Лавка проклятых вещей для попаданки

Грибо-революция!

Решив, что борьба с хаосом мира должна начинаться не с философских раздумий, а с чего-то более насущного — например, варки еды, — я направилась на поиски кухни. Желудок уже отбивал в животе боевую дробь, как страстный барабанщик на ярмарочной сцене.

В дальнем углу лавки обнаружилась дверь, столь неприметная, что казалась нарисованной, как в плохом спектакле. Она с трудом поддалась, заскрипев так, будто затаила древнюю обиду. За ней пряталось помещение, скорее всего, некогда считавшееся кухней, но с тех пор успевшее стать то ли складом забытых вещей, то ли местом изгнания для нелюбимых кастрюль.

Пыль витала в воздухе тугими слоями, как тяжелые гобелены. С потолка свисал кривобокий крюк, вероятно, служивший вешалкой для чугунной посуды. В углу стояла печь — пузатая, закопчённая, похожая на старую тётку, которая слишком долго грелась у очага и от этого приобрела выражение вечного недовольства. На ней дремала ржаво-серая кастрюля, а рядом, сложенные кое-как, скучали глиняные миски и кружки, покрытые патиной времени и равнодушия.

В ящиках и плетёных корзинах валялись засохшие травы, крупы сомнительного происхождения и нечто, напоминающее смесь сушёного гороха с ногтями древнего ящера.

Я остановила выбор на мешочке с зерном — по запаху, консистенции и, прости господи, хрусту на зуб — оно было похоже на вполне съедобное. Почти.

– Если вздумаешь зашевелиться или петь заговоры на варку, отправишься в огонь без права на обжалование, – предупредила я крупу, не без мрачной торжественности высыпая её в котелок с водой.

Пока я раздувала огонь и пыталась уговорить древнюю печь не сгореть вместе с домом, зеркало, развалившееся на полке в другом помещении, не унималось ни на минуту.

Оно комментировало всё подряд — от моей манеры поднимать крышку до изгиба локтя при помешивании. С его стороны это было похоже на симфонию ворчания, из которой исчезли даже намёки на мелодию, остались только скрежет и зуд.

– Ну, всё, достало, – процедила я сквозь зубы и, не дожидаясь следующего словесного выпада, вернулась в основное помещение, взяла зеркало и, не особенно утруждаясь любезностями, перевернула его лицевой стороной вниз.

Сверху для верности положила объёмистый фолиант с обложкой, пахнущей пыльной кожей и старым потом магистра алхимии. Или кто тут такими книжечками увлекается?

«Проклятые амулеты Восточного Предгорья: краткий перечень, том третий», – прочитала я на обложке название, выгибая бровь.

– Ишь ты, гнёт приложила... – донесся из-под книги бубнеж с обиженным придыханием. – Вон оно как нынче: раньше дамы в корсетах в зеркало заглядывали с почтением, а теперь девки в тряпье на задворки убирают. Позорище. Я, между прочим, был приданым архимагини, а не подставкой под ногами для бездомных торговок.

Я никак не отреагировала. Ответ требовал сил, а их не было. Только лёгкая ухмылка и каша, начинавшая булькать на плите с подозрительной бодростью.

Насытившись завтраком, неожиданно приличным на вкус, если не учитывать лёгкий привкус сушёного базилика, вперемешку с ароматом старой пергаментной страницы, я решила, что пора перейти к следующему пункту существования.

Не полноценной жизни — ещё рано, — но хотя бы имитации уюта. Хоть иллюзии, что это место — не храм запустения, построенный в честь хлама и обрядов пылесборничества.

Собравшись с духом, я нашла нечто, что, возможно, когда-то считалось веником, но к моим рукам оно отнеслось с отчётливым презрением: рассыпалось, как старая мумия, при первой попытке к действию.

Вместо него я достала из углу некое шваброподобное сооружение, напоминающее смесь бердыша с тростью. Будучи обвернутым в паутину, словно в марлю, это странное орудие не внушало доверия, но, по крайней мере, не рассыпалось, а значит, прошло отборочный этап в мою армию одиночной уборки.

Я начала разгребать залежи артефактного мусора, и вскоре лавка превратилась в нечто среднее между лабораторией сумасшедшего алхимика и чердаком безумной травницы.

Стеклянные шары с плавающими в них глазами — я очень надеялась, что не настоящими — поблёскивали зловеще, как будто ждали команды к действию.

Музыкальные духовые инструменты, что, не дожидаясь внимания, взвывали сами собой: протяжно, как если бы кто-то в дальнем углу испытывал экзистенциальный кризис.

Книги с замками — чёрными, медными, с гербами и шипами — лежали в угрожающих позах, как собаки на цепи, подозрительно следящие за каждым движением.

Были и предметы, которые не поддавались ни логике, ни здравому смыслу: нечто, напоминающее скрещённую подушку с жезлом, или, возможно, боевой талисман для экстремально ленивых.

Один из них, оказался на ощупь склизкий, как слизняк, еще и шевельнулся, когда я его чуть коснулась. Тогда мне сразу стало ясно, что его лучше больше не трогать.

