Бедовый. Второй кощей

Пол под мертвыми был влажным, липким, а воздух резким, железным. Без всякого намека на то, что здесь практически братская могила.

– Много рубежников на артефакт с-с-с… зарилось, – протянула Лихо. – Наверное, у некоторых и при себе что осталось.

Понятно, что на Юнию мертвецы никакого впечатления не произвели. Тогда как я схватился за стену, пытаясь унять подкатывающий к горлу ком. Ответить ей удалось не сразу. Иначе вместе со словами я бы изверг ужин.

– Мародерствовать сегодня нет никакого желания.

– Какой ты, Матвей, с-с-с… непрактичный.

– Уж прости.

Лихо меж тем пробежалась мимо сваленных тел, словно участвуя в какой-то непонятной игре.

– Смотри, а каждого камнем придавил.

Действительно, каждый несчастный охотник за сокровищами был упокоен по всем хистовым правилам. Интересно, это уже сам Градислав понял или артефакт подсказал? В любом случае решение верное. Поднявшаяся нежить в лабиринте артефакту, по-видимому, была не нужна.

Свои предположения я высказал Юнии. И она с ними неожиданно согласилась. Что интересно, непродолжительный разговор слегка расслабил меня (насколько это вообще было возможно в текущих реалиях). Видимо, порой действительно необходимо почувствовать, что ты не один.

– Ну, ты чего застыл, с-с-с?.. – прервала мои мысли Лихо. – Ждешь, пока тебя начнут называть Выборгский Некрофил?

– Если ты шутишь, то это должно быть смешно, – нахмурился я.

– Так мне с-с-смешно.

– Угу, правильной дорогой идешь. Скоро будешь по субботним вечерам на телеканале «Россия» веселые номера из жизни показывать.

Юния юмор не выкупила, потому ничего не ответила. Видимо, на этом и строилась история наших гармоничных отношений. Одна сторона не понимала, о чем говорит другая.

Мы пошли дальше, благо, следующий зал, чуть поменьше этого, оказался пустым, а за ним и вовсе начался очередной коридор. Самоцвет теперь не просто подергивался, а буквально рвался из рук, пытаясь своими гранями порезать мои пальцы. Это при том, что я как мог снизил закачку хиста. Немного подумав, я вообще прекратил «подачу» промысла. Как оказалось, не зря.

То, что мы почти достигли цели, стало ясно по дорожке яркого света, которая ложилась на кирпичный пол коридора из-за очередного поворота.

Лихо недоуменно остановилась, обернувшись на меня.

– Слишком ярко, – объяснил я. – Надо, чтобы глаза хоть чуть-чуть привыкли.

– С-с-с… люди… – немного высокомерно ответила нечисть.

Но все же терпеливо подождала, пока я не привык к свету. А затем мы пошли дальше. Признаться, не без определенного волнения. Потому что входить туда, где что-то охранял застывший во времени волот, было немного страшно.

Первое, что я хотел сделать, оказавшись на пороге самого громадного из всех залов, – это выругаться. Матом, само собой. А как еще прикажете русскому человеку искренне восхититься?

Огромные своды помещения уходили вверх и терялись в темноте, освещаемые громадной люстрой с направленными вниз свечами. Тем противоречие знакомым законам физики никак не мешало гореть. Само средоточие лабиринта представилось внушительным муравейником, куда вело множество «тропок»-коридоров. Самое офигенное из пространственной магии, что я видел.

Здесь было много чего: несколько старых, покрытых пылью столов с мензурками и ретортами, с десяток внушительных книжных шкафов, мягкие кресла под старинными свечными торшерами, запертые сундуки. Однако все мое внимание оказалось приковано к величавой статуе в виде здоровенного мифического создания с телом и задними лапами льва, а головой, крыльями и когтями – орла.

– Грифон, – завороженно сказал я.

– Догадливый, с-с-с… – протянула Лихо.

Именно от этого каменного изваяния и веяло силой. Скажу больше, складывалось ощущение, что этот грифон вполне себе живой. И будто только и ждет часа, чтобы пробудиться.

Я неторопливо обошел статую, которая по высоте превышала мой рост. И отметил одну особенность. Левый каменный глаз существа был на месте, а вот правый отсутствовал – глазница зияла пустотой. И что-то мне подсказывало, что у меня имелось то, что можно было поместить в эту нишу.

Выданный волотом самоцвет не просто подошел. Стоило мне поднести его к пустой глазнице, тот выскочил из рук, плотно встав на свое законное место.

