Пепел Озëрска

— Сначала правду скажешь.

— Радослава я.

— Вижу, жизнь тебе не дорога.

Я уже начинаю мириться со своим концом, но решаю всё-таки попробовать что-то сделать. Поэтому говорю то, что могла знать только наша семья и семья Димитрия:

— Сестру твою старшую, Алёнку, ваша матушка в реке утопила, а вы всем сказали, будто она сама играла и захлебнулась. А народ начал говорить, будто это ты сестру свою погубил.

Олег замирает, по-видимому, раздумывая, откуда я могла это узнать, и отпускает меня из своей хватки. Я падаю на пол возле его ног, не в силах уже стоять. Олег, не ожидавший этого, наклоняется ко мне и, видя моё платье, пропитанное липкой кровью, с волнением спрашивает:

— Позвать кого-нибудь?

— Нет! — Из последних сил я пытаюсь стянуть с себя платье, но шнуровка не позволяет даже ослабить давление.

— Что стоишь, помоги, развяжи! — Мне было плевать на достоинство, на то, что сейчас я буду перед княжичем в нижнем платье. Стыда я не боялась. Замуж я никогда не хотела, да и меня не взял бы никто.

Поэтому, когда, чуть поколебавшись, мужчина начинает резать шнуровку и стягивать с меня платье, я начинаю чувствовать огромное облегчение.

Вся сорочка также испачкана кровью, поэтому он помогает мне стянуть и её. Я остаюсь лишь в нижнем белье перед мужчиной. Он смотрит только на мою рану, которая опять открылась. Нитки, которыми я так неумело зашила порез, свисают по краям, а из раны не прекращает сочиться густая кровь.

Олег рассматривает глубокую отметину и уходит из комнаты. Ну вот и всё… Сейчас он позовёт охрану, и меня вот так, почти нагую, вынесут на суд.

От боли я теряю сознание и прихожу в себя, когда мужчина начинает обмывать мою рану водой из тазика, что стоял у меня в умывальне.

— Даже шить не умеешь, а за Видану себя выдаёшь, — шепчет мужчина и поливает мне на рану какой-то жидкостью.

Я шиплю от боли и немного прихожу в сознание. Действительно, рану я зашила наспех и не очень умело.

Олег подогревает иглу на пламени свечи, продевает нить и обращается ко мне:

— Только не кричи, иначе слуги услышат. Зажми вот тряпку во рту.

Мужчина бесцеремонно заталкивает мне в рот тряпку. Я хочу возмутиться, но игла вонзается мне в кожу. Не будь этой тряпки, мой крик разбудил бы не только слуг, но и всех во дворе.

Олег, не обращая внимания, делает стежок за стежком, будто делал это миллион раз и будто шьёт не мою кожу, а штопает себе штаны. К середине я опять проваливаюсь в сон и просыпаюсь, когда молодой князь намазывает какую-то мазь и заматывает мне рану. И опять темнота.

Вновь открыв глаза, вижу, что теперь на мне халат, простыни чистые, а вокруг порядок, будто бы ничего не произошло. Напоминанием о ночи служит только боль — хоть и не такая сильная, но всё равно ощутимая. Солнце высоко в небе, значит, я проспала до обеда.

— Проснулась? — Только сейчас я обращаю внимание на Олега, сидящего на стуле около двери.

— Ты всё сам убрал?

— Не переживай, никто, кроме меня, не видел, как ты всю ночь бредила. У тебя был жар, я кое-как его сбил. В следующий раз, когда решишь играть в лекаря, используй хотя бы чистые бинты и нити покрепче.

— Сколько я спала?

— Две ночи.

— Две ночи?! — Я вздрагиваю и пытаюсь подняться, но тут же валюсь обратно.

— Не дёргайся, княжна, а то швы разойдутся. Я всем сказал, что ты захворала. Приказал, чтобы никто тебя пару дней не беспокоил, чтобы никто не заразился. А лекаря отозвал: сказал, что видел такую заразу и проходит она за пару дней. Только Варвара кашу к твоей двери приносит.

На комоде и вправду стоят две тарелки с кашей, одна из которых наполовину пуста.

— Не помнишь, что просыпалась? — Олег спрашивает, видя мой заинтересованный взгляд.

— Не помню.

