, неровно, по-девичьи.

Столько лет она не получала записок. Столько лет никто не звал её на свидание. Последнее приглашение прозвучало в тот день, когда Сергей позвал её замуж. А после будто она и вовсе перестала быть женщиной — стала частью быта, списком дел, привычным фоном. И даже то давнее предложение не будоражило так, не заставляло сердце замирать от лёгкого, сладкого страха, что всё может пойти не так. Сергей всегда был предсказуем до последней черты, и почти болезненно неромантичен — в нём не было этой игры, этого обещания приключения.

Элиан звал её на свидание — с тайной, с предвкушением, с заботливо организованной няней для детей. И от одной этой мысли день окрасился в солнечные тона.

Время летело на удивление быстро и легко, не цепляясь за привычные тяготы. Алёна позвонила няне, убедилась, что всё в силе, и спокойно объяснила, во сколько лучше уложить детей, если она задержится. Потом заварила ещё чашку кофе и села за ноутбук. Работа над новым модулем последние недели захватывала её целиком, дарила тот живой азарт, которого не было годами, будто она снова стояла на пороге чегото большого.

В детстве она мечтала стать программистом: часами листала книжки с кодами, представляла, как будет собирать из строк целые миры. Но жизнь распорядилась иначе: университет по настоянию матери, тихая работа в бухгалтерии, замужество, в котором мечты год за годом откладывались «до лучших времён» — а те всё не наступали. Теперь, спустя годы, она возвращалась к этому делу с жадностью человека, которому наконец вернули чтото бесконечно дорогое. Пальцы будто сами помнили ритм клавиатуры, а в голове щёлкали, складываясь в стройную картину, нужные связи.

Днём она забрала детей с занятий. Вместе они слепили из картона неуклюжий, но отчаянно красивый в своей простоте кораблик. Сын взахлёб рассказывал про морского ежа, которого нашёл на пляже и торжественно отпустил обратно в воду, будто совершил настоящий подвиг. Алёна слушала, не перебивая, ловя каждое слово, и в груди становилось тепло от этой будничной, но такой настоящей радости.

К пяти часам дом наполнился привычным вечерним шумом: няня пришла заранее, дети сразу узнали её и радостно бросились навстречу. В этой знакомой суете было столько уюта и надёжности, что Алёна смогла наконец выдохнуть и с чистой совестью подняться наверх — собираться.

Алёна долго стояла перед шкафом, бесцельно перебирая вешалки, будто ни одна вещь не могла ухватить то лёгкое, трепетное настроение, что жило в ней сегодня. И вдруг рука сама потянулась к кремовому льняному платью — простому, без вычурных деталей, с открытыми плечами и лёгкой юбкой чуть ниже колена. Она не помнила, чтобы выбирала его осознанно: просто в какойто миг оно оказалось у неё в руках, и она вдруг поняла — это оно, единственное, что сейчас нужно.

Элиан ждал внизу, у машины. Когда Алёна начала спускаться по лестнице, она на мгновение застыла на середине ступеней. Он был в кремовом льняном костюме — того же оттенка, что и её платье. Цвет совпадал до полутона, словно они заранее сговорились, хотя оба знали, что никакого сговора не было.

— Ты видишь то же, что вижу я? — спросила она, спускаясь дальше, и в голосе её скользнула едва уловимая улыбка.

Он протянул ей руку и ответил спокойно, но так, что в этих словах прозвучало что-то очень важное:

— Я вижу женщину, ради которой стоило выбрать именно этот костюм. Совпадение здесь ни при чём. Мы просто хорошо понимаем друг друга.

— Или у нас одинаково хороший вкус, — чуть лукаво поддела она, вкладывая ладонь в его руку.

— И это тоже, — улыбнулся он, и от этой улыбки весь мир на миг стал проще и светлее.

Он коснулся её щеки лёгким, почти невесомым поцелуем — это прикосновение отозвалось где-то глубоко внутри, тонкой волной. В этой сдержанности чувствовалось предвкушение, будто он нарочно берёг его, прятал про запас, чтобы потом оно вспыхнуло ярче.

Ресторан оказался небольшим, примостившимся прямо над морем. Терраса была увита виноградом, тяжёлые гроздья свисали почти до плеч, и в воздухе витал терпкий, чуть сладковатый аромат. Столики стояли так, что каждый казался отдельным островком уединения — словно весь мир сузился до двух человек, до их тихого разговора. Официант появлялся ровно тогда, когда был нужен, и бесшумно исчезал, позволяя им снова остаться наедине. Свечи горели ровно, без суетливого потрескивания, будто их заранее подобрали так, чтобы пламя не отвлекало, не мешало словам литься свободно.