К счастью — или потому что все проклятия работали по отличающимся принципам, — большинство этих штуковин не выказывали желания со мной беседовать. Они могли светиться, потрескивать, менять температуру, а некоторые и вовсе исчезали с полки, чтобы через пару минут оказаться в другом углу, но... они молчали.

После разговора с зеркалом это казалось чуть ли не благословением.

К обеду я достигла той степени усталости, которую сложно измерить по шкале физической нагрузки — это было уже что-то метафизическое. Во мне взыграло не просто желание прилечь — скорее тоска по растворению в плоскости, чтобы перестать ощущать вес собственного тела и окружающего мира.

Мне хотелось слиться с доской пола, стать пятном, потерять форму и ответственность за существование.

Я разобрала свои пожитки: немного одежды, скромная кучка «ценностей» и зеркало, которому я пообещала в подробностях, что если оно издаст ещё хотя бы один комментарий, я засуну его в банке с солью, оберну вязкой чеснока и выставлю под луну. Оно, к его чести, затаилось.

Окинув взглядом завоеванное пространство, я пришла к двум неоспоримым выводам. Первый: я отчаянно нуждалась в горячей воде. Второй: мне была необходима кровать. Настоящая, с матрасом, способным не ломать позвоночник, и подушкой, не состоящей из перьев, вырванных из какой-то дохлой куры в приступе паники.

С ванной ситуация оказалась удручающей. В доме не было ни капли воды. Колодца я не видела, а попытки выйти на улицу закончились фиаско: стоило мне показаться у порога, как деревенские разбегались, будто я являлась распространительницей чумы.

Кто-то бросался в сторону с вязанкой дров, кто-то уводил корову, держа её за морду, как дитя, кто-то уводил и детей — причём тоже за морду. Вид у меня, видимо, был соответствующий.

Соседи, судя по всему, приняли меня за оживший фрагмент местного фольклора — ту самую, о которой шепчутся у костров и запрещают детям смотреть на неё через замочную скважину.

А кровать… если это творение можно было назвать кроватью, то только с оговоркой и искренним извинением. Матрас издавал звуки, которых я не слышала даже от старых дверей: он скрипел, стонал, вздыхал и один раз, мне не показалось, взвизгнул.

Пах он так, словно на нём не спали, а проводили интенсивные обряды с потом, слезами и, возможно, каплями крови. Подушки не было вовсе — только жалкое подобие, набитое чем-то невообразимым, что не держало форму и не желало выполнять свои обязанности.

Я стояла перед этой «ложею» и испытывала экзистенциальное сомнение: может, спать на полу? Или вернуться в храм и притащить оттуда гроб? А что? Чего добру пропадать? В нём хотя бы было мягко.

Приуныв окончательно и бесповоротно, я присела на старый стул, что стоял за стойкой торговой лавки, и уставилась в пространство с тем же выражением, с каким смотрят на затопленный погреб — с пониманием, что впереди много неприятного, и всё — твоё.

Солнце к тому моменту уже успело пересечь зенит, оставив после себя полуденный зной, будто кто-то подкинул дров в печь. В лавке становилось душно: не жарко — нет, это была именно духота, от которой не спасали даже открыт настежь окна.

Тишина висела плотная, почти маслянистая, и даже пыль оседала медленнее обычного.

Передо мной лежали записи прежнего владельца лавки. О, этот почерк. Если бы его можно было перевести в погодные явления, он был бы шквалистым ветром в грозу, сопровождаемой песчаной бурей и осадками в виде проклятий. Буквы вились, как черви, копошились, взбирались друг на друга, сливались в закорючки и внезапно обрывались на полуслове, будто автор устал от собственного повествования и ушёл пить ром с чернильницей.

– А это что за каракули?.. – пробормотала я, щурясь, как старый картограф без фонаря.

Одна из строчек, если хорошенько прищуриться и забыть о здравом смысле, напоминала нечто вроде: «Не кормить после полуночи, иначе…» — и на этом фантазия оборвалась.

И тут дверь распахнулась с такой яростью, будто с той стороны кто-то пытался с боем захватить это место. Створки врезались в стены с гулким грохотом, а я едва не соскользнула со стула, выронив записи, как пойманный школьник за чтением журнала класса.

На пороге выросла дородная женщина, побагровевшая и дышащая так, словно за ней гналась стая волков. Лоснилась она, вероятно, от негодования и несла перед собой внушительную коробку, из которой доносились такие звуки, что у меня возникло сильное подозрение: внутри происходило нечто живое, агрессивное и настроенное на побег.

Сначала — пиликанье, потом подозрительное шуршание, и в завершение — хруст, отчётливый, как если бы кто-то пробовал на зуб деревянную ложку.

– Всё! Хватит! Я больше так не могу! – завопила она, врываясь в лавку с решимостью пророка, которого никто не слушает. – Забирайте их немедленно! У меня нет больше сил! Ни моральных, ни физических!

Я моргнула.

