Эрл. Ветры Кимрады

— Что… — прохрипел он, пытаясь удержать взгляд на лице Дирека, но черты капитана на мгновение поплыли, исказились, словно отражение в потревоженной воде. — Что ты сделал? Ты отравил меня!

Дирек чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то холодное, расчётливое — совсем не то, что Эрл привык видеть в глазах старого товарища.

— Да брось, родной, — протянул он с насмешливой интонацией, в которой теперь слышалась откровенная издевка. — Как можно тебя отравить? За живого награда больше! Это всего лишь снотворное.

Эрл попытался встать, но ноги не послушались. Пол под ним качнулся, будто корабль уже шёл сквозь шторм.

— Ты… знал… — просипел Эрл, чувствуя, как слова становятся неповоротливыми, тяжёлыми, как камни.

— Конечно знал, — спокойно ответил Дирек, откинувшись на спинку стула, будто наслаждаясь спектаклем. — Сахиб велел ждать. Он знал, что ты по следу Айши пойдёшь. Знал, что ты не сможешь пройти мимо моего корабля. Слишком много твоих решений я позаимствовал. Ты ведь всегда гордился своими стабилизаторами, своими расчётами… Вот я и подумал: пусть работают на меня. И на Сахиба.

Эрл снова попытался подняться, схватился за край стола, но пальцы соскользнули.

— Ты… продал…

— Боялся, — просто сказал Дирек, и в голосе его не было ни капли стыда. — Когда они взяли меня тёпленьким в постели, я понял: пытки мне не вынести. Боль… она ломает быстрее, чем сталь. Так что я выбрал путь попроще. И знаешь, что забавно? Теперь я даже не чувствую себя предателем. Просто делаю то, что нужно, чтобы выжить.

Эрл боролся с дурманом, сжимал кулаки до хруста, пытался заставить тело слушаться, но зелье тянуло его вниз, в тёплую, вязкую тьму.

— Не так уж ты и крепок, — раздражённо заметил Дирек. — Крепкий, да. Но зелье сильнее.

Эрл, шатаясь, выбрался из каюты на палубу. Ветер ударил в лицо, холодный, отрезвляющий, но даже он не мог прогнать эту тягучую пелену. Эрл кружил по палубе, будто пьяный, спотыкался о канаты, хватался за леера, чтобы не упасть. Мир вокруг него дрожал, как воздух над раскалённым железом.

В какой-то момент сквозь туман он заметил Тимера — тот прятался за бочками и ящиками, сжавшись в маленький, напряжённый комок. Эрл рванулся к нему, рухнул рядом на доски палубы и, собрав последние силы, прошептал:

— Найди Лиру…

Тимер едва заметно кивнул, его глаза расширились от ужаса, но он не издал ни звука. Никто не заметил ни мальчика, ни последних слов Эрла.

Дирек появился на пороге каюты, посмотрел на эту сцену с усталым раздражением.

— Крепкий, ничего не скажешь. Но всё равно бесполезный сейчас.

Эрл лежал на палубе, и тьма, наконец, сомкнулась над ним, плотная и беззвучная.

Дворец Сахиба встречал Айшу не музыкой и не приветственными криками, а тяжёлой, выверенной тишиной. Каждый шаг эхом отдавался в огромном зале, и этот звук был похож на приговор. Её вели по мраморным плитам, холодным даже сквозь тонкую ткань туфель, а цепи, тяжёлые и грубые, звенели при каждом движении — этот звон казался громче любых слов.

Сахиб сидел на троне, прямой, неподвижный, будто высеченный из камня. Но глаза его выдавали всё: в них плясало торжество, которое он тщетно пытался спрятать за маской сдержанности. Рядом, на троне Айши, сидела Заина. Её лицо было абсолютно безэмоциональным — ни торжества, ни ненависти, ни радости. Словно она наблюдала не за падением соперницы, а за тем, как течёт вода в фонтане. Для неё это была не победа, а просто свершившийся факт: теперь это её место. И этого было достаточно.