Дрогнул пол, будто бы даже качнулись в темноте своды. А у меня внутри все оборвалось. Неужели сейчас все начнет рушиться и мне опять придется уносить ноги?

Но нет, обошлось. Более того, даже грифон не ожил. Разве что отъехал в сторону, обнажая уходящие вниз крутые ступени.

– Дай я вперед с-с-с… пойду, – отодвинула меня Юния.

– Это что-то из нового феминизма? Или ты пытаешься сделать из меня джентльмена?

– Просто зная тебя, ты, с-с-с… опять попытаешься умереть.

Я даже не нашелся что сказать. Было в словах Юнии некоторое зерно правды. Она двинулась первой, но, к моему облегчению, скоро подала голос:

– Давай с-с-сюда.

Я спустился так проворно, что даже потрогал копчиком последние ступени лестницы. Довольно тщательно, надо сказать. Аж слезы на глазах выступили.

– Знаешь, мне кажется, что твои неурядицы не с-с-с… всегда можно списать на неудачу. Ты с-с-скорее растяпа. Или, как говорит твой бес, – рукожо…

– Да понял я, понял, – перебил я ее. – Что за характер? Вместо того, чтобы пожалеть или хотя бы дипломатично промолчать, ты еще и соль на рану сыпешь?

– Я разве что-то с-с-с… сыпала на твою задницу?

– Ой, все, – предъявил я главный аргумент, после которого заканчивался любой разговор.

К тому же в небольшом подвальчике, ярко освещенном одним источником света, было кое-что интересное. Что затмевало любые препирательства.

Начнем с того, что здесь находился Осколок. Только дело в том, что он в то же время являлся частью небольшого сложного механизма, установленного на каменном постаменте. По всей видимости, это и был тот самый артефакт. Хотя больше всего он напоминал какой-то прибор, который могли бы использовать последователи культа Адептус Механикус. Даже рубежный мир засрали своей Вахой, благослови вас всех Император.

Что, кстати, было логично. Нет, не Ваха, а Осколок. Только он мог так долго питать столь сложное устройство. По сути, это было нечто вроде карманного ядерного реактора. Неудивительно, что от воздействия Осколка организм даже такого сильного существа, как рубежник, разрушается.

Еще перед артефактом лежала раскрытая толстенная книга. Я смахнул пыль со страниц и прочитал: «Въ случаѣ надобности расширить зону, подвергаемую воздѣйствию образца № 4, слѣдуетъ перевести роликъ № 17 въ положеніе, не превышающее значеніе 3, а то и вовсе уменьшить…»

– Что с-с-с… там? – поинтересовалась Юния.

– Руководство по эксплуатации артефакта. Ну, или образца под номером четыре, как называет его Аптекарь. Надо сказать, что парень был предусмотрительный.

– Душнила, – заключила Лихо. – А с-с-с… что? Так Алена твоя говорит.

– Ты бы брала от людей самое лучшее, что они могут дать, а не все подряд.

Я вернулся к изучению постамента. Потому что оказалось, что это было еще не все интересное, что здесь можно обнаружить. С противоположной стороны, на здоровенном металлическом блюдце, прямо под Осколком, лежало внушительное яйцо. По размерам не меньше страусиного. Хотя последних я в жизни и не встречал.

Что еще любопытнее, оно оказалось покрыто диковинной золотой вязью, словно какой-то художник долго и со вкусом его расписывал. Я бережно взял яйцо, чувствуя, как Осколок провожает свое «дитя» расходящимися нитями энергии, а потом осторожно положил его на Слово. Заклинание, кстати, вполне себе неплохо работало внутри лабиринта.

Лихо смотрела на меня с явным неодобрением. Но я выдал ей веский аргумент:

– В договоре я пообещал передать великому князю Осколок, остальные артефакты, кроме этого, – ткнул я на странный механизм, – и драгоценности. Про яйца разговора не было.

– Как ты думаешь, почему с-с-с… Аптекарь положил эту штуковину здесь?

– Потому что она очень редкая, – объяснил я очевидный факт. – И ее, если что, можно будет продать. У меня как раз напряженка с деньгами. А по поводу конвертации рублей в лунное серебро Лео еще не узнал.

Во взгляде Лихо сквозил такой скепсис, из-за которого во многих семьях и начинаются ссоры. Потому что так смотреть, внушая всю гамму эмоций, может только женщина. Вроде и не сказала ничего, а ты все понял. Что забавно, подобное совершенно не работает с намеками. Как у них все это сочетается, понять не могу.

– Ты лучше скажи, ты готова?

