Сага о Вечных

Снова поднялась волна. Затих барабан – стоящий за ним Ойвинд ухватился за мачту и сочно выругался. Взвыли привязанные к борту рабы, пряча головы между локтями. Вцепились сбитыми, ободранными пальцами в гладко отполированное дерево. Ульв крепче сжал зубы, удобнее ухватился за весло, упираясь ногами в днище, и потянул на себя, позволяя кораблю рывком войти на волну. Их движение и без звука барабана было синхронно – все знали, когда стоит грести, а когда замирать, ожидая резкого спуска.

И когда море под ними прекратило казаться таким беспроглядно черным, когда драккар соскользнул с последнего гребня, а впереди они не увидели новой великой волны, Ульв торопливо поднялся за подскочившим к его рабу Лифендуром, вытягивающим кинжал.

– Довольно! Ньерд[7] не примет этой жертвы, а раб тебе не принадлежит. – Пытаясь перекричать беснующую стихию, ульфхеднар перехватил занесенную над поверженным и связанным воином руку, вспышка молнии озарила его спокойное уверенное лицо. И лицо Лифендура. Обезображенное безумием: зрачки его были расширены, на бледно-синих щеках медленно проступали алые пятна гнева. Оскалившись, тот обнажил неровные зубы и дернул рукой, перехватывая сакс в другую. Ульв был быстрее. Едва уловимое движение, блеск стали в новой вспышке. И когда небеса с грохотом попытались обрушить на них весь гнев богов, викинги на веслах замерли, двадцать девять голов повернулось в сторону спорящих: у подрагивающего от напряжения кадыка Лифендура уверенная рука держала острие боевого топора.

– Я. Сказал. Довольно. – Каждое слово – удар молота. Громко. Четко. Выбивая искры.

Драккар подняла волна, и Ульв сделал шаг назад, плавно уводя руку, чтобы уже через мгновение отскочить подальше, изумленно хохотнув: Лифендур, сын Хакона, взмахнул саксом. Почти у самого носа – резко, уверенно и зло. Шумно дыша, словно разъяренный бык, он сделал пару шагов за Ульвом, сосредоточенно поигрывающим топором в руке.

– Ты был бы хорошим жертвоприношением, если бы хоть чего-то стоил… Если бы мать твоя, потаскуха, не легла под грязного бродягу, вымаливающего кров. Ульв безымянный. Ульв бескровный. Мелкий выродок, решивший, что он может кому-то отдавать приказы, судить о воле богов!

Он пытался спровоцировать, воззвать к эмоциям и заставить позабыть о разуме. От этого славного мужа Ульв ожидал подобного.

Еще на берегах Новой Земли, когда каждый складывал добычу в свой сундук и надежнее связывал рабов, тот поглядывал на золото и серебро Ульва. Что, казалось бы, может быть проще? Лифендур перебрался в их селение из соседнего совсем недавно, он завел жену, принялся строить дом и теперь нуждался в рабах и золоте больше других. Не знающий молчаливого рыжеволосого Ульва, наведывающегося в Сваррвик из лесов, он наверняка счел его ничтожным противником: среди широкоплечих мускулистых викингов тот выделялся. На брюхе, спине и руках не виднелись бугрящиеся раздутые мышцы, среди кажущихся горами викингов он напоминал тонкий молодой ясень: высокий, подтянутый, жилистый, от него не разило несгибаемой мощью воинов-берсерков. От него не веяло очевидной угрозой.

Глядя на то, как осторожно обходят Ульва остальные викинги, Лифендур глумливо щерился – наверняка безродного мальчишку боялись зашибить. Чужак. Он не был обязан платить скатт, он не присягал на верность местному ярлу. Кто удивится, что подобного смыло пенной волной с драккара? Кто оплачет его или потребует кровной мести? Живущая среди трав и деревьев странная дикарка-мать, бредящая тем, что к ним спускаются боги?