Вдоль стен застыли стражники — ровные ряды, лица обращены к стенам, глаза завязаны плотной тканью. Никто не должен был видеть королеву такой: униженной, скованной, сломленной. Это был не позор для народа — это была тайна, предназначенная только для тех, кто теперь правил.

Когда Айшу подвели к подножию трона, Сахиб резко поднялся. Его движение было стремительным, почти нетерпеливым. Он шагнул вперёд, не сводя глаз с Айши, и в его взгляде читалось откровенное удовольствие — от её простого платья, от цепей, от того, как она старалась держаться прямо, хотя ноги едва держали её.

— Кто додумался заковать королеву в цепи?! — вдруг резко бросил Сахиб, и его голос ударил по залу, как хлыст.

Стражники замерли, один из них, видимо, ответственный за конвой, побледнел.

— Мы… мы думали, что так надёжнее, повелитель…

— Надёжнее?! — Сахиб сделал ещё шаг, теперь он стоял совсем близко к Айше, и она почувствовала запах его духов — тяжёлый, пряный, чужой. — А если Али увидит это? Мой сын, наследник, увидит свою мать в кандалах? Что он подумает о нас? О справедливости? О чести?

Цепи тут же сняли — быстро, неловко, будто стражники боялись даже прикоснуться к ним лишний раз. Металл звякнул, упав на пол, и этот звук прозвучал почти как освобождение, хотя Айша знала: настоящая клетка только ждала своего часа.

Сахиб наклонился чуть вперёд, так, чтобы слышала только она.

— Знаешь, мне больше нравится, когда ты в цепях, — прошептал он, и в этом шёпоте не было ни капли нежности, только холодное, хищное удовольствие. — Я бы приковал тебя навечно в самой мрачной и далёкой камере. Настолько далёкой и глубокой, что даже солнечный свет не смог бы проникнуть к тебе. Но изза Али я не сделаю этого. Да и народ изредка должен видеть свою королеву. Чтобы не забывали, кто правит.

Айша подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было мольбы, но была усталость — тяжёлая, выжженная дотла.

— С этого дня всё изменится, — уже громче произнёс Сахиб, выпрямляясь и оглядывая зал, словно обращался не только к ней, но и к невидимым свидетелям. — Ты будешь под надёжной охраной. Тройное кольцо стражи будет окружать тебя всегда. Тебе будет позволено находиться только в определённых комнатах. Твой день будет расписан поминутно. И я буду знать, где ты и чем занимаешься — каждую минуту. Но для Али всё должно остаться как прежде. Счастливый отец, счастливая мать, счастливый ребёнок.

Айша медленно кивнула. Она не спорила, не просила, не пыталась торговаться. Она смиренно принимала свою участь, потому что в глубине души верила: она заслужила это. За то, что сомневалась. За то, что тянула время. За то, что позволила себе думать о другом пути, вместо того чтобы действовать сразу.

— Я согласна, — тихо сказала она, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо, несмотря на всю эту тяжесть. — Только прошу тебя… не преследуй Эрла. Не причиняй ему вреда.

Сахиб замер, будто эти слова задели в нём какуюто струну, которую он не хотел задевать.

— Эрл… — протянул он, и на мгновение в его лице проступила настоящая, неприкрытая злость. — Этот воздушный пират, этот оборванец… Ты просишь за него?

— Да, — так же тихо, но твёрдо повторила Айша. — Если ты хочешь, чтобы я играла эту роль, чтобы улыбалась Али, чтобы делала вид, что всё хорошо… тогда оставь Эрла в покое.

Сахиб помолчал, потом медленно кивнул, но в его глазах уже не было прежнего торжества — только холодная сталь.

