Наследие шарлатана

Мужчина почтительно кивал, доставая из потрёпанного мешочка несколько медных монет.

— Спасибо, мастер, спасибо! Дай боги вам здоровья! — он осуждающе покосился на Алексея, всё ещё держащегося за щёку, и вышел, унося сына.

Годфри величественно принял плату, сжав монеты в костлявом кулаке, и проводил клиентов до двери. Когда дверь закрылась, в лавке повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Годфри обернулся к Алексею. Его взгляд был холодным и оценивающим.

— Вот видишь, щенок, — его голос прозвучал приглушённо, но оттого ещё более зловеще. — Вот как надо лечить. Не наше дело — жалеть. Наше дело — резать и жечь, выжигать скверну, невзирая на крики. Кто не может вынести боли, тот слаб духом и недостоин здоровья. Боль — это очищение.Запомни это раз и навсегда, дурак!

— Да, мастер, — кивнул Алексей, принимая самый покаянный вид. — Мастер, могу ли я узнать, из чего был Ваш чудесный отвар? Ну, который от скверны в крови.

Годфри с подозрением покосился на него.

— Пижма, полынь и кора вяза, собранные в нужное время и нужным способом, — буркнул он наконец.

— Понял, мастер, — сказал Алексей с ужасом подумав, что полынь и пижма в больших дозах ядовиты, и этот отвар, очень может быть, добьёт ребёнка, если тот, конечно, вообще переживёт сегодняшнее лечение.

— Вот и не лезь со своими суксусами, когда я людям помогаю, — сказал после долгого молчания Годфри. — Это же надо такое удумать. Это всё у тебя от дури в голове. А дурь — от безделья. Давай, наведи здесь порядок. Кровь вылей, пол вымой. Хоть какой-то от тебя толк будет! А не поможет, тогда выпущу тебе дурную кровь, которая тебе такое нашёптывает.

— Поможет, мастер, обязательно поможет! — запротестовал Алексей, отдающий себе отчёт, что первый же разрез грязным ланцетом отправит его на тот свет ничуть не хуже, чем взрыв или киянка.

— Вот и работай. А я пойду, пройдусь.

С этими словами Годфри накинул на плечи потрёпанный плащ, пахнущий дымом и немытой шерстью, и вышел из лавки, громко хлопнув дверью. Вероятно, он направлялся в кабак, чтобы промочить горло после «трудной» работы и похвастаться перед собутыльниками своим сегодняшним «врачебным подвигом».

Алексей остался один в наступившей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием затухающих углей. Он стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и только когда они окончательно затихли вдали, позволил себе выдохнуть. Его руки всё ещё дрожали, а на щеке пылало пятно от пощёчины.

Дрожащими от нервного напряжения руками он поднял ту самую чашу. Тёплая, липкая жидкость плескалась внутри, и её вид и запах вызывали новый приступ тошноты. Он выполнил приказ — выплеснул содержимое в сточную канаву за домом, где тут же с писком сбежались жадные до отбросов крысы, вымыл чашу, принялся скрести пол, снова накрошив в ведро своего мыла. Каждое движение было механическим, каждое действие — бездумным. Его сознание было целиком поглощено тем, что он только что видел.

Перед его внутренним взором снова и снова вставало лицо мальчика, искажённое ужасом, шипение раскалённого железа, запах палёного мяса. И самое ужасное — отец этого ребёнка был благодарен! Он верил, что всё сделано правильно.

Алексей закончил уборку и вышел во двор за дровами. Вечерний воздух был холодным и чистым, но парень не мог им насладиться. Гнев внутри него не утихал, продолжая бурлить забытым на огне котлом. Страх и отчаяние выкипали, уходя паром, и оставался твёрдый колючий осадок. Решимость. Решимость изменить то, что тут именуют лечением.

Вернувшись в лавку с охапкой дров, он бросил их у очага. Его взгляд упал на инструменты Годфри, грязной кучей лежавшие на столе. Ланцеты, пилы для костей, щипцы. Со следами ржавчины и засохшей крови, въевшейся в металл и дерево. Не инструменты — орудия пыток, побывавшие на тысячах казней, которые здесь называли «лечением».