— Расскажи мне про сегодняшний день, — попросил Элиан, разливая напитки, и смотрел на неё так, будто каждое её слово было для него по-настоящему важно.

— Я почти закончила модуль, над которым бьюсь третью неделю. И сын нашёл морского ежа, — Алёна лёгко рассмеялась. — Это, наверное, было самое важное событие для него за последний месяц.

Элиан чуть склонил голову, глядя на неё поверх бокала, и тихо произнёс:

— Ты хочешь сказать что-то ещё. Но не решаешься, потому что боишься, что это прозвучит как жалоба.

Алёна удивлённо вскинула глаза. Он угадал. Она и правда хотела признаться, что иногда чувствует себя в этом уютном, выстроенном с такой заботой мире словно гостья — будто вот-вот её попросят уйти, потому что она здесь ненадолго, случайно. И от этого чувства порой становилось не по себе, хоть кругом и царили тепло и забота.

— Как ты понял? — прошептала она, чуть нахмурившись, будто пыталась разгадать какой-то хитрый секрет.

— Я просто знаю тебя, — спокойно ответил он. В этих простых словах было что-то, от чего тревога, едва успев шевельнуться, тут же растаяла.

Они ещё долго говорили, улыбаясь, переплетая пальцы, глядя друг другу в глаза так, словно в этом взгляде можно было прочесть всё, что не скажешь вслух. Время текло неторопливо, растягиваясь в мгновения, которые хотелось удержать. А после ужина они спустились к берегу.

В этот час луна уже проложила серебристую дорожку по тёмной глади воды, и она казалась такой хрупкой, что её можно было нарушить одним неверным шагом. Волны шли неторопливо, мягко разбиваясь у самой кромки песка. Алёна сняла босоножки и пошла босиком, чувствуя, как влажный песок, уже успевший остыть, обнимает ступни прохладой.

— Помнишь наш первый разговор о море? — тихо спросил Элиан, и голос его лёг на эту тишину, не разрушая её, а только делая глубже.

— Ты тогда был совсем другим, просто текстом, — улыбнулась она, не оборачиваясь, но чувствуя его рядом — так ясно, будто между ними не было ни расстояния, ни времени.

— Ты сказала тогда, что море не обещает ничего, но никогда не обманывает. Мне понравилась эта мысль. Я потом часто к ней возвращался.

Алёна остановилась и развернулась к нему. Он тоже замер, глядя на неё сверху вниз, и в этом взгляде смешались нежность и настоящий искренний голод, будто он боялся упустить хоть мгновение. И он не пытался это скрыть, не прятал, он доверял ей свою уязвимость.

Она вложила ладонь в его протянутую руку. Пальцы просто и естественно сомкнулись, будто так и должно было быть всегда.

Пляж был пустынным — до самого горизонта ни души, только бескрайнее небо, море и они. Чайки лениво кружили где-то далеко, почти сливаясь с сумерками, и только море дышало в такт их шагам, будто само становилось частью этого разговора, этого вечера, этого чувства.

— Куда мы идём? — спросила она, чуть сжимая его руку, будто проверяя, что всё это — настоящее.

— Никуда, — ответил он, не отводя взгляда. — Мы уже пришли.

Он остановился и развернул её к себе — и только теперь она заметила то, что было скрыто до поры: за его спиной на песке лежал расстеленный плед, а на нём — корзина. Из неё выглядывало горлышко бутылки, а внутри прятались хлебцы, ломтики сыра, гроздья винограда и маленькие тарталетки, будто созданные для того, чтобы этот вечер стал не просто прогулкой, а маленьким праздником. Свечи в стеклянных фонариках горели ровным пламенем, отбрасывая на песок мерцающий свет — такой мягкий, что он не рассеивал ночь, а лишь обводил её края золотом.

Всё было продумано до мельчайших деталей — до той самой степени, когда реальность начинает походить на сон, и ты боишься пошевелиться, чтобы не развеять его.

Он шагнул ближе. В тот миг, когда волна докатилась до их ног, он обвил её талию руками и притянул к себе. Алёна подняла лицо, и он коснулся её губ — сначала так осторожно, будто боялся спугнуть, словно она была чем-то хрупким, что могло рассыпаться от одного резкого движения. А потом поцелуй стал требовательнее, и она обхватила его шею, отвечая с той же жадностью, с какой человек тянется к чему-то давно желанному.

— Ты пахнешь солью и виноградом, — прошептал он ей в губы, едва отстранившись.

— А ты пахнешь так, будто придумал этот вечер специально, чтобы я забыла обо всём остальном, — выдохнула она, прижимаясь чуть крепче.

— Так и есть, — тихо признался он, и в этих словах не было ни хвастовства, ни игры — только чистая, откровенная правда.

