Курсант Империи - 17

Толик замахнулся на большее. Толик выцеливал самого господина Барчука.

Начальник колонии в эту минуту был занят: он ругался. Отборно, многоэтажно и без единого «-с» — стресс смывает воспитание быстрее любого наждака. Браслет упрямо не желал просыпаться, и Мафусаил Семёнович лупил по нему пальцами с яростью человека, у которого посреди концерта отключили микрофон. Со стороны это выглядело почти трогательно: человек, минуту назад распоряжавшийся сотнями чужих тел, теперь не мог договориться с одним собственным запястьем.

Барчука спасло то, что Лютый смотрел не на хозяйское запястье, а вниз, на нас. Прапорщик увидел ствол, поднявшийся в сторону его покровителя, и среагировал раньше, чем Толик дожал спуск: сгрёб начальника колонии за белоснежные плечи и поволок от края пролёта вглубь. Провинившимся положено выслуживаться, и Лютый выслуживался со всем усердием новичка на испытательном сроке. На освободившееся место синхронно шагнули двое охранников, закрыв собой хозяйскую спину. Очередь Толика пришлась им в нагрудные пластины — обоих качнуло, как шкафы при переезде, и только. Пластины спасли жизни охранникам, Лютый — Барчуку. Толик выругался, выпуская всё, что было у него в обойме по ратникам.

Ещё двое наверху взялись за нас к Крохой всерьёз. Один решил стрелять прямо с балкона, второй оказался умнее: ссыпался на пролёт ниже, перегнулся через перила и повёл стволом, выбирая между Крохой и мной. Капеллан поймал паузу между ударами собственного сердца и снял балконного одиночным — тот переломился через ограждение и рухнул вниз, тяжело, со всем железом. По второму сработала Мэри: её пуля взвизгнула о перила в сантиметре от чужого шлема, и охранник нырнул за металлическую конструкцию лестницы, рассудив, что торопиться ему, в сущности, некуда. Он подарил мне несколько секунд. Я собирался потратить их с максимальной наглостью.

Стена ударила близостью — Кроха погасил разбег в два шага и присел. Я подобрал ноги и выпрямился у него на плечах, как акробат, которого никто этому не учил.

— Подсади!

Кроха понял это буквально. Ладони его сомкнулись на моих ступнях — целиком, с запасом, — и он метнул меня вверх так, как, видимо, представлял себе подсаживание невесомых чирлидерш. План у меня был скромный: зацепиться за решётку второго пролёта и подтянуться. Он устарел ещё в полёте — вместе с моими представлениями о собственном весе. Я перемахнул через перила, как мячик, наискось пересёк пролёт по воздуху и приземлился на четыре точки — аккурат перед носом охранника, которого Мэри загнала за металл.

Не знаю, кто из нас двоих удивился сильнее. Знаю, кто первым закончил удивляться: приклад моей винтовки, которую я одним махом выхватил из-за спины дошёл до его головы раньше, чем его ствол довернулся до моей. Охранник обмяк и сполз по стойке, гремя бронёй о ступени. Спасибо, Мэри: противник, сидящий в укрытии спиной ко мне, — подарок из тех, что дарят раз в жизни, и я пообещал себе поблагодарить дарительницу лично, если доживу до церемонии.

В голове тикал таймер, запущенный ещё внизу. Где-то наверху перезагружался идентификационный браслет, и с каждой секундой у нашей самодеятельности оставалось всё меньше на сценку. Сколько там осталось от минуты? Половина? Больше? Часов мне не выдали, так что счёт я вёл по единственной надёжной шкале — по холодку между лопатками. Я перескочил через лежащего и рванул вверх — металлическая лестница шла открыто вдоль стены, и грохот моих ботинок по ней было слышно, наверное, на орбите.

На повороте предпоследнего пролёта надо мной вырос ещё один охранник. Стрелять он начал сразу и не скупясь — вспышки, визг рикошетов, искры по металлу над самой макушкой. Я нырнул под пролёт, вжался в стену, переждал два вздоха — ровно столько живёт терпение у человека, который палит очередями по пустому месту, — высунулся с другой стороны и ответил. Первый выстрел ушёл в броню. Второй нашёл, что искал. Охранника скосило на ступени, и дорога наверх снова стала моей.

Балкон встретил меня плохой новостью: я опоздал. В дальней стене чернел открытый дверной проём, и в нём исчезал белый мундир — Лютый волок трясущегося Барчука прочь с линии огня, в глубину, обхватив его, как пожарный выносит погорельца. Хороших новостей больше для меня не нашлось. Дверь осталась распахнутой ровно настолько, чтобы дразнить: беги, кадет, успевай, у тебя же уйма свободного времени.

Вместо них нашёлся последний охранник. Латная бутса выбила винтовку у меня из рук — коротко и точно, без замаха. Винтовка ускакала по бетону куда-то в сторону, а мы остались вдвоём. Он не спешил и не нервничал — люди в броне редко нервничают в спорах с людьми без брони.