– Нет, с-с-с… Я до сих пор считаю, что это плохая идея.

– Наверное, мы как-то слишком далеко зашли, чтобы поворачивать назад, – я нахмурился. – Тебе всего-то и надо будет, что довести меня до полусмерти.

– «Всего-то и надо», с-с-с…

Она вроде как пыталась ответить иронично, но получилось скорее зло. Я же ее уже не слушал. Глаза боятся, а руки делают. Я помнил, как Лихо вернула себя после гибели Созидателя, поэтому в ней нисколько не сомневался. Ну, пригубит немного моей жизненной силы. Всем лучше будет. Ладно, почти всем. Зато великий князь поймет, что я полностью выложился и автоматически не могу быть причастен к тому, что произойдет в сокровищнице. Или уже произошло.

Я решительным движением вынул Осколок из каймы механизма, разрывая давнюю связь артефакта, или устройства номер четыре, с самой мощной батарейкой из возможных. И тут начало происходить что-то нехорошее.

В который раз за день все вокруг стало трястись. Нет, еще немного – и впору в Японию переезжать, раз я такой привычный. Черт, да чего опять эта дурацкая страна в голову лезет?

Я лишь успел схватить Четверку (как прозвал артефакт, к слову, весьма тяжеленный) и с трудом запихать ее на Слово. А следом побежал наверх вслед за Лихо.

Выбрались мы в совершенно другое место. Точнее, так показалось сначала. Если первое помещение напоминало тронный зал какого-то богатого короля, то нынешнее смахивало на заброшенную секцию разворованной библиотеки. Несколько сваленных шкафов с иссохшими книгами, те же два стола с мензурками, только теперь потрепанные, словно видевшие лет пятьдесят одних тупых студентов, да парочка разваленных кресел. Никакого намека на странную люстру. И вместо красивой статуи – каменная глыба в духе Церетели.

Из всего ценного остался лишь один сундук с амбарным замком. Судя по хисту, исходящему от него, зачарованный. Ладно, пусть люди князя разбираются. Я сегодня щедрый.

Выход из центральной части лабиринта теперь остался лишь один. Думаю, по нему можно за считаные минуты добраться до Алены.

Единственное, что напоминало о недавней реальности происходящего, – самоцвет у моих ног. Я поднял его, напряженно думая, прокатит или нет. И вместе с тем отвечая для себя на главный вопрос: обычный это камешек или часть чего-то большего?

Когда самоцвет покорно лег на Слово, ответ напросился сам. «Бриллиант» – часть Четверки. Тоже неплохо. А великому князю пусть достается антиквариат в виде мебели и сундук. Ну, и Осколок, само собой. Вот только есть вероятность, что он ему не поможет.

Я еще раз оглядел помещение, которое теперь было размером не больше единственной комнаты в моей старой квартире. Квадратов семнадцать. А потом все же повернулся к Лихо:

– Юния, у нас нет времени. Давай.

– Я… Не хочу, с-с-с… Я боюсь.

– Ты самая сильная и умная нечисть, которую я встречал. У тебя все получится.

– С-с-с… спасибо.

– Вот видишь, подбадривать не так уж и сложно. А ты – «рукожоп, рукожоп».

– Помолчи уже…

Рука Юнии легла на плечо. И мне будто кто-то прямо по легким ударил, выбивая весь воздух. Пол под ногами исчез, а я провалился в какое-то несуществующее место. И единственное, что я мог сейчас делать, – лишь мерцать.

Несмотря на усилия Вредителя, дождь все-таки пошел. Подлыми предателями тучи подобрались сбоку, уперлись в непреодолимую магическую преграду, да там и вспухли. А после обрушились ливнем на землю, сдуваемые мерзким ветром в сторону князя.

Наверное, скажи Святослав лишь слово, кто-то из рубежников-синоптиков – а были в ведении великого князя и такие – без труда справился бы с неприятностью. Для того чтобы отогнать мерзкую тучу, хватило бы самого завалящего ведуна. Однако сейчас правителя Новгорода и окрестных земель не особо заботила стекающая по лицу вода. Святослав был собран как никогда. Его внимание оказалось приковано к крохотному проему башни, куда вошел Матвей. И до сих пор не торопился выходить, хотя времени прошло уже порядочно.

Несколько раз асфальт под ногами ощутимо тряхнуло, натягивая нервы еще больше, на манер гитарных струн. Великий князь искусал губы, но не шевельнулся. Когда башня и все вокруг нее задрожало во второй раз, а потом в третий, пришло даже некоторое успокоение. Значит, рубежник еще жив, раз лабиринт так отзывается на его действия.