– Ты забываешься, Лифендур! – Окрик хевдинга[8] не заставил того отступить. На короткий миг взгляд безумца скользнул по сундуку Ульва, заставляя хозяина вызывающе широко осклабиться, перехватывая удобнее рукоять топора и хищно пригибаясь. В беспроглядном мраке короткой вспышкой мигнула обережная руна Альгиз, прячущаяся за воротом кожаной куртки на груди тонкокостного викинга.

Лифендур этого уже не видел, он дернулся вперед.

Слепец, дурак, околдованный блеском чужого золота.

На глазах у стольких свидетелей он попытался избавиться от того, кого посчитал легкой добычей. Ульв рассмеялся, заражаясь безумием, ощущая, как нетерпеливо разгоняется кровь, греет жилы и облизывает кости. Он ушел от прямого удара в голову, поворачиваясь на пятках, перенес вес с правой ноги на левую. И, вложив в этот поворот всю силу, плашмя ударил по уху Лифендура лезвием топора, оставляя алый след на озадаченно вытягивающейся пышнобородой морде. Наблюдая за тем, как уголки губ Ульва приподнимаются в скупой самодовольной улыбке, тот взревел, потянулся к мечу. Чтобы получить оглушающий удар кулаком в нос – под костяшками рыжеволосого юнца сочно хрустнуло, кожу разукрасили первые алые капли, его улыбка стала шире. Теперь она напоминала многообещающий оскал волка, крадущегося по следу подраненного вепря. Снова подныривая под рукой нападающего, Ульв оказался у Лифендура за спиной. В примирительном жесте приподнял вверх ладони, насмешливо шевеля сжатыми на рукояти топора пальцами правой руки.

– Я понял, отчего ты вез в свой дом одних рабынь. Ты б своим мечом ни одну козу не напугал, что говорить о чужеземных мужах?

На этот раз у золотых, полных наживы берегов Великобритании викингов ждали. И встречали с лучниками. Настоящее чудо, что у них хватило людей для того, чтобы сломить ряды противников и вогнать их в животный ужас, вынуждающий спасаться бегством. А затем вернуть драккары в родные воды. Пять крупных теней скользили рядом, и Ульв был готов поклясться, что они доплывут до своих земель. Битва была короткой, но ожесточенной. Он чуял присутствие валькирий, слышал, как они спускались, как неслась по небу колесница Одина, предвкушающего новый пир в Вальхалле. И отдавался бою целиком. Не как сейчас, забавляясь, наблюдая за тем, как меняется на винный цвет лица Лифендура.

Ульв ненавидел вино – оно пахло чужаками, такой трофей застревал в глотке, викинг брезговал брать этот проклятый кислый напиток, несмотря на высокие цены и спрос среди своего народа.

И Ульв ненавидел глупцов, судящих по внешнему виду.

На этот раз Лифендур не успел напасть: блеснула сталь рассекающего воздух меча, и ульфхеднар отстраненно подумал, что сейчас ему следует припасть к палубе, пропустить оружие над собой – безумец явно желал отпустить рукоять и метнуть меч, точно копье, в сторону соперника.

Все решили боги. Драккар сильно тряхнуло, со своих мест повылетали сидящие на веслах мужчины, а нос корабля в форме широко оскаленной пасти дракона разнесло в щепу ринувшейся вверх мордой громадного, покрытого темно-зеленой чешуей чудовища. Взревели не ожидающие нападения викинги, заголосили рабыни, начали молиться на незнакомом языке их мужчины. И пока все свободные воины хватались за мечи, щиты и топоры, Ульв медленно опускал свой. Почти отрешенно вглядывался в ярко-желтые, блестящие, словно два драгоценных камня, змеиные глаза, в длинные, тонкие, вогнутые назад белоснежные клыки размером с его предплечье, пока чудовище поднималось выше и выше, закрывая плотные бугрящиеся облака своей головой.