Дальше начались танцы, в которых партнёры по-разному слышали музыку. Он бил — я уклонялся. Расклад был честным до отвращения: на нём облегчённый «ратник», броня и шлем, на мне арестантская роба и вера в лучшее. Вырубить его я не мог физически — мои кулаки против его брони котировались, как жалобы против устава. Ему же хватало одного попадания: бронированная перчатка ломает рёбра оптом, а латная нога закрывает дискуссию о черепе раз и навсегда. Задача «победить» тихо переехала в раздел «просто выжить». Я разрывал дистанцию, нырял, кружил по балкону и копил обидные сравнения — единственный боеприпас, которого у меня оставалось в избытке.

Снизу мне не помогали — и правильно делали: на такой дистанции любая пуля выбирала бы между ним и мной подбрасыванием монетки. А Толик не помог бы при всём желании. Свою очередь он уже выпустил — всю, в две широкие груди, а затем, и спины, и, судя по рыку старшего сержанта Рычкова, долетавшему даже сюда, сквозь шум и лязг, пару ласковых за растраченный боезапас Жгутиков получал прямо сейчас, не отходя от кассы. Судя по интонациям, ласковых там выходило сильно больше пары.

Дважды я приложился кулаком о триплекс забрала своего противника — с тем же результатом, с каким стучатся в бронедверь недружелюбного банка. Отбил костяшки, выиграл ноль. Вблизи триплекс отражал моё собственное лицо — вспотевшее, упрямое и с каждой секундой всё менее уверенное в исходной задумке. Охранник шёл вперёд ровно, без злости и без пауз, как пресс, у которого в программе один пункт. Очередной замах — я нырнул ему под ноги, проехал на боку по бетону и упёрся взглядом в серую коробочку, дожидавшуюся меня там, куда её отшвырнул брезгливый начальственный локоть.

Есть на свете вещи, которые умеют оказываться в нужном месте. Подозреваю, школа Кодыча заразна.

Я сгрёб отмычку, откатился от бутсы, просвистевшей у виска, поднялся — и, когда охранник шагнул добивать, шагнул навстречу сам. Острый торец коробочки вошёл ему в горло — в ту узкую незащищённую полосу между кромкой шлема и нагрудником, которую конструкторы облегчённой версии «ратника» оставили, надо полагать, для вентиляции и быстрой смерти от удара холодным оружием. Охранник захрипел, сгрёб собственное горло обеими латными перчатками и осел на бетон. Конструкторы предусмотрели защиту от пуль и осколков. Защиту от маленькой острой коробочки для вскрытия замков они не предусмотрели.

— Действительно универсальная штучка, — сказал я, посмотрев на отмычку.

Отмычка не возражала. Скромность — редкое качество для техники, дважды за день сменившей и владельца, и род занятий. Долго не думая, я нырнул в дверной проём — туда, где растворились в казённых внутренностях колонии прапорщик Лютый и его дрожащий белый груз.

А внизу, посреди зала, остался стоять в осаде наш маленький и гордый отряд. Горстка вооружённых людей и заключённые в оранжевых робах — островок в чёрном, смирном, мерно дышащем кольце. Сотни патлатых голов с опущенными глазами не двигались с места, и от этой неподвижности делалось хуже, чем от атаки: в атаке хотя бы понятно, куда стрелять. Все ждали развязки — а развязка ушла наверх, в дверной проём, и оттуда не доносилось ни звука. Оранжевые робы сбились поближе друг к другу — так на ночной остановке в плохом районе жмутся к единственному фонарю. Слово «заложники» никто не произносил вслух — нужды не было: арифметику кольца каждый посчитал про себя, и результат не понравился никому.

Кроха вернулся той же дорогой, которой пробивался к стене: просека в живом лесу ещё не успела зарасти. Его встретили молча — хлопать великана по плечу было и высоко, и незачем. Он встал на своё место в строю и вновь заулыбался, как человек, честно сдавший смену. Капеллан и Мэри винтовок так и не опустили: стволы медленно ходили по верхним пролётам, где больше никто не показывался.

— Хочу сообщить вам, господа, — произнёс доктор голосом, в котором дребезжала каждая буква, — что перепрограммировать ещё одного.

— Отличный темп, док, — отозвался Толик, не отрывая глаз от чёрного кольца. — К Новому году перепрошьёте всех.

Доктор посмотрел на него взглядом человека, у которого закончились аргументы, а следом — и вера в молодёжь.

— Разговоры, — оборвал Кнутов. Голос полковника был ровным, как плац. — Чёрных — на мушку. Каждому — свой сектор. Двинутся — огонь без команды. Патроны беречь. Стрелять только в голову.

Строй качнулся и перестроился без единого слова: приказы полковника имели свойство исполняться раньше, чем заканчивались. Даже доктор, человек сугубо штатски