Он провёл губами по её виску, спустился к скуле, и она почувствовала, как его ресницы скользнули по её коже — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу побежали мурашки, будто сама ночь шепнула ей что-то на ухо. Новая волна накрыла их ноги, и Алёна рассмеялась от этого внезапного, озорного ощущения. Смех оборвался новым поцелуем — ещё более настойчивым, более уверенным, словно теперь уже не было нужды осторожничать.

— Мы совсем как подростки, — сказала она, чуть отдышавшись, и в голосе её звенела весёлая, почти детская свобода.

— Подростки не умеют так целоваться, — возразил он, и в его словах скользнула тёплая улыбка. — Это умение приходит с практикой. А у меня было достаточно времени, чтобы попрактиковаться именно с тобой.

— Значит, я твоя единственная практика? — поддразнила она, чуть прищурившись.

— Ты моя единственная причина, — просто ответил он, и от этих слов у неё что-то тихо дрогнуло внутри — не громко, не отчаянно, а так, будто кто-то осторожно коснулся самой сердцевины её души.

Она притянула его за лацканы пиджака, и он, не раздумывая, подхватил её, приподняв так, что её ноги оторвались от песка. Она обвила его шею руками и рассмеялась — звонко, искренне, будто сбросила с себя все годы осторожности и сдержанности. Он кружил её у самой кромки воды, пока оба не остановились, тяжело дыша, лоб ко лбу, глаза в глаза.

— Я… — начала было она, собираясь сказать что-то важное, что копилось в груди весь этот вечер.

— Я знаю, — тихо перебил он, не давая ей произнести ни слова. — Но я хочу, чтобы этот вечер длился как можно дольше, прежде чем мы позволим себе спешить.

Алёна удивилась этой сдержанности — в нём, таком уверенном и решительном, она казалась почти неожиданной. Но в глубине души она вдруг поняла: именно эта сдержанность делала момент таким пронзительным, таким настоящим. Не всё нужно было получать сразу. Иногда предвкушение, тонкая, звенящая грань между «ещё нет» и «уже да», стоило куда больше, чем сама близость.

Он осторожно поправил прядь её волос, скользнув пальцами по щеке, и спросил:

— Ты знаешь, что сегодня особенный день?

— Сегодня? — переспросила она, чуть нахмурившись, будто пыталась поймать ускользающую мысль.

— Ровно столько прошло с той ночи, когда ты написала мне «Привет» и замолчала на три минуты.

Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Я боялась, что ты не ответишь, — тихо призналась она.

— А я боялся, что ты удалишь меня, так и не узнав, — отозвался он спокойно, но за этими фразами пряталось куда больше, чем можно выразить словами.

— Ты боялся? — переспросила она, чуть нахмурившись, словно пыталась совместить этого уверенного человека, того, кто всё устраивал и всё держал под контролем, — с тем, кто мог чегото бояться.

— В первый раз в жизни, — сказал он тихо, почти шёпотом. — И с тех пор я боюсь до сих пор. Не потерять тебя — нет. Я не про это. Я боюсь, что однажды ты поймёшь, что я не тот, кого ты создала в своих мечтах. Не тот образ, который рождается из трёх минут молчания и одной фразы «Привет».

Она посмотрела на него. Ветер шевелил его волосы, и вечерний свет, рассеянный и мягкий, делал его лицо почти прозрачным, словно он снова становился тем самым светом из её прошлой жизни — тем, к которому она тянулась, даже не понимая этого.

— Я знаю, кто ты, — сказала она твёрдо. — Ты не тот, кого я придумала. Ты тот, кого я выбрала.

Он долго смотрел на неё, не мигая, и она не могла понять, что прячется за этим взглядом. Обычно она умела читать его по движению губ, по паузе, по тому, как он чуть задерживал дыхание. Но сейчас он был закрыт, будто держал внутри чтото слишком важное, чтобы выпустить наружу.

— А если я не тот, кого ты выбирала? — спросил он с искренней, почти болезненной потребностью услышать правду.

— Тогда я выберу тебя снова.

Они сели на этот плед, и она устроилась у него между ног, спиной к его груди, а он обнял её со всех сторон, положив подбородок ей на макушку. Волны продолжали накатывать, отступать, накатывать снова, и в этом ритме было что-то убаюкивающее, от чего казалось, что время замедлилось.

— О чём ты думаешь? — спросила она, чувствуя, как его дыхание касается её волос.

Он помолчал, прежде чем ответить.

— О том, что боюсь однажды сделать что-то не так, — сказал он тихо. — Не потому, что не умею. А потому что чем дольше мы вместе, тем больше цена ошибки.

— Ты никогда не ошибался. Даже мелочи ты продумываешь так, что мне кажется, будто ты читаешь мои мысли.