Его рывок качнул драккар, заставил удариться ребрами о борт, вцепиться в ручку собственного сундука так, что заныл неправильно вывернутый сустав плеча и запястье.

– Опустите топоры!

Никто не успел ни опустить, ни ринуться в атаку – мощное длинное тело пронеслось над начинающим спуск с новой волны кораблем, клыки с хрустом пробили брюхо падающего в воду Лифендура, а его меч с тихим звоном вонзился в крышку сундука рядом с пальцами Ульва. Скользкое холодное тело во время движения задело гладким боком ухо и щеку, рыжеволосый воин нервно передернулся. Короткий вопль, полный первобытного ужаса и боли, резко стих, они не услышали всплеска воды под уходящим на глубину чудовищем, звук сожрал шум моря.

Отовсюду послышался ропот, нервные голоса взывали к богам, молили о прощении и просили защиты: «Открой нам дорогу Тор, защити от гнева морской пучины», «Йормунгард, не иначе, сам сын Локи, защити нас асы…», «Подари милость волн, Эгир, сбереги…»

А Ульв метнулся следом за исчезающим монстром, уперся сведенными от напряжения руками в борт, свешиваясь вниз, глядя в раскинувшуюся под драккаром черную глубину. Все стихало, прекращал выть ветер, грозовые тучи, ворча и переругиваясь, неохотно расступились, обнажая полную луну. Волны больше не били о борт, не норовили вскинуть к небесам остатки клыкастой морды деревянного дракона с крупной руной Райдо на широком языке. Боги слышали их. Боги их понимали и любили. Он знал об этом, всегда знал. Так отчего грудь сейчас распирало изумление? Откуда возникло это чувство потери, для чего Ульв искал цепким метающимся взглядом чудовище?

Подошедший хевдинг коротким хлопком опустил широкую ладонь на его костлявое плечо.

– Боги на твоей стороне, Ульв из Сваррвика[9], ты можешь забрать его сундук с добычей, никто не посягнет на твое право.

Поднимая взгляд на викингов, Ульв самодовольно и лукаво прищурился. Должно быть, его расслабленный вид позволил выдохнуть и другим – все больше мужчин усаживалось к веслам. Они нервно хохотали в бороды, откидывали за спины затейливые косы и проводили мозолистыми грубыми руками по лицам, словно стремясь стереть увиденное, отринуть мысли о мощном теле, мелькающем то с одной, то с другой стороны от драккара. Несколько длинных мгновений следом в воде тянулся багровый хвост кровавых разводов – Йормунгард дожирал свою добычу.

– Боги слышат нас! – Ульв взревел, и в голосе его дрожала природная мощь, губами его говорили великие предки. Он не просто верил – чувствовал. Викинг знал. Порыв ветра взметнул в разные стороны бронзовые волосы, окружил его огненным ореолом, обратил в новое чудовище, купающееся в лунном свете, возвышающееся над простым. Человеческим. Шумно втянув ноздрями соленый воздух, Ульв из Сваррвика с облегчением расхохотался:

– Мы плывем домой!

И его смех подхватили великие воины, орудующие веслами. Водную гладь затянуло легкое марево тумана, мысли о богах сонно ворочались в сознании, они больше не резали острием меча. К рассвету драккары должны были достигнуть родных берегов.

Ошибаться Ульву пришлось не впервые – Тор и Ньерд проявили свою благосклонность, успокоив бурное море, а затем, не позволяя воинам передохнуть, устроили полный штиль. Ни единого намека на ветер – парус обвис смятым хлопком, возмущенно зашелестел. И уставшим, но не рискующим поминать волю божеств мужчинам пришлось вновь сесть за весла. Снова послышались ритмичные звуки барабана, хриплые голоса, развлекаясь, затянули обережную песню. Они пели морю о защите семей, пели, отводя дурной взгляд от родного очага, облегчая свой путь. А затем переходили к сагам великих скальдов[10] – восхваляли Одина. Мужчины пели о неизбежном приходе Рагнарека, о том, как Хати и Сколль[11] проглотят солнце и луну, они пели о золотом зале Вальхаллы, своды которого держались на копьях, крыша состояла из щитов, а на лавках лежали кольчуги. И с каждой песней, с каждым хриплым смешком очередного дрянного певца грести становилось легче.