— Хорошо. Я оставлю его в покое… если он не будет предпринимать попыток освободить тебя. Но запомни, Айша: это не милость. Это условие. И если он сделает хоть один неверный шаг — я не просто убью его. Я сделаю это так, чтобы ты видела. Чтобы ты чувствовала каждую секунду его боли. И наоборот. Вы будете умирать долго, мучительно, на глазах друг у друга. И это будет не просто смерть — это будет урок для всех, кто посмеет сомневаться в моей власти.

Айша побледнела, но не опустила глаз.

— Я понимаю.

— Отлично. Тогда вот ещё одно условие. Чтобы Эрл не сделал ничего опрометчивого, ты напишешь ему письмо.

— Письмо? — Айша нахмурилась, не понимая.

— Да. Ты напишешь, что смеёшься над его чувствами. Что тебе было просто скучно, хотелось развлечься, а он, простачок, поверил. Кто он такой? Оборванец! Вор и разбойник! Ты скажешь, что никогда его не любила. И сделаешь это так убедительно, чтобы он поверил. Потому что если он не поверит… если он всё равно попытается прийти за тобой… тогда ты увидишь, как сбываются мои обещания.

Айша почувствовала, как внутри всё сжимается, будто её сердце сковали той же цепью, что только что сняли с её рук. Но она знала: у неё нет выбора.

— Я напишу, — прошептала она, и эти слова обожгли её губы, как яд.

— Умница, — Сахиб чуть улыбнулся, но улыбка эта была не доброй, а хищной, торжествующей. — Тогда за дело. У тебя есть час. И помни: если письмо не убедит даже меня… я сочту, что ты не стараешься. А я не люблю, когда мне приходится повторять дважды.

Заина, всё это время сидевшая неподвижно, наконец чуть наклонила голову, будто оценивая происходящее. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Айши — холодный, равнодушный, но в нём мелькнуло чтото похожее на удовлетворение.

Айшу повели прочь из зала, мимо стражников с завязанными глазами, мимо мраморных колонн, мимо всего, что когдато было её домом. Теперь это был чужой дворец, и каждый его камень смотрел на неё с осуждением.

А в тишине, которая осталась после её ухода, Сахиб снова опустился на трон и глубоко вздохнул, будто только сейчас позволил себе выдохнуть.

— Наконецто, — тихо произнёс он, почти про себя.

И в этот момент Заина впервые за весь вечер едва заметно улыбнулась.

Маленькую комнату, куда привели Айшу, трудно было назвать покоями — скорее это была изящно отделанная клетка. Высокие окна, сквозь которые лился бледный вечерний свет, были забраны тонкими, но прочными решётками. На низком столике лежали лист плотной бумаги, перо и чернильница с густыми, почти чёрными чернилами. Рядом, у двери, застыли двое стражников — не для того, чтобы охранять, а чтобы следить.

Айша села на жёсткий стул, сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Она чувствовала на себе взгляды стражников, чувствовала невидимое присутствие Сахиба гдето за стенами, будто он уже читал каждое её невысказанное слово.

Перо царапнуло бумагу, и этот звук отозвался в груди острой болью. Айша начала писать. Слова ложились на лист тяжело, будто каждое приходилось выдирать из себя по капле.

«Эрл, если ты читаешь это — значит, всё сложилось именно так, как и должно было. Прости, что заставила тебя поверить в то, чего никогда не было. Мне было скучно в этих бесконечных дворцовых залах, среди лиц, которые улыбаются, но никогда не смотрят по-настоящему. Ты был… развлечением. Яркой вспышкой в серой рутине. Ты казался таким свободным, таким живым, и я хотела хоть на миг почувствовать то же самое.

Но теперь я вижу, каким наивным всё это было. Ты — воздушный пират, оборванец, вор и разбойник. У тебя нет ни дома, ни чести, ни будущего. А у меня есть долг. Есть сын. Есть трон, который я должна защищать, даже если он больше не принадлежит мне по праву, а лишь по воле судьбы.

