«Око Гора. Хроники хранителя»

Глава

Глава 1. Ключ в жестянке из-под чая

Дождь барабанил по крыше ангара с монотонностью метронома. Анри Дюваль

сидел у окна и смотрел, как капли разбиваются о масляные лужи на лётном поле.

От некогда гордого «Фармана» остался только фюзеляж — крылья сняли ещё в

прошлом месяце. Как и его самого списали с неба в прошлом году: врачи

сказали «сердце», командование сказало «спасибо за службу», а жизнь сказала

«хватит».

Почту принесли под вечер. Среди счетов за ангар и рекламных листовок лежал

плотный конверт с гербовой печатью. Анри повертел его в руках. Адвокатская

контора «Бартье и сын», Лион. Обратный адрес ничего ему не говорил.

Внутри оказалось короткое письмо и ключ.

«Уважаемый господин Дюваль. Ваш дядя, Жак-Эмиль Моро, скончался...»

Анри нахмурился. Он никогда не слышал ни о каком дяде Жаке-Эмиле. Мать не

упоминала братьев, а отец... отец погиб на Марне в пятнадцатом, когда Анри

было семнадцать.

«...оставил Вам в наследство свой дом и всё имущество...»

Ключ был старый, латунный, с выгравированной на головке лилией — такие

делали ещё в прошлом веке. К письму прилагалась карта.

Анри разложил её на столе. Это была не дорожная карта и не военная.

Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила. Где-то в Северной Африке, судя по координатам. От портового города тонкая линия уходила вглубь континента, пересекала горный хребет и обрывалась жирным крестом с подписью: «Oculus Dei» — «Око Бога».

Он усмехнулся. Красивое название. Так обычно подписывают легенды.

Но внизу карты, в уголке, были строки, написанные мелким, явно дрожащим старческим почерком:

«Если ты читаешь это — я уже не вернулся. Не продавай дом. Там ответы, которые я искал тридцать лет. P.S. Ключ — от подвала. Не бойся того, что там найдёшь. Бойся того, что найдёт тебя».

Анри перевернул письмо. В конверте лежала ещё и пачка банкнот — приличная сумма, франков пятьдесят. И билет на пароход до Алжира. Отправление через три дня из Марселя.

Дождь усилился. Где-то вдалеке прогремел гром.

Бывший пилот посмотрел на карту, потом на ключ, потом на свой потрёпанный кожаный чемодан в углу. Ни жены, ни детей, ни работы, ни неба.

— Ну здравствуй, дядя Жак-Эмиль, — сказал он вслух.

И пошёл собирать вещи.

Глава 2. Соль и пепел

Марсель встретил Анри запахом рыбы, мазута и гниющих водорослей —

запахом, который, казалось, въелся в сам камень портовых стен. Он сошёл с

поезда ранним утром, когда солнце ещё только начинало плавить туман над

бухтой. В руке — чемодан, в кармане пальто — ключ с лилией, в нагрудном

кармане, у самого сердца — карта.

До отплытия оставалось два дня.

Он снял комнату в дешёвом пансионе на улице де ля Репюблик — узкая койка, жестяной рукомойник, окно, выходящее на глухую стену соседнего дома.

Хозяйка, мадам Трюффо, толстая женщина с усиками над губой, взяла плату

вперёд и предупредила, что по ночам из подвала иногда слышен странный шум.

Анри не ответил. После двух лет жизни на военных аэродромах, где ночами

выли ветра и скрипели растяжки палаток, странным шумом его было не напугать.

Оставшееся до посадки время он провёл, изучая карту.

Она была старая, это он понял сразу — бумага с характерным желтоватым

оттенком, какой бывает у документов, пролежавших полвека в сундуке. Но вот

чернила... Он поднёс карту к окну, поймал утренний свет. Линия, уходящая вглубь континента, была нанесена позже. Она шла от Алжира на юго-восток, пересекала Атласские горы и уходила в пустыню, к точке с названием «Oculus Dei». А вот вторая линия, едва заметная, бледно-коричневая, почти стёртая — она начиналась совсем в другом месте, где-то восточнее. И вела к той же точке.