Он представил, как этими же щипцами вырывали зубы, этими пилами отпиливали конечности, этими ланцетами вскрывали вены. И ни разу за все годы их не прокипятили как следует. Они были не просто грязными — они были буквально пропитаны болью и смертью. И завтра Годфри снова возьмёт их в руки, чтобы нести свои «исцеления» очередному несчастному, занося в его раны новую заразу.

Но если их тщательно вычистить, отскоблить до блеска, заточить и прокипятить, они превратятся из орудий пыток в инструменты спасения. Тот же самый ланцет сможет аккуратно вскрыть гнойник, а не рвать живую плоть. Пила — провести точную ампутацию, а не кромсать ткани как дрова. В этом был страшный парадокс: самые ужасные вещи в умелых и чистых руках могли нести исцеление. Проблема была в том, что руки Годфри не были чистыми, и мыть он их не будет ни под каким предлогом.

Взгляд Алексея пробежался по полкам, заставленным мутными флаконами с неизвестным содержимым. В полутьме лавки они отбрасывали зловещие тени, напоминая сосуды с алхимическими ядами. Судя по связкам чьих-то протухших лапок и хвостов, торчащих из ящиков, даже зелье какой-нибудь Гингемы, сваренное по всем канонам колдовства, было бы менее вредным для употребления внутрь, чем эти «целебные» снадобья.

Он мысленно представил, что может плавать в этих склянках — вытяжки из гниющих тканей, настои на заплесневелых кореньях, экстракты ядовитых растений, которые Годфри в лучшем случае просто высушил, а в худшем — даже не потрудился промыть. Аптекарский ад, воплощённый в стекле и глине. И самое ужасное, что люди добровольно пили эту дрянь, веря, что она исцелит их.

Но ведь тут есть и травы. Из них можно изготавливать, хотя бы отвары и настои, которые действительно будут лечить. Проблема только в том, что пациенты идут к Годфри, а не к нему. И слушать будут мастера, а не ученика. Да какого там ученика, слугу!

—Я не просто выживу, — поклялся он себе снова, глядя на тёмный, закопчённый потолок. — Когда-нибудь у меня будет своя лавка. Лавка, где лечат.

Мысль о собственной лавке казалась безумием, но именно она заставила его выпрямить спину. Он больше не слуга, а разведчик в стане врага. Каждая трава на этих полках, каждый инструмент — это потенциальное оружие или ресурс для его будущей войны. Но одного знания названий и свойств растений из учебника фармакогнозии было мало. Нужно было понять, как это работает здесь и сейчас, в условиях тотальной антисанитарии и безграмотности.

Ведь не будешь же рассказывать невежественному крестьянину, от которого за версту несёт дымом, навозом и потом, о невидимых глазу микробах и сложных правилах гигиены. Не поймёт-с. Его мир ограничен своим наделом, религиозными догматами и суевериями, передававшимися из уст в уста от прадедов. Хорошо, если в рыло не даст, приняв твои слова за богохульство. Или просто потому, что они звучат неприятно для его уха.

Придётся играть по их правилам, чтобы выжить. Облекать знание в одежды невежества. Говорить не о бактериях, а о «невидимых духах гниения», которых можно изгнать только «промыванием и зельями». Не о стерильности, а о «чистоте, угодной богам». Это будет горькой пилюлей, которую придётся проглотить. Но иного пути нет. Чтобы однажды, завоевав доверие, сорвать эту маску и показать им истинное лицо науки — но только тогда, когда они будут готовы это увидеть. А до тех пор — терпение и разговор на языке, понятном клиенту.

Всё упиралось в невежество. Оно было его главным противником, куда более страшным, чем сам Годфри. Невежество отца, приведшего сына на казнь. Невежество Годфри, уверенного в своей правоте. Невежество всего этого мира, принимавшего боль за исцеление.