Не ищи меня. Не пытайся спасти. Это не нужно. Я не хочу быть спасённой. Всё, что между нами было, — просто игра, в которую я играла, пока мне не надоело. Ты поверил в неё всерьёз, и мне жаль, что это причинило тебе боль. Но так даже лучше: теперь ты сможешь забыть.

Прощай. Пусть небо будет к тебе добрее, чем была я».

Слеза упала на бумагу, расплывшись тёмным пятном, похожим на кляксу судьбы. Айша вздрогнула и поспешно промокнула лист краем рукава, но пятно осталось — как напоминание о том, что она не может стереть ни слов, ни боли.

Она писала и чувствовала, как с каждым словом отмирает какаято часть её самой. Не та часть, что любила Эрла, — та жила глубоко, спрятанная, как тайный огонь, который не погасить ни цепями, ни приказами. А та, что хотела быть честной, хотела говорить правду. Эту часть она сейчас предавала, старательно вырисовывая буквы, которые должны были выглядеть убедительно.

Когда письмо было закончено, Айша ещё долго сидела, глядя на ровные строчки, будто надеясь, что они вдруг изменятся сами собой, станут другими, настоящими. Но чернила не умели лгать — они только фиксировали ложь, которую она вынуждена была создать.

Стражник у двери кашлянул, давая понять, что пора. Айша молча протянула лист. Тот взял его осторожно, почти благоговейно, словно это был не клочок бумаги, а ключ к чемуто важному, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Через несколько минут дверь снова открылась, и в комнату вошёл Сахиб. В руках он держал письмо, уже сложенное и скреплённое его личной печатью. Он пробежал глазами по строчкам, чуть наклонив голову, будто сверяя написанное с чемто, что знал о ней. Потом поднял взгляд на Айшу.

— Хорошо, — произнёс он коротко, но в этом слове слышалось удовлетворение, почти удовольствие. — Ты умеешь подбирать слова. И главное — ты не пыталась спрятать в них никакой надежды. Никаких намёков. Никаких тайных знаков. Я бы заметил.

Айша не ответила. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не выдать ни одной эмоции, хотя внутри всё кричало.

— Ты понимаешь, что это значит? — продолжил Сахиб, делая шаг ближе, но не угрожающе, а скорее с холодным любопытством. — Теперь он не придёт. Даже если захочет. Эти слова… они сильнее цепей. Они удержат его лучше любой тюрьмы.

Айша сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, настоящей, и она цеплялась за неё, чтобы не заплакать снова.

— Да, — прошептала она, и это единственное слово стоило ей больше, чем все остальные, вместе взятые.

Сахиб ещё раз взглянул на письмо, потом убрал его в карман.

— Отныне ты будешь жить так, как я сказал. Тройное кольцо охраны. Расписанный день. И никаких попыток нарушить правила. Помни: это письмо — твоя страховка. Пока он верит в него, он жив. Но стоит ему сделать хоть шаг в сторону дворца… и страховка сгорает.

Он повернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой — не как знак доверия, а как напоминание: за ней всегда будут наблюдать.

Когда шаги Сахиба затихли в коридоре, Айша наконец позволила себе уронить голову на скрещённые руки и заплакать. Но плакала она не о себе. Она плакала о том, как далеко теперь Эрл будет от неё — не изза стен и стражи, а изза этих слов, которые она сама написала, чтобы спасти его.

Тимер выскользнул с корабля Дирека, пока команда суетилась у швартовых, а матросы выкрикивали отрывистые команды. Он был ростом не выше метра — карлик, и именно это делало его почти невидимым в суматохе порта. Никто не замечал, как он проскальзывал между ящиками, прижимался к стенам, нырял в узкие щели между досками. Для всех он был просто тенью, шумом ветра, чем-то, на что не стоит тратить взгляд.