Два маршрута. Или два человека, которые искали одно и то же.

Анри перевернул карту. На обороте, в самом углу, тем же старческим почерком

было приписано:

«Второй путь — ложный. Я понял это слишком поздно. Не доверяй

проводникам, которые слишком много улыбаются».

Он хмыкнул и спрятал карту в нагрудный карман.

---

«Ласточка» — так назывался пароход, на котором ему предстояло плыть. Старое корыто водоизмещением тонн в триста, с облупившейся белой краской и трубой, из которой даже сейчас, в порту, лениво сочился чёрный дым. Капитан, сухой как палка человек с выдубленным солнцем лицом, мельком глянул на билет и кивнул на трап.

— Каюта номер четыре. По правому борту. Не советую открывать иллюминатор во время качки.

— Спасибо, — сказал Анри.

— И ещё, — капитан задержал на нём взгляд. — Вы ведь бывший военный?

— Бывший пилот. А что?

— Ничего. Просто пассажиры на этом рейсе... разные. Держите деньги и документы при себе.

Анри кивнул и поднялся на борт.

Палуба была почти пуста. Ветер с моря трепал вымпелы на мачтах, где-то в

трюме перекатывался груз. Пахло солью и угольной гарью. Он нашёл свою каюту

— крошечную, с узкой койкой, привинченным к полу столом и мутным

иллюминатором размером с тарелку. Бросил чемодан в угол, сел на койку и

прислушался.

Сердце. Врачи сказали: «аритмия, никаких перегрузок». А что такое пилот без

перегрузок? Птица с одним крылом.

Он достал из кармана ключ. Латунь, старая гравировка. Ключ от подвала. Какого

подвала? Где? В доме, который он даже не видел. Дом в Лионе, адрес в письме.

Может, стоило сначала съездить туда? Но билет был до Алжира, и дата отправки

— завтра. Дядя Жак-Эмиль явно хотел, чтобы он плыл. И как можно скорее.

В дверь постучали.

Анри сунул ключ в карман, подошёл и открыл.

На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти, светлые волосы убраны под

тёмный платок, серые глаза, простое дорожное платье, которое, однако, сидело

на ней с той небрежной элегантностью, какая выдаёт человека, привыкшего к

хорошему покрою.

— Простите за беспокойство, — сказала она. Голос был низкий, с лёгкой

хрипотцой. — Вы не видели человека в коричневом пальто? Высокий, с

портфелем. Он заходил в каюту напротив.

— Не видел. Я только поднялся.

Она кивнула, но не ушла. Вместо этого окинула взглядом его каюту, задержалась на чемодане, на поношенном, но когда-то дорогом пальто, на лице, которое даже сейчас, в тридцать два, хранило следы былой мальчишеской открытости — хотя уже тронутое морщинами у глаз и складкой у губ, которая появляется, когда человек слишком часто молчит.

— Вы в Алжир? — спросила она.

— Да.

— По делу?

Анри помедлил.— По наследству.

— Вот как, — она чуть улыбнулась, но улыбка не затронула глаз. — Я тоже. Что

ж, попутчики — это почти родственники. По крайней мере, на ближайшие два

дня. Меня зовут Элен.

— Анри.

Она коротко кивнула и ушла в каюту напротив. Дверь закрылась. Анри

услышал, как щёлкнул замок.

Странная девушка, подумал он. И этот человек в коричневом пальто... Он

выглянул в коридор. Пусто. Только масляная лампа качается в такт волнам.

---

Ночью «Ласточка» вышла из порта.

Анри стоял на корме и смотрел, как огни Марселя тают в тумане. Солёный ветер

бил в лицо, заставляя щуриться. Где-то внизу, в машинном отделении, мерно

стучал двигатель — этот звук он помнил с войны. Только там стучали

авиационные моторы, а здесь — судовая паровая машина. Ритм тот же. Сердце

железа и пара.

Он думал о карте. О дяде, которого не знал. О «не доверяй проводникам, которые слишком много улыбаются». О том, что сказал капитан: «пассажиры разные». И об Элен, которая искала человека в коричневом пальто. Сзади послышались шаги. Он обернулся.