Уже смеркалось, когда в лавку ввалился в дымину пьяный мастер. Дверь с силой распахнулась, ударившись о стену. Годфри стоял на пороге, пошатываясь, его плащ был накинут на одно плечо, а в глазах стояла мутная, самодовольная хмельная заря. Он тяжело дышал, пропитывая воздух лавки винным перегаром.

— Агх, морозища-то какая — просипел он, срывая плащ и швыряя его в угол, где тот грузно шлёпнулся на пол. — Эй, ты, сонная тварь! Где ужин? Печь топлённая? Или опять, прости господи, валандался без дела, как пень березовый?

На дворе стояла середина лета.

Его голос был громким и раздражённым, резко контрастируя с вечерней тишиной, что царила в лавке минуту назад. Алексей, сидевший на своей соломе и разглядывавший в полумраке связки трав, резко вскочил, сердце заколотилось от привычного страха. Он замер, будто заяц перед удавом, всем телом ощущая исходящую от хозяина угрозу.

— Сейчас, всё будет, мастер, — тут же откликнулся он, стараясь, чтобы голос не дрожал от страха, унаследованного от Алекса. — Щи в котле, хлеб на столе. Дрова подбросил.

— Дрова щи — Годфри грузно опустился на лавку у стола, заставив её скрипнуть. Он уставился на Алексея мутным, тяжёлым взглядом, в котором плавала пьяная мысль. — А ты знаешь, щенок, сколько мне сегодня воздали благодарности? А? Целых три кружки пива поставили! За того калеку, что днём был! Лекарь, говорят, от бога!

Он громко рыгнул, и кислый запах перебродившего пива смешался с вонью лавки. Алексей стоял, сжимая кулаки за спиной, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его тошнило от этого хвастовства, от этого празднования над телом искалеченного ребёнка.

— Молчишь? — Годфри прищурился. — Злишься, да? На ученье, своё проклятое? Думаешь, я тебя зря по морде бил? Так я тебя, дурья башка, учу! Учу, как надо людей лечить! Не твоими там суксусами! Меня мастер так же учил, упокой Плутон его душу. И мастера моего. Теперь, вот, тебя, дурня, а ты ты неблагодарная скотина. Вот ты кто!

Он тяжело поднялся и, покачиваясь, направился к Алексею.

— Подходи, говорю! Иди сюда, тварь непутёвая! — его голос внезапно сорвался в крик.

Алексей, повинуясь инстинкту, сделал шаг вперёд. Он чувствовал, как по телу разливается леденящий холод, а в висках стучит кровь. Годфри встал прямо перед ним, в упор глядя сверху вниз.

— Запомни раз и навсегда — он ткнул грязным пальцем Алексею в грудь, — здесь я — бог и царь! А ты — говно под ногами! Всё, что ты знаешь — забыть! Всё, что думаешь — выбросить! Ты — мои руки! Мои глаза! И будешь делать так, как я скажу! Понял?

Его дыхание, густое и ядовитое, обжигало лицо Алексея. В мутных глазах Годфри не было ни капли сомнения — только пьяная, утробная уверенность в своей абсолютной власти.

— Понял? — Годфри рявкнул ещё громче.

— Понял, мастер, — тихо, без интонации, выдавил он, всё так же глядя в пустоту где-то за спиной Годфри.

— То-то же — Годфри удовлетворённо хмыкнул, пьяная гримаса самодовольства расползлась по его лицу. — Вижу, дошло-таки до твоей дурной головы.

Он тяжко развернулся, качнувшись всем телом, и, шаркая ногами, побрёл обратно к столу, оставляя за собой шлейф перегара и пота.

— А теперь подавай ужин, бездельник. И смотри, чтобы щи были горячие, прямо с огня, а не тёплое пойло, которым свиней кормят. Чтобы аж пар шёл.

Он плюхнулся на лавку, уставившись на котёл мутными глазами пьяницы. В его позе, в его тоне не было ни капли благодарности — лишь привычное, укоренившееся требование господина к нерадивому слуге.

Алексею оставалось лишь выставлять на стол всё требуемое для ужина мастера. Что он и сделал.