К полудню мужчины увидели маленькие пятна домов Сваррвика, удары по барабану ускорились, и вместо того, чтобы обругать торопливого викинга, все напряглись, захрипели, в одном ритме налегая на весла. Всплески воды слились в единую песню, в горле пересохло, но Ульв продолжал грести. Ощущая, как на загрубелой коже ладоней проступают новые мозоли, как снова начинают гореть, ныть натруженные мышцы. А жадный взгляд неотрывно цеплялся за берег.

Когда он увидел светлое пятно, по-паучьи резво спускающееся по скалам из их пещеры, он почти расхохотался. Довольно прищурился, разминая шею, сжал весло так, что дерево должно было вот-вот треснуть. Вигдис бежала вдоль берега. С каждым мгновением тонкий силуэт становился все различимее: вот он увидел развевающиеся во время бега пряди золотых волос, вот заметил, что платье на коленях и ниже потемнело от воды – она все же шлепнулась у скал… Когда нос драккара мягко коснулся причала, а мужчины начали подниматься, Ульв уже спрыгивал на деревянные доски помоста, почти бегом направляясь навстречу к ней.

В Хельхейм все золото и плененных рабов. Если он сейчас же ее не обнимет, его разорвет на части.

Маленькая и хрупкая, она пробежала такую дорогу… Разрумянившаяся, с горящими, влажными от невыплаканных слез, полными облегчения глазами. Ульву показалось, что вот-вот Вигдис разрыдается и он не сдержится, поползет к ней на брюхе, вымаливая прощение. Снова оступится, снова позволит себе гораздо больше, чем она готова ему дать.

Она замерла всего в шаге, не ринулась в объятия, не обвила руками шею, позволяя себя поднять. И Ульв покорно остановился, склоняя голову в наигранном поклоне – голодный взгляд продолжал впиваться в ее глаза. Жадно, никак не насытиться. А подруга все никак не решалась к нему подступиться – провонявшему потом после тяжелой работы на веслах и славной битвы на землях Великобритании. Перепачканному вражеской кровью – та до сих пор темно-коричневыми подсохшими пятнами разукрашивала его доспехи. Когда взгляд Вигдис метнулся за его спину и уперся в испещренный свежими бороздами щит, она побледнела.

– Так и не обнимешь? Думается, раз уж я не получил ласк от великих валькирий, придется украсть твои.

– Какой же ты… – Покраснев до кончиков аккуратных маленьких ушей, она ринулась в протянутые руки. Не думая больше ни мгновения, сжимая кожу его куртки на плечах так крепко, что он довольно расхохотался, сгребая ее, зарываясь носом в светлые волосы.

Вигдис всегда пахла козьим молоком, медом и вереском. Вигдис пахла как его дом. Его покой.

– От меня разит. – Выдыхая ей в шею, Ульв с мрачной удовлетворенностью наблюдал за тем, как на нежной коже россыпью появлялись мурашки, хрупкое тело в его руках напряглось, но выскользнуть Вигдис не попыталась.

– Разит. – Согласилась коротко и просто, тонкие пальцы скользнули выше – по хребту и на затылок, зарываясь в спутанные, слипшиеся от крови и соли косы. Его вынесло из собственной шкуры этим касанием, Ульв довольно заурчал, а она хрипло рассмеялась. Дыхание дочери Хролфра еще не восстановилось, грудь поднималась и опадала так часто, что в голову закрадывались похотливые, животные мысли. Как бы дышала она, сбивчиво шепча его имя? Под ним.

– Хролфр снова терзал тебя битвой с саксом и топором, пока меня не было рядом?