И, наконец, в темном проеме показалась фигура. Святослав подобрался, весь обратившись в слух, а после недовольно и даже несколько удивленно повел бровью. Приспешница мальчишки. Ей-то что надо?

– Скорее, он там! Матвей! Ему нужна помощь! Волот мертв! Матвей ранен!

Она бегала от одного кощея к другому, то хватая за грудки, то запросто ударяя куда придется. Больше всего пустомеля сейчас напоминала мечущуюся по клетке птицу. Наконец она взглянула на великого князя. Посмотрела не как обычная подданная, а с вызовом, словно равная. Святослав скривился и хотел было приказать, чтобы ее убрали отсюда. Но неожиданно для себя весь напрягся. Внезапная резь полоснула живот, как от пропавшей еды, которую он по ошибке съел. Очень странное ощущение, испытываемое очень редко.

У каждого нарушение клятвы проходило по-своему. У некоторых вдруг «укорачивались» рубцы. То есть сделать ты что-то мог, но вот на восстановление хиста могло уйти несколько дней. У других прекращалось любое возможное развитие промысла. Но это все легкие последствия. Были и те, кто становился инвалидом или вовсе серьезно заболевал, а после умирал. Нарушения данного слова всегда сказывались на хисте индивидуально.

Однако существовал еще такой нюанс, как предчувствие нарушения клятвы. Святослав много слышал различных вариаций на эту тему: резь внизу живота, невероятная мигрень, онемение правой руки, нестерпимая зубная боль. У великого князя предчувствие нарушения клятвы тоже было связано со чревом. Его охватывало состояние страха обделаться. Хотелось упасть, схватиться за живот и свернуться в позу эмбриона. А выход из подобной ситуации был очень простой – сдержать данное слово.

– Шершень, Зубило, Лютый, Буревестник – внутрь! Проверьте все и помогите Матвею! – Он замолчал, вспоминая данный договор, и добавил: – Ну, или вытащите его сюда.

Кощеи вздрогнули, явно меньше всего на свете желая услышать собственные прозвища. Однако могли ли они сейчас ослушаться прямого приказа князя – на глазах у всей дружины? Скажи ныне Святослав прыгнуть в котел с раскаленным маслом – прыгнули бы. А Лютый, который несколько раз лично встречался с Бедовым, глядишь, стал бы даже немного симпатичнее после подобных купаний. Великий князь не любил смотреть на откровенно уродливого кощея. Возможно, потому и решил сейчас отправить внутрь. Каждый раз, когда обводил взглядом свое воинство, Святослав все равно завороженно смотрел на это ассиметричное лицо.

Кощеи неторопливо, точнее, не так быстро, как могли бы это сделать, пошли вслед за взбалмошной пустомелей. Та все время подгоняла их и будто бы даже совсем не боялась рубежников.

Так, один за другим, кощеи и приспешница Бедового скрылись в башне. И вот теперь время потянулось еще медленнее. Словно бы даже вовсе остановилось.

Великий князь нервно теребил заусенцы, обдирая кожу почти до мяса, сам превратившись в один сплошной нерв. Наверное, от Святослава сейчас можно было прикуривать. Правда, едва ли кто мог позволить себе такую дерзость.

И наконец они появились вновь. Причем в полном составе.

Впереди опять бежала глупая приспешница, скорее больше мешая, чем помогая остальным. За ней шествовал Лютый, неся на руках Бедового. Следом шагали Зубило с Буревестником, таща массивный старый сундук, а замыкал процессию Шершень с рюкзаком Матвея.

Впрочем, все внимание Святослава оказалось приковано к позе Бедового и тому, что он держал.

Рубежник напоминал спящую царевну, которую еще не успели положить в хрустальный гроб. Лицо его было безмятежно, но в то же время безжизненно. Тонкая пергаментная кожа с одной стороны словно стесана наждаком, с другой побелела до невозможности; бескровные белые губы чуть подернулись в последней улыбке, а глаза Матвея оказались закрыты. Дождь моросил по неживому лицу, словно перед ратниками лежала статуя из мрамора.

И еще великий князь не почувствовал хиста. Даже самый обычный чужанин источал промысел. Пусть очень слабо, почти незаметно для большинства рубежников. Однако любой кощей мог распознать подобное. Вот и Святослав почувствовал. Точнее, не ощутил. Матвей был выпит почти досуха.

Но больше всего великого князя заинтересовала поза Бедового. Будто кто-то положил его именно так, со сцепленными в замок на груди руками. Под которыми лежал он. Осколок. Истинное сокровище и последний элемент в цепи того, что требовалось Святославу для победы.