По палубе, прихрамывая, шёл пожилой араб в длинном бурнусе. В руке — чётки, которые он перебирал сухими, тёмными пальцами.

— Холодно для южного человека, — сказал он по-французски с едва заметным

акцентом.

— Я привык, — ответил Анри. — В небе всегда холодно.

Старик остановился рядом, тоже посмотрел на море.

— Вы летали? На войне?

— Да.

— Страшно?

Анри задумался. Ему редко задавали этот вопрос. Чаще спрашивали: «сколько

сбили?» или «правда ли, что немцы лучше летают?».

— Страшно не в небе, — сказал он наконец. — Страшно, когда возвращаться

некуда.

Старик кивнул, будто понял больше, чем было сказано. Помолчал. Потом вдруг

спросил:

— Вы ведь не в Алжир едете, верно? Алжир — только начало.

Анри повернулся к нему.

— Почему вы так решили?

— У вас глаза человека, который ищет. Алжир — город торговцев и

чиновников. Там нечего искать, кроме денег. А деньги не дают такого взгляда,

— старик улыбнулся, и Анри заметил, что улыбка у него широкая, белозубая.

Слишком широкая. — Будьте осторожны, господин пилот. За морем начинается

земля, где смотрят иначе. И не все, кого вы встретите, — те, кем кажутся.

Он повернулся и ушёл, постукивая чётками, прежде чем Анри успел спросить

его имя.

Ветер усилился. «Ласточка» легла на курс к Африке.

Анри постоял ещё немного, чувствуя, как в груди, в том самом месте, где врачи слушали его сбивчивое сердце, что-то оживает. Не надежда. Скорее — предчувствие. Смутное, как старая карта, но достаточно сильное, чтобы он знал: он плывёт не к наследству. Он плывёт к чему-то, что дядя Жак-Эмиль искал тридцать лет. И что нашло его самого.

Глава 3. Белый город, чёрные тени

Алжир возник из утренней дымки внезапно — сначала просто белое пятно на горизонте, потом россыпь кубиков-домов, карабкающихся по склону холма, потом портовые краны, мачты, купола мечетей и острые иглы католических соборов.

Анри стоял на палубе, вцепившись в поручень. После двух дней качки земля казалась чем-то нереальным. В горле першило от соли и угольной пыли. Глаза, уставшие от бесконечной синевы, жадно впитывали белизну города.

— Никогда не видели Алжира?

Рядом возникла Элен. Сегодня она была без платка, и ветер трепал её светлые

волосы, выбивая пряди из небрежного пучка. На плече висела небольшая

дорожная сумка. Та самая, с которой она поднималась на борт.

— Никогда, — признался Анри. — Я вообще дальше Марселя не бывал. Если не

считать войны, но там... другое.

— Война везде другое, — сказала она тихо. И, помолчав, добавила: — Я

родилась здесь. Вернее, не здесь — в Константине, восточнее. Но Алжир знаю.

Если вам нужен совет, где остановиться или где найти проводника, — спрашивайте.

Анри хотел ответить, но в этот момент пароход дал гудок — долгий, низкий, вибрирующий где-то в животе. «Ласточка» подходила к причалу.

— Почему вы ищете человека в коричневом пальто? — спросил он вдруг.

Элен посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом — так смотрят на карту, размышляя, можно ли по ней идти.

— Потому что он украл у меня то, что принадлежало моему отцу, — сказала она наконец. — И я хочу вернуть это обратно.

Она развернулась и пошла к трапу, не дожидаясь ответа.

---

Порт встретил Анри какофонией звуков и запахов. Грузчики в выцветших

рубахах таскали тюки с хлопком, лоточники орали на смеси французского и

арабского, предлагая финики, лепёшки, амулеты от сглаза и живых кур. Пахло

специями, горячим маслом, немытыми телами и морем — но морем другим, не

средиземноморским. Более солёным, что ли. Более древним.