— Один раз проснулась. Я тебя накормил. Ты, конечно, сопротивлялась, но пару ложек проглотила.

— Спасибо, — тихо шепчу я. Только сейчас я понимаю, какую большую услугу мне оказал молодой мужчина. Если бы не его помощь, меня бы не было. Но это осознание не приносит мне удовольствия.

Я понимаю, что раз он не рассказал, кто я такая, то либо не верит мне до сих пор, либо попросит какую-то услугу. Врать уже бесполезно. Но мысль о том, что он всё-таки мне помог, даёт маленькую надежду, что он хотя бы меня выслушает.

— Твоя метка, — Олег подаётся чуть вперёд, упираясь руками в колени. — Ты же знаешь, что это значит.

— Знаю, но хочу от тебя услышать, как это у княжны, если ты говоришь правду, появилась метка. Или у вас все в Озёрске были наёмниками?

— Да как ты сме…! — Я обрываю себя на полуслове, понимая, что сейчас не в том положении, чтобы возмущаться. Ведь вся эта ситуация выглядит действительно странно: молодая девушка с меткой наёмника обманом попадает во дворец, при этом сильно раненая.

— Я не причиню твоей семье боли. И пришла я не по ваши души. Да и не наёмница я.

Олег слушает, но молчит. Я понимаю, что он ждёт подробного рассказа, но могу ли я рассказать ему всю правду? Доверяться опрометчиво. Хоть он и спас меня, я не знаю, что он за человек и в каких отношениях с тем, кого я хочу уничтожить. Поэтому решаю сказать правду, но не всю.

— Я действительно Радослава, княжна Озёрская.

Олег начинает закатывать глаза, поэтому я быстро добавляю:

— Когда случился пожар тринадцать лет назад, меня в комнате с родителями не было.

К горлу подступают слёзы. Как часто я хотела, чтобы я была в той комнате, чтобы мы умерли вместе и я не испытывала всего того, что со мной потом случилось.

— Я была в другой части усадьбы, но, услышав крик матушки, побежала в кухню. Хоть мне и было всего десять лет, я отчётливо помню каждую минуту.

Я забежала в комнату и увидела в углу родителей, которых связали верёвкой. Вокруг стояла целая куча солдат. Один из них схватил меня за волосы, пока другой начал связывать мне руки. Помню, отец кричал, чтобы меня оставили на месте, но… но один из мужчин лишь громко расхохотался и бросил моему отцу: «Оставьте девку, бросим её у ущелья. Если собаки не загрызут, то местные шайки найдут ей хорошее применение».

Так и случилось. Местные разбойники нашли меня довольно быстро, но даже они были милостивее тех солдат, что убили моих родителей и нескольких охранников, дежуривших в ту ночь.

Мой голос начинает дрожать, из глаз катятся слёзы. Как долго я не говорила никому вслух о той ночи?

Олег, молчавший всё это время, встаёт со стула, подходит к кровати и наклоняется ко мне. Меня пробирает дрожь от воспоминаний, и я больше не могу ничего сказать или сделать, когда мужчина протягивает мне платок, а потом тихо выходит за дверь.

Как только она закрывается, я начинаю громко плакать и срываюсь на крик. Невыносимая боль в груди, которую я так долго удерживала, начинает вырываться наружу. Я утыкаюсь лицом в подушку и продолжаю плакать, пока силы меня не покидают и я не проваливаюсь в сон.

Наш любимый сад, в котором так много яблонь, что к концу лета на земле не оставалось ни одного голого клочка и куда бы ты ни поставила ногу, всегда наступала на яблоко. С какого-то времени я даже стала не любить этот фрукт, потому что наша повариха Настасья каждый день подавала блюда из яблок: пироги, компот, варенье, пюре, каши — всё было с яблоками.

Но зато весной, когда на деревьях начинали расцветать цветы, это было по-настоящему волшебное место: всё вокруг становилось белым, как снежной зимой. Цветы опадали на мои каштановые волосы, и батюшка всегда говорил, что я будто ангел.

Пока братишка не заболел, мы очень много времени проводили в этом саду. Летом мы располагались на траве и слушали, как красиво пела наша мама. Отец, возвращавшийся с совета, увидев нас издалека, начинал бежать вприпрыжку, будто ребёнок. Я до боли в животе хохотала, видя эту картину, а мама начинала напевать смешную песенку про медвежонка.