Когда корабль наконец дрогнул и начал подниматься, тяжёлые стабилизаторы загудели, воздух задрожал от силы гравитационных потоков, Тимер уже стоял на причале, сжав кулаки и глядя, как судно медленно отрывается от воды. На его борту был Эрл — бессознательный, пленный, ценный груз, который нужно было срочно доставить по назначению.

Тимер остался один посреди пустеющего порта. Он ходил туда-сюда, будто пытался вытоптать на досках ответ, и снова и снова повторял про себя последние слова Эрла: «Найди Лиру».

— Найди Лиру… — пробормотал он, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на исчезающий в сумерках силуэт корабля. Голос его прозвучал неожиданно громко в опустевшей тишине доков, и Тимер тут же поморщился от собственной беспомощности. — Да кто она такая вообще? Где её искать? Это как пытаться разглядеть звезду днём.

И в этот момент из темноты, от груды старых бочек, вышел высокий, крепкий человек, похожий на дикаря: плечи широкие, руки как стволы молодых деревьев, взгляд тяжёлый и спокойный. Брус.

— Брус! Наконец-то! — рявкнул Тимер, не скрывая раздражения. — А я-то думал, где тебя носит, бестолковый здоровяк, когда ты нужен! Тут мир рушится, а ты где-то шляешься!

Брус чуть виновато почесал затылок и пожал плечами.

— Да я… ну, я весь день пытался охмурить очередную девушку.

Тимер передразнил его, нарочно растягивая слова и придавая им пафосный оттенок:

— Очередную девушку…

— А что такого? — Брус хмыкнул, будто защищался самым простым и понятным аргументом. — Не виноват я, что у кое-кого их нет совсем. Хотя если бы у меня было столько денег сколько у тебя, девушки всего Западного края выстроились бы ко мне в очередь.

Тимер на мгновение замер, потом опустил плечи и ответил чуть тише, без прежнего напора:

— Ну, извините. Мне не повезло родиться таким здоровенным и красивым. И даже деньги тут ни при чём.

— Любовь можно купить, — буркнул Брус, словно это была неоспоримая истина, проверенная годами.

— Не для меня, — резко ответил Тимер. — Купленные чувства пресны, как пища без соли. Мне не нужны те, кто улыбается, потому что им заплатили. Мне нужны те, кто смотрит прямо, даже если это больно.

Брус покосился на него, будто впервые увидел не капризного мальчишку, а кого-то, о ком стоит задуматься.

— Ладно, ладно… А теперь расскажи, что случилось такого страшного? Я оставил коротышку совсем ненадолго, а ты уже успел влипнуть в какую-то дрянную историю.

— Она не дрянная, — Тимер снова вспыхнул, голос его стал твёрже. — Тут один парень, Эрл, искал свою девушку. Он хотел всё сделать дерзко, по-своему. Хотел украсть «Морскую искру». Вон она.

Он махнул рукой в сторону парусника у причала — элегантного, с тонкими мачтами и парусами, похожими на крылья хищной птицы. Корабль важного господина, предмет гордости и статуса.

— И мне так понравилась эта идея, — продолжил Тимер чуть тише, будто признавался в чём-то личном. — Эта бунтарская, дерзкая выходка. Она бы точно разозлила отца. У него всё должно быть идеально, правильно, красиво. Дома, улицы, люди… А я, Тимер, выбиваюсь из этой идеальной картины. Я — убогий и страшный. Меня всегда стыдились. Прятали, как прячут сломанную, испорченную вещь в шкаф. «Тимер, уйди», «Тимер, спрячься», «Тимер, тише, чтобы тебя не заметили». А чем я виноват, что я не такой, как все? Не такой высокий, не такой красивый, не такой… идеальный.

Он замолчал, будто выдохнул всю горечь разом, и посмотрел на Бруса прямо, без привычной бравады.