– Простите... кого — «их»?

– И слушать не желаю! – прорычала она, вскинув руку и ткнув в меня пальцем. – Ты! Именно ты мне их всучила! Или не ты... – тут в её взгляде пробежала легкая тень сомнения, – но какая сейчас разница?! Это здесь мне продали те самые «семена»! Я всего-то хотела — на ярмарке грибной конкурс выиграть, ну, там, капелюшку вырастить их, всех удивить. А получила… вот ЭТО!

И с этими словами она грохнула коробку на стойку с такой яростью, будто это была не тара, а доказательство преступления. Крышка дрогнула, зашуршала, и я снова услышала этот звук: возня, шорох, подозрительное мяуканье — или... куда более нервное пищание.

Женщина метнулась к выходу, подняв юбки, как генералиссимус, покидающий проигранную битву, и, не дав мне шанса вставить хоть одно слово, исчезла за дверью.

Они хлопнули за ней, как финальный аккорд в симфонии безумия.

Из коробки доносилось подозрительное шевеление, будто внутри кто-то устраивал переворот в миниатюре. Поверх этого раздавалось хихиканье — тонкое, какое-то даже… пакостное.

Я прищурилась, перевела дыхание, как перед вскрытием особенно подозрительной банки из глубин холодильника, и осторожно приподняла крышку.

Первое, что я увидела — это красные шляпки. Насчитала целых пять штук. Яркие, выпуклые, с белыми точками.

Мухоморы. Но необычные.

Размером они были с откормленного голубя, которым старушки крошат по целой булке хлеба. И у них были... лица. Настоящие. С глазами, сверкающими живым, коварным интересом, с ртами, изогнутыми в ухмылках, и крохотными ручками, уже пытавшимися ухватить за что-то полезное. Или бесполезное — им, судя по взглядам, было всё равно.

Один из них, особо круглый, с шляпкой в форме слегка перекошенного зонта, вскинул «бровь», которую ему явно пришлось вообразить, издал нечто между презрительным фырком и карканьем и уставился на меня, как на скучного комара.

Второй — худой, с косой ножкой, — зевнул, показав крошечные, но острые зубки. Остальные втроём уже вовсю сооружали пирамиду друг на друге, с энтузиазмом детского сада и хитростью цирковых фокусников.

– О нет, – прошептала я, чувствуя, как надежда на тихую жизнь испаряется. – Только не говорите, что вы тоже умеете говорить...

Самый пузатый, подпрыгнув, встал в позу, вознёс свой крохотный палец вверх и с видом вдохновенного безумца гаркнул:

– Трепещи же, окаянная!

Затем грациозно — по своим грибным меркам — спрыгнул из коробки, приземлившись с шлепком и поворотом в стиле «смотрите, я звезда».

– Ура, мы свободны! – взвизгнул второй, делая колесо и тут же врезаясь в ножку стойки. – Грибо-революция! Но без насилия. Мы за прогрессивные перемены!

– Итак, что мы имеем: хозяйка — душевненькая, но слабая. Лавка — эстетический хаос. Печенье — не защищено. Вывод? – провозгласил третий в стиле усталого философа, присев и закурив воображаемую трубку. – Предлагаю ограбить шкафчик с печеньем!

– Не знаю, как вы, братья, но я жажду возмездия, – мрачно буркнул четвёртый, глядя на меня, будто именно я виновата в глобальном потеплении и в том, что его шляпку перекосило. – Особенно компенсацию за время, проведённое в этой тёмной коробке.

– А я — банан, – бодро сообщил пятый и упал навзничь, задрав ноги. — Простите. Я просто плохо социализирован. Но я стараюсь.

Я стояла в полном оцепенении, вцепившись в край стойки, будто она могла спасти меня от надвигающегося шляпочнокатастрофического кошмара.

– Отлично, – простонала я. – Как будто мне мало было проблем. Вы что, мухоморная мафия?

Пять пар глаз, растеряв весь свой пыл, в недоумении уставились на меня, видимо, ожидая, что я поясню сказанное.

А с полки, из-под книги, приглушённо, но с откровенным злорадством, донеслось хихиканье зеркала:

– Ну вот, а ты жаловалась на одиночество. А теперь у тебя, смотри-ка, целый детсад на ножках.

Попаданка для дракона. Проклятье заброшенной пекарни

Арина Лунная

Аннотация к книге "Попаданка для дракона. Проклятье заброшенной пекарни"

— Ты всего лишь расплата по долгам, — его голос обжигает, как раскалённый клинок. — Твоё место — у моих ног.
— Ошибаешься и я это докажу!

У меня есть три правила: не терпеть предателей, не бояться проклятий и никогда не отдавать свою свободу.

Теперь я заперта в проклятой пекарне, где булки шевелятся на полках, а печь желает расправы. У меня есть неделя, чтобы продать тысячу булок… или стать частью рецепта. Но я не из тех, кто сдаётся!
А значит хлеб испечем, пекарню восстановим, проклятье снимем и найдем свою истинную любовь!