Он сошёл по трапу, чувствуя, как под ногами качается невидимая палуба — тело

ещё помнило море. Чемодан оттягивал руку. Во внутреннем кармане лежали

карта, ключ и оставшиеся деньги — около сорока франков. Внешний карман он

предусмотрительно оставил пустым, памятуя слова капитана о «разных

пассажирах».

На причале его окликнули.

— Господин Дюваль!

Мужчина лет сорока пяти, одетый в европейский костюм, но с феской на голове— типичный чиновник колониальной администрации. Круглое лицо, аккуратные усики, в руке — планшетка с бумагами.

— Я — Мишель Бенар, поверенный вашего покойного дяди. Мэтр Бартье

телеграфировал из Лиона, что вы прибудете. Прошу прощения, что не встретил

прямо к трапу — задержали в портовой конторе, проклятая бюрократия...

Он говорил быстро, слегка задыхаясь, вытирая лоб платком. Анри отметил, что

платок был дорогой, с вышитыми инициалами — явно не из местных.

— Пойдёмте, пойдёмте. Я взял на себя смелость заказать вам номер в «Отель

д’Орьян» — это в верхнем городе, недалеко от дома вашего дяди. Идти пешком

минут двадцать, но я нанял экипаж. Сюда, сюда.

Он почти потащил Анри за собой, не переставая говорить. Бенар рассказывал о

погоде, о трудностях навигации, о ценах на хлопок, о том, как тяжело работать в

колониях — и в этом потоке слов было что-то неестественное, будто он боялся

паузы. Боялся вопроса, который Анри ещё не задал.

Экипаж ждал у выхода из порта. Старая коляска с потёртыми сиденьями и

кучером-арабом, который даже не обернулся, когда они сели.

— В «Отель д’Орьян», Мустафа, — бросил Бенар и тут же задёрнул шторку на

окне. — От пыли, — пояснил он, заметив взгляд Анри.

Они покатили вверх по узким улочкам. Анри всё же отодвинул шторку и смотрел, как мимо проплывает город — белые стены, увитые бугенвиллей, тёмные провалы дверей, женщины с закрытыми лицами, мальчишки, бегущие за экипажем с криками «месье, месье, дайте су!». Солнце, ещё не достигшее зенита, заливало всё резким, почти осязаемым светом. Светом, который не просто освещал — он проникал под кожу, в кости, выжигал тени.— Что именно произошло с моим дядей? — спросил Анри, не отрываясь от окна.

Бенар кашлянул.

— Понимаете... это деликатный вопрос. Мэтр Бартье велел мне передать вам документы лично в руки. Но не здесь. В отеле. За завтраком. Или, может быть, за ужином. Вы ведь проголодались с дороги?

— Я хочу увидеть дом.

— Дом? — Бенар нервно дёрнул усик. — Да, конечно. Конечно. Но сначала

отдохните. Дом... дом в порядке. Почти в порядке. Там... прислуга. Старый

садовник. Он присматривает.

Анри повернулся к поверенному и посмотрел на него в упор.

— Месье Бенар, мой дядя писал о подвале. О том, что ключ — от подвала. И

чтобы я не боялся того, что там найду. Что вы об этом знаете?

Бенар побледнел. Заметно побледнел — даже в полумраке экипажа это было

видно.

— Я... я ничего не знаю о подвале. Честное слово. Жак-Эмиль был...

эксцентричным человеком. Очень эксцентричным. Он редко выходил из дома

последние годы. Говорил, что работает над «великим открытием». Но что

именно — никому не рассказывал. Даже мне. А я, простите, был его ближайшим

помощником в деловых вопросах.

— И что же случилось? Как он умер?

Экипаж остановился. Бенар с явным облегчением толкнул дверцу.

— Приехали! «Отель д’Орьян». Лучший вид на бухту, уверяю вас. Оставьте

вещи, примите ванну, а вечером я зайду — и мы всё обсудим. Всё, что знаю.

Честное слово.

Он почти выпрыгнул из коляски, даже не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу.

Анри вышел следом, вдохнул горячий воздух и огляделся.