Фыркнув, Вигдис отстранилась, и Ульв с сожалением понял то, о чем она еще не успела сказать: терзал. Нежную кожу у скулы пересекала тонкая ровная царапина – шрама не останется, но сейчас это напоминание наверняка причиняло ей неудобства. Пытаясь спрятать от него щеку, подруга бесхитростно прикрыла ее рукой, по-птичьи склонила набок голову.

– Я ведь дочь великой воительницы и лучшего война Сваррвика, разве может быть иначе?

– Порою хранить горящим домашний очаг куда сложнее, чем махать мечом. У каждого свое призвание.

Вигдис смущенно зарделась. Он было потянулся к ее прижатым к лицу пальцам, мысленно Ульв поцеловал каждую содранную на скалах косточку, а затем перевернул ее руку и коснулся губами тыльной стороны запястья. Ощутил биение тонких паутинок-венок, почуял ее пульс, ее жизнь. Мысленно он позволил бы себе куда большее, если б не сжавшаяся на собственном плече рука и голос Хролфра над ухом.

Отец Вигдис напоминал не медведя – быка. Не было в нем неловкости косолапого, мнимой мягкости шерсти или вибрирующей силы. Нет, его мощь была иной – сметающей все на своем пути одним ударом. Живая стена мускулов. Именно такими представлялись Ульву Великаны – испещренные вздутыми венами, стремительные, слишком быстрые для своих размеров. Способные вогнать клин в землю одним ударом кулака.

– Чтобы хранить домашний очаг, нужно уметь держать оружие в руках. Как она справится по хозяйству, если рабы восстанут, когда мужа не будет дома? Что с ней станет, если в то время, как викинги Сваррвика отбудут на славную битву, до селения доберутся забывшие голоса богов, одичавшие стабкеры[12]?

Одна мысль об этом запирала дыхание, стрелой протыкала глотку. Ульв захлебнулся собственным ядом, рвано выдохнул, сильнее сжимая ладонь попытавшейся улизнуть подруги. Глаза Хролфра понимающе расширились, когда Ульв повернулся к нему. Воин кивнул:

– Вот и оно.

– Раз уж Вигдис требуется больше времени, чтобы учиться ремеслу воительницы, я привез вам подарок. – Голос все еще вибрировал от напряжения, но Ульв позволил себе шутливо поклониться, с сожалением отпуская руку дочери Хролфра, чтобы подойти к столбу, на который успели навязать веревки, тянущиеся от рук рабов. Те, оказавшись на безопасной суше, сыпали проклятиями на своем языке, старики глядели с горечью и обидой, женщины громко плакали.

– Не женщину. – Хролфр отказался слишком поспешно. И Вигдис, и Ульв широко осклабились, поворачивая головы в его сторону. Гнев великой Ингрид был знаком всему селению – мужу, посмевшему единожды привезти в дом рабыню, она прибила руку к столу узким кухонным ножом. Ни для кого не было секретом, что к бесправным рабыням мужчины могли отправиться ночами, когда супруги были без настроения или мужская натура желала чего-то нового. Так в семье воина Хролфра и завелось – мужчины-рабы приживались и безропотно выполняли женскую работу, а стоило заикнуться о женщине – Ингрид с нежной улыбкой тянулась к саксу.

– Помню-помню, женщина не для тебя. – Потянув за грубую, взъерошенную и окровавленную веревку, Ульв подтолкнул к ее отцу высокого жилистого мужчину с выбритой головой. Взгляд его при этом сделался серьезным, заискивающим. – Примешь дар?

Хролфр усмехнулся в темно-русую бороду, обошел круг, оценивая предложенного раба. Дернул того за веревку, заставляя наклониться, чтобы вглядеться в узкие, едва заметные точки-зрачки. Тот не был воином, не был строптивцем, он был обычным слабым человеком, боящимся за свою судьбу.