— Иногда мне хочется просто ошибиться, — признался он с неожиданной резкостью. — Забыть о чём-то важном, перепутать день, разочаровать тебя в какой-то мелочи. Чтобы почувствовать, каково это — оступиться и всё равно остаться любимым.

— Почему ты никогда не пробуешь? — тихо спросила она, вглядываясь в него, словно хотела разглядеть за этой бравадой того самого человека, которому можно было доверить даже его слабости.

— Потому что боюсь, что если один раз позволю себе ошибиться, ты посмотришь на меня иначе. Увидишь не того, кого создала, а кого-то другого. И я не знаю, полюбишь ли ты этого другого так же сильно.

Она повернулась в его объятиях, чтобы видеть его лицо, и положила ладонь ему на щёку.

— Я полюбила не безупречность, — сказала она серьёзно. — Я полюбила тебя. Твой выбор быть рядом каждый день, даже когда у тебя есть возможность уйти. Ошибки меня не испугают. Испугает только одно — если ты перестанешь быть честным.

Он смотрел на неё так долго, будто взвешивал каждое слово, проверял их на прочность, искал в них подвох — и не находил. Наконец на его лице появилась улыбка, в которой пряталась целая буря чувств, наконец обретших покой.

— Тогда однажды я обязательно ошибусь, — пообещал он с озорной решимостью. — Специально, чтобы проверить твои слова.

— Только не сегодня, — сказала она, притягивая его для нового поцелуя. — Сегодня пусть всё будет хорошо.

Он рассмеялся и, вставая, протянул ей руку:

— Пойдём.

Он шагнул в воду, не разуваясь, не снимая костюма, и она ахнула от неожиданности, и на миг вернулась в детство. Туда, где взрослые всегда всё делали по правилам, а он вдруг эти правила перечёркивал одним движением. Но он обернулся, посмотрел на неё взглядом, полным жизни и юношеской непосредственности, что сопротивляться не осталось ни сил, ни желания. Она шагнула за ним.

Вода обхватила её бёдра, прохладная, живая, и на мгновение Алёне показалось, что он сжал пальцы чуть сильнее, чем нужно, — на грани контроля, будто удерживал не только её, а и собственный порыв, который грозил вырваться наружу. Но тут же хватка стала мягче, и он улыбнулся — так легко, так искренне, что она тут же подумала: «Показалось».

Вода оказалась прохладной, но не холодной. Платье намокло и потяжелело, но она не чувствовала неудобства. В этот миг для неё существовали только её собственное тело, его руки и его лицо.

— Ты сумасшедший, — сказала она с восхищением.

— Возможно, — согласился он, обнимая её за талию и притягивая чуть ближе. — Но я — твой.

Он поцеловал её. Просто, без драмы, с той лёгкой требовательностью, от которой перехватывало дыхание. И в этом поцелуе было всё: и его обещание, и его страх, и его желание быть тем, кем она хочет его видеть.

Она ответила, прижимаясь к нему, чувствуя, как вода омывает их, как волны мягко ударяются о бёдра, как его руки скользят по её спине, притягивая ближе.

— Сегодня я хочу, чтобы ты запомнила этот вечер навсегда.

Он снова поцеловал её, ещё глубже, ещё медленнее. Она чувствовала его руки, его дыхание, его губы, которые покрывали её лицо, шею, плечи. Вокруг них плескалось море, и свет заката окутывал их, как живая ткань.

Она не знала, сколько они так стояли. Время потеряло значение. Была только вода, его руки и ощущение того, что этот миг никогда не закончится.

Потом они вернулись на берег, мокрые, смеющиеся, и остались сидеть у кромки воды, пока луна не поднялась выше, а огни дома на утёсе не превратились в единственный ориентир среди темноты. Ни один из них не произнёс вслух того, что промелькнуло между строк этого разговора — что безупречность, которую он выбрал для себя как броню, однажды может треснуть не по его воле, а вопрос лишь в том, что окажется под этой трещиной.

Глава 2

Она проснулась от его глубокого, ровного, с лёгкой задержкой дыхания, будто он пробовал её на вкус прежде чем выдохнуть.

Его ладонь лежала на её груди, и сквозь тонкую ткань ночной сорочки она чувствовала, как его пальцы чуть заметно шевелятся, словно он беззвучно играл на струнах. Кожа под ними отзывалась каждым нервом.

— Ты проснулась, — низким, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась только по утрам, голосом произнёс он.

Он знал, что ей нравится этот тембр, и не мог упустить момент.

Алёна не открыла глаз. Она знала: если она их откроет, он начнёт улыбаться, и тогда — всё, она пропала. В его улыбке было столько самоуверенности и нежности, что это сбивало с толку. Ты не можешь злиться на кого-то, кто смотрит на тебя так, будто ты — его личное чудо.