Он не был с нами князем или правителем, он всегда был для нас любимым папой. Даже на важном совещании он мог отвлечься, чтобы починить мою любимую игрушку или пойти успокоить брата, когда тот от боли начинал непрерывно плакать.

Мы так любили наш сад вокруг усадьбы — сад, который в ту ночь горел ярче дома; сад, который я видела последним перед концом своей детской жизни.

Глава 3

Выйдя из комнаты, Олег направился в библиотеку. Ему было тринадцать, когда случилась трагедия в Озёрске, и он помнил только, что после той трагедии отец стал сам не свой: он стал чего-то сильно бояться и постоянно оставался один.

Пройдя вдоль рядов с книгами, мужчина находит лишь небольшой справочник, в котором говорится, как образовался Озёрск. Нужно было подтвердить рассказ девушки, поэтому ничего не оставалось, как поговорить с отцом.

С двенадцати лет княжич предпочитал избегать тесного общения с князем. Обида на отца глубоко засела в его сердце, несмотря на то что прошло уже так много лет. Он никогда не понимал, как можно собственного сына отослать подальше из-за требований других людей. Но сейчас выбора не было.

Подойдя к большой двери с бронзовой ручкой, он секунду медлит, а потом стучится. Разрешения он не дожидается, а сразу заходит в кабинет к отцу. Он часто бывал в этом кабинете и обсуждал с отцом политику, а также свою возможность стать будущим князем, хоть это ему и было так ненавистно.

Князь Димитрий сидел на скамье возле окна и устало листал какую-то книгу.

— Отец, — Олег проходит в комнату и останавливается.

— Проходи, садись, — Димитрий двигается в сторону, и сын присаживается рядом на скамье.

Они начинают обсуждать всё те же вопросы, что и всегда, и только спустя около получаса Олег спрашивает:

— Что случилось в Озёрске тринадцать лет назад?

Князь поднимает брови и поворачивается к сыну.

— С чего это ты такой вопрос задал?

— В библиотеке нет ничего про это княжество, вот и стало интересно.

Князь хмурится, всё ещё не понимая, как их разговор принял такой оборот. Но моментов, когда Олег сам приходил к нему, было так ничтожно мало, что он хватается хотя бы за эту соломинку, чтобы провести чуть больше времени с сыном, перед которым был виноват.

— Княжеская усадьба загорелась, как известно, от непотушенной свечи. А Озёрск славился своими живописными лесами, поэтому половина деревни сгинула вместе с княжеским домом. Хотя и ходили слухи, будто кто-то специально поджёг, но я этим слухам не верю.

— Князь Владимир был лучшим из нас, самым добрым и справедливым. Хоть он и отказался почти от всего, что имел, многие ему завидовали. Я ведь даже и не был там после пожара и на прощание не нашёл сил приехать, — Димитрий отворачивается к окну и задумывается. — Это ведь был мой добрый друг, но не смог я! — Последние слова он произносит громко, будто пытаясь оправдаться перед самим собой. — Вся семья сгинула. Мальчишка их, Степан, сильно болел и тоже погиб. Все до единого.

— У них, кажется, девочка ещё была?

— Радочка? Рада была самой умной девчонкой из всех, лучше любого мальчишки могла дать отпор. Упрямая была, всегда за справедливость стояла. — Олег усмехается, вспоминая, что эта девчонка с ним тягаться решила.

— Помню, приедем к ним с твоей матушкой, а Рада вся в шишках. Владимир жаловался на дочку, что та то кота полезет спасать, то за какого-нибудь мальчишку заступится и в драку лезет. А как она любила компот из смородины! Свой выпивала, у соседа просила, а ягодки все до одной пальчиками вытаскивала или стакан переворачивала и ждала, когда они сами в рот упадут!

Князь смеётся, а глаза его полны печали.

— Поговаривали, будто девочка спастись смогла. Когда завалы разбирали, трое вместе были, а четвёртого не нашли. Хоть Рада и была боевая, но одна в таком возрасте не смогла бы выжить. А если бы выжила, то уж давно бы все знали. Поэтому и похоронили всех четверых вместе. Как несправедливо обошлись с ними боги… Они были такой хорошей семьёй, никто долго не мог поверить в то, что произошло.

Димитрий поднимается со скамьи, устало вздыхает и идёт к своему столу.