– Приму. – Викинг одобряюще кивнул, глаза его на мгновение переметнулись на замершего с приклеенной улыбкой к лицу Ульва. – Но для того, чтобы отдать тебе в жены мою дочь, этого будет мало…

Стоящая рядом Вигдис малодушно застонала, пряча начинающее пунцоветь лицо в ладонях. Ульв шутливо качнул бедром, пихая подругу, заставляя пошатнуться и взглянуть на него через щель в раздвинутых пальцах. Подмигнув ей, он положил руку на грудь, покорно опустил голову.

Юркий мелкий змей. Он умел быть впечатляюще обходительным.

– Ради руки вашей дочери я готов пригнать целое селение рабов. Вигдис стоит куда больше…

Степенно кивнув, Хролфр намотал веревку на кулак, развернулся и дернул мужчину за собой.

– Не задерживайся долго, Вигдис, а ты можешь не готовить свою повозку для поездки на Мидсаммер, отправишься с нами. Если Ловиз не против.

– В этом году мать не едет на великий праздник. Думаю, она будет рада, узнав, что я нашел себе таких славных соратников. – Ульв старался говорить со всей серьезностью, которая должна быть присуща при обсуждении подобных возвышенных тем. Но кусающая губы Вигдис видела, как собрались морщинки-лучики в уголках его прищуренных глаз, как он вздернул выше подбородок.

Ульв из Сваррвика ликовал. В последние годы, когда она вошла в полагающийся для празднования свадеб возраст, он стал куда напористее, увереннее. И это разрушало ее изнутри. Всаживало кинжал в грудину и с влажным хрустом проворачивало.

Вигдис с нажимом растерла рукой грудь, тайком ударила кулаком в область, где находилось глупое сердце. Будто это стерло бы боль, уничтожило болезнь. Ей казалось, что сам Локи нашептал Ульву глупые мечты и надежды – она не сумеет стать его женой, не родит детей, не познает счастья и удовольствия на супружеском ложе. Так отчего причинять ему боль?

Он все заметил. Нахмурился, подался вперед, забывая и о рабах, и о сундуках, которые выгружали его товарищи. Открыл было губы, чтобы снова укорить, попытаться обмануть, убедить в том, что невозможно… Видят боги, она бы строптиво зажала уши.

Ульв не успел. К пристани, распугивая редких кур, вразвалку подошли люди ярла и сам Бедвар. Тяжелый взгляд их правителя просветлел, когда скользнул по едва закрывающимся, полным золота сундукам – викинги резво смекнули, где на чужих землях больше всего припрятано наживы. Вернуться к лицу Ульва для него стало сложным испытанием.

– Пройдем со мной в большой дом, нам есть о чем поговорить.

– Как скажешь, ярл. – Очередной шутливый поклон.

Бедвар смолчал. Он всегда молчал, когда дело касалось вольностей Ульва.

– Я вернусь к тебе позже, моя прекрасная валькирия. – Сграбастав вяло сопротивляющуюся Вигдис в объятия, Ульв оставил на ее макушке поцелуй и направился следом за уходящим ярлом. Беспечно перепрыгнул через груду сетей, сваленных около козлов для просушки весел, по дороге умудрился обернуться, подмигнуть Вигдис, а затем украсть с деревянного шеста подвешенную вяленую сайду. Через пару ударов суетливого радующегося сердца он скрылся за сарайчиком, в котором жители хранили смолу для драккаров.

А она осталась стоять. Пытаясь унять смесь тревоги, досады и щемящего счастья. Наблюдая за тем, как гоняются с воплями друг за другом дети, а их матери сортируют рыбу, вскидывая головы, чтобы окрикнуть, подзывая, отвлекшихся от работы разбушевавшихся чад. Вигдис медленно выдохнула, прикладывая ладонь к макушке, которую до сих пор обжигала память о поцелуе Ульва.

Солнце играло на мелкой ряби волн, прибывали и отбывали рыбацкие лодки и небольшие драккары, грубо хохотали щипающие рабынь мужчины. Мир вокруг пропах водорослями, солью и рыбой. И он был прекрасен.