Отель был небольшим, но явно дорогим — с мозаичным полом в холле, с

пальмами в кадках, с медленно вращающимся потолочным вентилятором.

Портье, молодой араб с блестящими от помады волосами, улыбнулся слишком

широко и протянул ключ от номера.

— Номер семь, месье. Второй этаж. Окна во внутренний двор. Багаж доставят.

В номере пахло лавандой и старой мебелью. Широкая кровать под белым пологом, плетёное кресло, стол с графином воды. Анри поставил чемодан, подошёл к окну и выглянул во внутренний двор — колодец из белых стен, внизу крошечный фонтан, пальма, пятно тени.

Он закрыл глаза и прислушался. Сердце билось ровно. Почти ровно. В голове

крутились обрывки — «великое открытие», «не бойся», «не доверяй», «человек в

коричневом пальто». Слишком много загадок для одного дня.

Он открыл чемодан, достал карту и снова разложил на столе. «Oculus Dei». Око

Бога. Точка, к которой вели два пути — истинный и ложный. И где-то между

ними лежало то, что искал его дядя тридцать лет.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

Анри сунул карту под подушку и подошёл к двери.

— Кто там?

— Посыльный от месье Бенара. Он просил передать вам кое-что.

Анри открыл. В коридоре стоял мальчишка лет двенадцати, босой, в грязной

рубахе до колен. Протянул сложенный листок бумаги.

— Месье Бенар просил передать, что зайдёт не вечером, а завтра утром. У него

срочные дела.

Анри взял записку, дал мальчишке монету и закрыл дверь. Развернул бумагу.

Там было написано всего три слова:

«Не верьте Бенару».

Почерк был женский.

Глава 4. Чужие окна

Записка жгла пальцы.

Анри перечитал три слова трижды, потом поднёс бумагу к свету — водяных

знаков нет, обычная почтовая бумага, такие продают в любой портовой лавке.

Почерк женский, ровный, без наклона. Буквы чёткие, спокойные. Так пишет

человек, который не боится и не спешит.

Элен? Больше некому. Но откуда она знает Бенара? И почему решила

предупредить?

Он сунул записку в карман, подошёл к окну и отдёрнул штору. Солнце уже цеплялось за белые крыши верхнего города, длинные тени ползли по мостовой, воздух из раскалённого становился просто горячим. Где-то запел муэдзин — протяжно, гортанно, и этот звук, непривычный европейскому уху, наполнил комнату чем-то древним и тревожным.

Нужно было действовать. Ждать до завтра, когда Бенар соизволит явиться, Анри не собирался.

Он умылся ледяной водой из графина, переоделся в свежую рубашку, проверил, на месте ли ключ, и вышел из номера. Портье всё так же улыбался — слишком широко, слишком белозубо.

— Месье желает поужинать? Ресторан отеля открыт до полуночи, у нас

прекрасный кускус и...

— Где дом месье Моро? Жака-Эмиля Моро.

Улыбка портье дрогнула на долю секунды — Анри заметил, привычка пилота

подмечать детали не исчезла.

— Месье Моро? — переспросил портье. — Простите, я не знаю такого имени.

— Знаете. Вы дёрнули левым глазом, когда я его произнёс.

Портье перестал улыбаться. Посмотрел на Анри — уже по-другому, оценивающе, как смотрят на противника перед схваткой.

— Улица Жасминов, семнадцать, — сказал он тихо. — Верхний город, за

собором. Но я бы не советовал...

— Спасибо.

Анри вышел, не дослушав. За спиной звякнул колокольчик двери.

Улица Жасминов оказалась крутой и узкой — лестница, а не улица. Белые стены

домов сжимались с обеих сторон, ступени, стёртые тысячами ног, уводили

вверх, туда, где на фоне темнеющего неба высился силуэт католического собора

— чужеродный, но уже прижившийся, как и многое в этой колониальной земле.

Пахло жасмином — густо, приторно, почти до головокружения. Где-то журчала

вода в невидимом фонтане. Женщина в тёмном платке прошла мимо, опустив

глаза, скрылась в проёме двери, даже не скрипнувшей.