— Ступай, Олег, я хочу побыть один, — князь устало плюхается в кресло, обхватывает голову руками и прикрывает глаза.

Я просыпаюсь от тихого стука в дверь.

— Госпожа… Госпожа, — тихо зовёт Варвара, стоя вплотную к двери.

— Заходи, Варвара, — говорю я, кутаясь в одеяло по самый подбородок.

Дверь резко распахивается, и женщина влетает в комнату с корзиной в руках.

— Ох, княжна! Да как же так! Как вы это так?! — Она мечется из стороны в сторону, вскидывает руки, а мне становится смешно от её беспокойства.

Она замечает мою улыбку и так же быстро подлетает к моей постели. Я натягиваю одеяло ещё сильнее и держу его как можно крепче, но она лишь наклоняется к моему лицу и губами прикасается ко лбу.

— Жара нет. Слава богам! Бедная девочка! — Она опять начинает вскидывать руками, а потом подносит стул к краю кровати. — Я вся извелась: что за хворь такая? Олег сказал, что вам лучше, вот я и решила… Вы извините.

Её речь сбивается, пока она достаёт из корзины какие-то баночки и раскладывает их на комоде, а мне так приятно от её заботы, что улыбка с моего лица никак не уходит.

— Спасибо, Варвара, — я вытаскиваю руку из-под одеяла и кладу ей на предплечье, когда она в очередной раз достаёт какую-то баночку.

Женщина замирает, присаживается на стул и берёт мою руку в свою.

— Так переживала за вас, княжна. Только вот приехали и слегли. Я просила лекаря, но княжич…

— Всё хорошо, мне намного лучше. Лекарь был не нужен.

Варвара улыбается и начинает открывать одну из баночек — судя по цвету, с малиновым вареньем. Она набирает в ложку немного и тянет ко мне, как кормят мамы маленьких детей. Я не сопротивляюсь такой неожиданной заботе, а, наоборот, с удовольствием ловлю лакомство. Мама в детстве часто нас так кормила, когда мы с братом болели, и от этого в душе теплится приятное чувство любви.

Варвара меня знать и не знает, но готова закармливать меня вареньями, лишь бы я поправилась.

— Что интересного произошло, пока я лежала? — спрашиваю я, чтобы разбавить молчание.

— Ничего, княжна. Князь, узнав о вашей болезни, переполошился, хотел письмо вашему брату послать.

Я замираю: письмо бы раскрыло меня сразу же.

— Но Олег сказал, что нечего тревожить вашу семью. Княжич у нас добрый, следил за вами, поселился в соседней комнате и всем распоряжения давал. Он у нас умный, начитанный, поэтому все к нему прислушиваются, — продолжает женщина.

Опять Олег. Кажется, к своему выздоровлению я буду слишком многим ему обязана.

— Олег мне казался строгим, — говорю я, надеясь узнать что-нибудь о своём спасителе.

— Старший княжич и вправду строгий, но справедливый. Он очень рассудительный, всем даст нужный совет, со слугами никогда плохо не обращается, да и скромен он, несмотря на статус. Знаете, наверное, его историю? — Она переходит на шёпот.

— Про монастырь? — спрашиваю я, немного зная, что Олега, будучи мальчишкой, сослали в монастырь из-за слухов о его проклятии. Там он и познакомился с Виданой.

— Да. Говорят, бедного мальчика каждый день розгами били, палку меж лопаток подвязывали и заставляли так ходить — оттого и осанка у него такая прямая. Когда он вернулся из монастыря, я ещё здесь не работала, но слыхала, что он неделю ни с кем не говорил и никого к себе не подпускал. Да и до сих пор молчалив.

Мне становится жаль Олега. Я немного знала его историю, когда учила жизнь Виданы, но подробностей не знала. Значит, и у молодого князя судьба была немилостива. Может, оттого он мне и помогает.

Мне становится жаль Олега. Я немного знала его историю, когда изучала жизнь Виданы, но подробностей не знала. Значит, и у молодого князя судьба была немилостива — может, оттого он мне и помогает.

Варвара даёт мне допить чай, собирает баночки и уходит, обещая вернуться перед сном, чтобы проверить моё самочувствие. Я благодарю её. Когда проходит немного времени после её ухода, я пытаюсь встать с кровати. Живот ещё болит, а ноги после долгого пребывания в кровати совсем не слушаются.