Глава 3. Нареченный названым братом

Всю дорогу до чертога ярл молчал. Мрачно жевал губы, бросая на него пристальный взгляд из-под широких седых бровей, и каждый раз Ульв встречал его внимание своим прямым, ироничным. Заинтригованно склонял голову набок, готовый внимать каждому сказанному слову. Бедвар так и не начал разговора. Коротким кивком распустил приближенных, сам распахнул двери, ведущие в медовый зал, сделал неспешный усталый шаг вперед, приглашая взмахом загрубелой, испещренной шрамами ладони к столу. И сел на лавку напротив тяжело опустившегося ульфхеднара.

На огромном вертеле шкворчал золотым боком жарящийся вепрь. Время от времени капающий с него жир заставлял низкое ленивое пламя брызгать искрами, взлетать повыше, опаляя грубую шкуру. И тогда две рабыни, сидящие у очага, прекращали перешептываться, поспешно вскакивали с мест и, морщась от натуги, поворачивали широкий железный прут.

Стоило Ульву шагнуть в зал, обе почти синхронно коротким скупым жестом начертили перед собой защитную руну Альгиз и низко опустили головы, бросая на него осторожные взгляды исподлобья. И он понимал их. Внутри разливалось, мягкими клубами разворачивалось ядовитое удовлетворение.

Они не боялись его, как других мужчин. Не опасались, что он грубо задерет платье и распластает по столу, получая одобрение от Бедвара. Не пугались жестокости, ударов или щипков. Они опасались самой его сути. Чуяли, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за тем, как ярл, не гнушаясь обслужить другого, неторопливо разливает по кубкам медовуху и сам кладет в глиняную тарелку перед воином кусок лося, оставшегося с утренней трапезы.

– Путь и славная битва, должно быть, изнурили тебя, Ульв из Сваррвика. Я распорядился, мои люди отправят твою рабыню и сундуки к дому, я не потребую часть добычи за то, что ты плыл на моем корабле. – Его голос звучал тягуче, по-привычному властно и раскатисто, да только взгляд был таким, что оголодавший за долгий путь Ульв неторопливо отодвинул от себя тарелку, наклонился к ярлу ближе, укладываясь узкой грудиной на стол. Ноздри викинга затрепетали, втягивая воздух, насквозь провонявший страхом.

Их глава, их оплот безопасности, тот, который по праву унаследовал власть, боялся. Нервно сморгнул, уводя в сторону взгляд и отрывая кусок мяса пальцами, слишком поспешно сунул в рот. Подрагивающая напряженная рука вцепилась в кубок, как в спасительный борт драккара в страшный шторм.

– Благодарю за твое гостеприимство и великодушие, ярл. Чем я должен отплатить? – Шумный выдох, взгляд Бедвара снова метнулся к Ульву, а затем куда-то за его спину. Туда, где у деревянной перегородки в спальные комнаты стояла наглаживающая круглый живот жена. Это был пятый ребенок. Тот, на судьбу которого возлагали большие надежды. О, Ульв был уверен, Бедвар денно и нощно взгромождал на алтарь достойные жертвы богам, возносил их в молитвах. Четыре ребенка. Четыре скорые смерти в холодные зимы… И каждый раз, каждый суровый год, стоя около супруги ярла, Ульв чуял тошнотворно сладкий запах из распахнувшихся врат Хельхейма. – Хочешь знать, даст ли чрево Алвы жизнь твоему наследнику? Даст.

Ульв не дождется ответа, он понял это сразу, как зрачки Бедвара сузились и их доверху затопила тревога. Липкая. Взгляни пристальнее – и утянет на дно, не позволит вдохнуть. За эти дни воин из Сваррвика слишком устал от пения валькирий и звона мечей. Хотелось вернуться домой, поскорее смыть с себя пот, соль и кровь. Вместо этого он должен был взращивать надежду в чужих сердцах.