Дом номер семнадцать стоял в конце улицы — приземистый, двухэтажный, с

плоской крышей и глухими окнами, закрытыми деревянными ставнями. Сад

перед домом давно не знал садовника: бугенвиллея разрослась так, что почти

скрыла входную дверь, трава пробивалась между плитами дорожки, пальма у

ворот накренилась, будто устала стоять.

Анри толкнул калитку. Она поддалась с ржавым стоном.

Во дворе было тихо — той особенной, густой тишиной, какая бывает в

заброшенных местах. Он прошёл по дорожке к двери, поднялся на крыльцо.

Дверь была заперта. Большой, старый замок — не под ключ с лилией, другой, грубее. Но рядом, справа от двери, виднелась ещё одна дверь, поменьше, почти незаметная, вросшая в стену так, будто её специально прятали. Спуск в подвал.

Анри вынул ключ. Латунь блеснула в сумерках. Рука не дрожала — он отметил это с удивлением. Сердце билось ровно.

Ключ вошёл в скважину мягко, без скрипа. Повернулся на пол-оборота. Замок щёлкнул, дверь подалась внутрь.

Из темноты пахнуло холодом и сыростью — запахом земли, старого камня и ещё чего-то, едва уловимого, похожего на запах горелого миндаля. Анри помедлил, достал из кармана спичечный коробок, который всегда носил с собой (привычка, оставшаяся с войны, когда нужно было прикуривать в открытой кабине), зажёг спичку и шагнул внутрь.

Ступени уходили вниз, в темноту. Спичка осветила каменные стены, покрытые

каплями влаги, паутину в углах, низкий сводчатый потолок. Он спустился на

десять ступеней, потом на пятнадцать — подвал оказался глубже, чем можно

было ожидать.

Спичка догорела, обожгла пальцы. Он зажёг вторую.Подвал был большим —гораздо больше, чем дом сверху. Целая анфилада помещений, уходящая куда-то под улицу, под соседние дома. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами, бумагами, какими-то ящиками. Стол посередине, заваленный картами и свитками. Лампа с потухшим фитилём. И повсюду — карандашные пометки, схемы, рисунки. На стенах, на полу, даже на потолке.

Анри подошёл к столу, поднёс спичку. На верхнем листе бумаги — карта

Сахары, гораздо подробнее той, что лежала у него в кармане. Те же координаты, та же точка «Oculus Dei». Но здесь был прорисован маршрут — извилистая линия, помеченная датами. Последняя дата — 23 марта 1921 года. Три недели назад.

И ниже, размашистым почерком:

«Они следят. Они знают, что я близко. Сегодня видел человека в коричневом пальто у порта. Он смотрел на мой дом. Я должен уходить. Времени нет. Анри, если ты читаешь это — ключ откроет не только подвал. Он откроет Глаз. Найди меня. Или найди то, что я искал. Это важнее, чем я».

Спичка погасла. Анри остался в полной темноте, с бешено колотящимся сердцем

и холодом, который вдруг пробрал до костей — потому что дядя знал его имя.

Знал, что он приедет.

Сзади скрипнула дверь.

Он резко обернулся, хватаясь за карман, где не было оружия. На фоне серого

прямоугольника входа стоял силуэт — высокий, в пальто, плечи широкие.

— Не бойтесь, господин Дюваль, — голос был низкий, хрипловатый, с лёгким

восточным акцентом. — Я друг. Точнее, я был другом вашего дяди. Меня зовут

Тарек. И вам лучше выйти оттуда, пока нас обоих не убили.

Анри сунул записку дяди в карман — туда же, где лежала записка от Элен, и

медленно поднялся по ступеням. Наверху, в сумерках умирающего дня, стоял

человек с обветренным лицом бедуина, в европейском костюме, но с

традиционным кинжалом за поясом. Глаза — чёрные, глубокие, бездонные.

— За нами следят, — сказал Тарек. — Идите за мной. Только быстро. И не

оглядывайтесь.

Где-то вдалеке, на соседней улице, послышались шаги — тяжёлые, размеренные.

Шаги человека, который не спешит, потому что знает, что добыча не