Я свешиваю их на пол и, крепко вцепившись в края кровати, стараюсь встать и пойти в умывальню. Держась за стены, мне всё-таки удаётся добраться до комнаты и умыться холодной водой.

Вид в зеркале ужасает: волосы спутались, под глазами тёмные круги, да и в целом вид у меня не самый лучший. Возвращаясь в комнату, беру гребень и пытаюсь привести голову в порядок. Спустя немало ругательств — ведь чтобы распутать узелки, приходится резко дёргать гребнем по волосам, — мне всё-таки удаётся их причесать. Я заплетаю косу и мечтаю о жаркой бане или большой ванне с горячей водой и травами, которую мне делала мама в детстве.

Остаток вечера проходит скучно: я только смотрю в потолок и иногда, когда моё внимание привлекает шум за окном, встаю, чтобы в него взглянуть. Но обычно, пока я успеваю доковылять до окна, источник шума куда-то исчезает.

Солнце за окном уже большей частью скрылось за горизонтом, и небо окрасилось в оранжевые тона, поэтому я решаю выйти на маленький балкончик у себя в комнате — туда мог уместиться лишь один человек, — и подышать воздухом уходящего дня. Накидываю на себя одеяло, надеваю тапочки и надеюсь, что мартовский вечер сегодня не такой холодный.

На улице чудесная погода: ветра нет, достаточно тепло, а в воздухе витают ароматы блюд, которые подают сегодня на ужин в домах.

— Простудиться вздумалось?

Уже знакомый мне голос раздаётся со стороны. По инерции я сразу смотрю вниз, но там никого нет. Олег тихо смеётся, и только после этого я догадываюсь посмотреть по сторонам. Ну конечно! Варвара же говорила, что он поселился рядом.

Олег стоит на таком же, только чуть большем балконе, одетый в тёмно-зелёный кафтан с золотой вышивкой.

— Вы здесь ночуете?

— Нет, пришёл на закат посмотреть.

Я фыркаю и отворачиваюсь в сторону леса. Солнце уже совсем скрылось за горизонт, и теперь осталась лишь тонкая полоса золота в небе.

— Вы чувствуете себя лучше?

— Лучше! Пока не встретилась с вами, — уже бурчу себе под нос.

— Взаимно, — произносит Олег и уходит с балкона.

Значит, слух у него хороший. Я стою ещё какое-то время, пока не становится совсем холодно, и захожу в комнату как раз вовремя: в дверь стучит Варвара, и после моего разрешения входит в комнату с той же корзиной.

— Ох, княжна, да вы так околеете! — Она подбегает к двери на балкон и захлопывает её, а потом подходит ко мне и трёт мои ладони. — Совсем холодные! Ничего, сейчас горячий ужин вас согреет.

Она принимается в очередной раз раскладывать на комоде тарелки и угощения. В этот раз ем я уже сама, а Варвара только накладывает мне новое блюдо в тарелку.

— А вы ужинали? — спрашиваю я.

— Мы ужинаем позже, госпожа, после княжеской семьи, когда всё приберём.

— Тогда, прошу тебя, угощайся! — Я протягиваю ей пирожок с капустой и кружку с ароматным чаем.

— Что вы, госпожа! — Варвара машет головой и размахивает руками.

— Тогда… — Я раздумываю, что бы ей такого сказать — не пригрозить же клеткой. — Тогда я обижусь на тебя!

Женщина секунду смотрит на меня с удивлением, а потом заливается смехом.

— Чудная вы, княжна, — сквозь смех произносит она и сразу же осекается. — То есть…

— Да, чудная я, чудная! — успокаиваю я её и опять протягиваю пирожок.

— Ну раз княжна на меня обидится, то ничего не остаётся, как откусить ваше угощение.

Она берёт пирожок, от души его кусает, и мы начинаем вместе хохотать. Так мы с ней вместе ужинаем около получаса: смеёмся, она рассказывает мне забавные истории, а я её внимательно слушаю. Когда все угощения съедены, а чай допит, я пытаюсь помочь Варваре убрать посуду, но она не даёт мне даже встать с кровати, чтобы её проводить. Мы желаем друг другу спокойной ночи, и женщина уходит, а я опять остаюсь одна.