— Я знаю, что не найду Лиру. Шансов на это никаких. Но я могу сделать другое. Могу украсть «Морскую искру», как хотел Эрл. Могу устроить бунт на корабле отца. Пусть все узнают. Пусть весь город проснётся и поймёт: я не сломанная вещь, которую прячут в шкафу. Я тот, кто может устроить взрыв. Тот, кто перетормошит этот сонный город. И украсть надо так, чтобы все об этом знали.

Брус побледнел, потом нахмурился, будто пытался совместить в голове два несовместимых мира: спокойную жизнь и этот безумный план.

— Ты сын правителя, лорда Райвино. Тебе за такую выходку ничего не будет. А вот с меня, бестолкового Бруса, три шкуры сдерут.

— Я заступлюсь за тебя, — уверенно сказал Тимер. — А если совсем плохо станет — сбежишь. Я тебе щедро вознагражу.

— Щедро — это сколько? — Брус прищурился, будто уже прикидывал, на что потратить эти деньги.

— Сколько скажешь.

— Тогда пусть будет очень щедро. Я найду более подходящее применение деньгам. Потрачу всё на девушек и развлечения.

— Потратишь всё на девушек… — Тимер фыркнул, но в этом фырканье не было злости, скорее усталое понимание. — Ну конечно. Смотри, деньги как воробушки: как прилетели, так и улетят.

— Пусть я умру в нищете, зато проживу красочную жизнь. И в смертный час мне будет что вспомнить.

Тимер чуть улыбнулся, впервые за вечер искренне.

— Ладно. Тогда скажи: умеешь ли ты обращаться с летающими кораблями?

Брус помялся, потом кивнул.

— Было дело. Отец учил когда-то. Давно, правда. Но навыки, думаю, никуда не делись. Руки помнят.

Тимер вздохнул, и в этом вздохе была старая, затаённая обида.

— А мой отец меня этому не учил. Вообще ничему не учил. Зачем? Ведь есть слуги. Они всё сделают.

— Так что ты решил? — спросил Брус, уже не как защитник, а как соучастник, которому придётся принять решение.

— Украдём «Морскую искру». Полетим куда угодно, только подальше от Саадата. Хоть в мой родной город - Ансару. Отец обещал отдать его мне в управление, когда я подрасту. Засранец знал, что это никогда не случится. Подводные камни в этом обещании — чистое издевательство. Я никогда не вырасту до нормального роста. Никогда не стану таким, как все.

Брус застонал, будто предчувствуя беду.

— Только не туда. Пожалуйста.

— Почему? — удивился Тимер.

— Там… там одна женщина живёт. Здоровенная такая. Я когда-то пообещал на ней жениться. Хмельной я был, дурной. Потом сбежал. И теперь я бы очень не хотел с ней встретиться вновь. У неё кулаки по два пуда каждый.

Тимер не выдержал и рассмеялся — впервые за вечер смех его был не язвительным, а почти настоящим.

— Ладно-ладно, придумаю что-нибудь. Чтобы вы не встретились.

Потом он вдруг посерьёзнел и тихо добавил:

— Знаешь, за самой неказистой и страшной внешностью иногда скрывается самое доброе сердце. Может, она и правда хорошая. Просто… её настоящую никто не видит. Как и меня.

Брус посмотрел на него долго, внимательно, будто заново оценивая.

— Ты странный, парень. То злишься, то философствуешь.

— Зато честный, — буркнул Тимер и снова развернулся к «Морской искре», будто корабль уже ждал их. — Ну, идём? Время идёт. Эрл не может ждать, да и мой бунт не начнётся сам по себе.

Брус вздохнул, но шагнул следом, прикрывая Тимера своей массивной фигурой.

— Ладно. Только помни: если всё пойдёт прахом, я буду винить во всём тебя.

— Естественно, — усмехнулся Тимер. — На то я и сын лорда. Мне положено быть виноватым.