Спустя пару минут в дверь опять раздаётся тихий стук. Наверное, Варвара что-то забыла. Я встаю, подхожу к двери, дёргаю ручку и мешкаю, увидев перед собой старшего княжича. Он аккуратно подталкивает меня в комнату, шёпотом говоря, что нас не должны заметить, и входит, закрывая за мной дверь.

Непонимающая, я стою посреди комнаты и сверлю его взглядом, когда тот бесцеремонно проходит мимо меня и садится на стул, где недавно сидела моя помощница.

— Мне нужно осмотреть твою рану.

Я всё ещё стою, не понимая, когда это я разрешила входить ко мне в комнату без приглашения.

— Долго будешь как истукан стоять?

Он сверлит меня таким же недовольным взглядом, что и я его, а потом вскидывает руками и начинает подниматься со стула.

Наверное, лучше будет, если он и вправду осмотрит меня. Живот всё ещё болит, да и чего я стесняюсь? Без платья он меня уже видел, да и в швах он явно разбирается лучше меня.

Я принимаю ещё более недовольный вид, будто это я ему делаю одолжение, и ложусь в кровать.

— Ближе.

Я пододвигаюсь немного ближе, но всё равно испытываю смущение.

— Ближе, княжна. Я что, тянуться должен? — Он фыркает и начинает доставать новые бинты и какую-то баночку.

Немного помедлив, я приподнимаю платье, оголяя живот, а ноги стараюсь прикрыть одеялом.

— Мне что, на твой замотанный живот смотреть? Приподнимись, я бинты сменю.

Я приподнимаюсь на руках, а Олег наклоняется ко мне и начинает разматывать повязку. Когда дело доходит до нижних слоёв, я морщусь и шиплю, потому что ткань прилипла к ране. Несмотря на свой строгий, а временами грозный вид, делает он всё аккуратно.

Когда бинты полностью сняты, он оглядывает рану и удовлетворённо кивает:

— Жить будешь, — подытоживает он.

— А я-то умереть собиралась, — с недовольством бормочу я.

— Судя по твоим поступкам, ни на что другое у тебя ума не хватило.

Он отворачивается к комоду, и я бью его ладонью в спину.

— Так ты благодаришь своего спасителя? — Он даже не оборачивается, а продолжает дальше что-то делать с баночками.

— Я уже благодарила, а вы так и будете продолжать язвить в мою сторону?

— Ты ворвалась к нам в дом, притворившись другим человеком, обманывала всех, заставила себя раздеть, запачкала всю мою одежду кровью, а потом ещё и пришлось твои вещи отстирывать. При всём этом ты пыталась совершить покушение на будущего князя, и я должен миловаться с тобой?

Голос его серьёзный, но я всё равно слышу смешок в его интонации.

— Боже упаси, с вами миловаться!

— Если ты Радослава, то я старше тебя лишь на три года, так что можешь на «ты».

— Как же я буду к будущему князю на «ты» обращаться? — Я поднимаю руки к небу и корчу гримасу.

— Тогда я должен бежать в страхе, видя твоё бедро.

Я смотрю на свои ноги, которые вылезли из-под одеяла.

— А вы… Ты всегда на голые ноги милых девушек заглядываешься? — возмущённо говорю я и накрываюсь по пояс одеялом.

— На счёт «милых» я бы поспорил…

Я опять бью его рукой в плечо.

— И напомню тебе, княжна, что три дня назад ты умоляла меня стянуть с тебя пл…

— Я поняла! Не нужно вдаваться в подробности, — я замолкаю, пока Олег намазывает мне толстый слой мази и накладывает новую повязку.

— Что это? — спрашиваю я, не видя раньше такого лекарства и даже по цвету не могу догадаться, что это.

— Яд.

— Наконец-то! Не придётся слушать твои речи!

— Мазь эта из речных водорослей, а слушать меня тебе действительно не придётся: ты мне не платишь, так что дальше будешь обрабатывать рану сама.

— А что обычно тебе за это платят?

— Ты первая.

Я замолкаю, чувствуя неловкость и смущение. Он вновь перевязывает мне рану чистыми бинтами и начинает объяснять, как часто теперь нужно накладывать мазь, менять повязку и что нельзя делать резких движений, иначе швы могут разойтись. Я всё это слушаю, даже не вставив ни одного язвительного комментария, а потом благодарю его.