Эрл очнулся в глухой комнате с белыми стенами — без окон, без дверей, без намёка на выход. Единственный проход был высоко в потолке, закрытый массивной решёткой из тёмного металла, будто выкованной из самой ночи. Сквозь прутья в камеру проникал узкий сноп света — ровный, холодный, равнодушный.

Никакой мебели. Ни кровати, ни стола, ни стула. Лишь сноп сена в нише у стены — жалкая попытка изобразить заботу. Эрл поднялся, пошатываясь, провёл ладонью по стене. Камень был гладким, без единой трещины, без намёка на шов. Он постучал — звук вышел глухим, будто стена поглощала даже эхо.

Какое-то время он просто стоял, пытаясь уложить в голове, что произошло. Потом начал ходить — медленно, размеренно, будто проверяя границы своей новой реальности. Шаг, ещё шаг, поворот. Десять шагов в одну сторону, десять — в другую. Комната была небольшой, но замкнутой настолько, что казалась бесконечной.

А потом его терпение лопнуло. Он ускорил шаг, потом побежал, метался по камере, как дикий зверь, которого загнали в ловушку. Рычал, кричал, швырял в решётку всё, что мог — а швырять было нечего. Он проклинал Дирека, выкрикивал его имя так, будто хотел прожечь им камень. Но в ответ была только тишина, густая и плотная, как вата.

Он осматривал стены снова и снова, выискивая хоть намёк на слабину: трещину, выступ, скрытый механизм. Но всё было сделано добротно, с холодной, расчётливой тщательностью. Ни единого предмета, который можно было бы использовать для побега. Даже сено в нише было перевязано тонкой верёвкой, слишком слабой, чтобы выдержать вес человека.

Дни сливались в один сплошной, тягучий кошмар. Эрл сбился со счёта, сколько времени он здесь провёл. Он уже не кричал — только смотрел вверх, на решётку, будто надеялся, что она вдруг сама по себе распахнётся.

И однажды она действительно сдвинулась. Не распахнулась, нет — просто чуть приподнялась, и в проёме показалась фигура. Дирек. Он стоял наверху, за пределами досягаемости, спокойный, собранный, будто пришёл не к пленнику, а на обычную деловую встречу.

— Ну что, очухался? — голос его прозвучал сверху, сухой и ровный, без капли сочувствия.

Эрл рванулся к центру камеры, запрокинул голову, и в его взгляде не было ничего, кроме чистой, раскалённой ярости.

— Ты предал меня! — прорычал он, и голос его сорвался от напряжения. — Ты продал меня, как мешок зерна!

Дирек чуть наклонил голову, будто рассматривал редкую, но не слишком ценную диковинку.

— Глупенький. Наивный. В этом мире нельзя никому доверять. Даже себе.

— Я вырву твоё сердце голыми руками, если когда-нибудь выберусь отсюда! — прохрипел Эрл, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Дирек не вздрогнул. Он даже не моргнул.

— Не сомневаюсь. Ты именно такой. И я тебя боюсь. Но знаешь, в чём утешение? Такой возможности у тебя никогда не будет. Десяток инженеров трудились над этой камерой. Ты ведь любишь видеть устройство вещей насквозь, Эрл. Ты уже убедился: стены толстые, крепкие, без единого слабого места. Даже ты со всеми своими талантами не сможешь их разрушить.

Эрл стиснул зубы, пытаясь удержать в себе крик бессилия.

— Сахиб передаёт тебе привет, — продолжил Дирек, и в его голосе проскользнула едва заметная нотка сожаления. — Он желает тебе поскорее умереть в этой камере. А потом придёт посмотреть на твои белые кости. Но я… я не желаю тебе зла. Напротив, я действую во благо тебя. Ты сам во всём виноват. Не надо было лезть, куда не следует. Против настоящей власти ты бессилен, несмотря на все свои таланты. Что ты мог сделать? Разбиться, погибнуть? Ради чего? Ради той, которая тебя не любила? Которая просто попользовалась тобой?