Как повелитель всего Новгородского княжества оказался возле Бедового, он и сам не помнил. Сознание, доведенное до предела страхом возможной неудачи и долгим ожиданием, играло со Святославом дурные шутки. Сейчас вся реальность сузилась до этого небольшого Осколка, казавшегося для правителя истинным светочем.

Он схватился за него и, царапая, стал вырывать из безжизненных рук рубежника. Что, на удивление, далось не просто. Казалось, последней целью существования мальчишки было насолить великому князю и здесь.

Едва не сломав пальцы Матвею, Святослав все же завладел тем, что считал истинно своим. И, только почувствовав силу, которая искрилась внутри Осколка, радостно заулыбался. Как шестилетка, впервые в жизни проехавшийся на велосипеде.

Да, Осколок оказался заполненным не до отказа. Но все же вполне подходил для поставленной задачи. Он станет частью цепи батарей, которая нужна для ритуала.

Теперь все закончено. И вместе с тем именно теперь все начнется. Цель, которую он ставил еще подростком, достигнута. Трусливый отец за всю жизнь не смог сделать ничего по-настоящему великого. А Святослав войдет в историю еще молодым человеком. К своей зрелости он станет повелевать этим миром.

Увлекшись мечтами, он не сразу понял, что проклятая реальность все еще существует. В ней идет дождь, пахнет чем-то кислым, а неприятный во всех отношениях Лютый что-то говорит.

И тут же почувствовал мощь, которая искрилась в Осколке, словно призывая его. Руки задрожали от необъяснимого предвкушения, которое возникало каждый раз близ кристаллов. Святослав махнул Вредителю, чтобы тот подошел. А когда отдал Осколок, облегченно выдохнул. И обернулся к Лютому.

– Повтори, – приказал он кощею.

– Все так, как говорила его приспешница. Мы вошли в лабиринт. Правда, тот оказался не таким уж обширным. Всего несколько внушительных залов и с десяток коридоров. Нашли волота под обломками, нашли мертвых рубежников.

– Ближе к сути, – нетерпеливо бросил Святослав.

– А потом мы обнаружили его. Уже в центре. Непонятно, что случилось. У него никаких серьезных ран. Разве что вон лицо поцарапано. Думаю, там находилась какая-то ловушка Аптекаря, которую он активировал, взяв Осколок.

– Да, возможно.

– Нашли еще запертый сундук и его рюкзак. Прочее – всякая рухлядь.

Святослав слушал вполуха. Ему было все равно, что там рассказывают про остальные предметы, найденные в лабиринте. А еще великому князю было совсем не интересно, что там случилось с Бедовым. Правда, вместе с тем правитель испытывал нечто вроде легкого разочарования. Все это время Матвей представлялся шилом в заднице, а теперь вдруг так глупо и скоропостижно закончился. При этом выполнив свою миссию.

Это можно было сравнить с куском любимого торта, который долго пекли, но тот неожиданно оказался слишком сладким. Таким приторным, что его невозможно взять в рот. Великий князь сам удивился своему «человеколюбию», как он это называл. Ведь можно сказать, что он в определенном смысле жалел о смерти того, кто его бесил. Правда, не учитывал, что жалел о легкой смерти.

Князь даже уже собрался развернуться, но Лютый вновь открыл свой уродливый рот:

– Ваше Величество, что с ним делать?

Чем привел Святослава в искреннее недоумение. Великий князь не предполагал, что с Бедовым нужно что-то делать. Он исполнил необходимую роль и теперь с чистой совестью мог уйти со сцены. Свою часть уговора Святослав выполнил. С помощью ратников вытащил Матвея наружу, как и должен был.

– Ну, не знаю. Похороните где-нибудь.

– Он еще жив, Ваше Величество.

Святослав раздраженно положил руку на грудь Матвея. Да, сердце медленно, но билось. А хист, точнее, крохотные его остатки неподвижным озерцом плескались на дне воображаемого сосуда. Даже если вдруг случится чудо и Бедовый выживет, то останется магическим калекой.

Первым желанием было сказать, чтобы Лютый бросил его прямо тут. Хиста Матвея не хватит даже на то, чтобы укрыться от чужан. Те найдут его, определят в какую-нибудь больницу, где он несколько месяцев будет находиться в состоянии овоща. Помрет или выживет – это даже неважно.

Однако тут же Святослав себя мысленно одернул. Подобного нельзя делать на виду у всех ратников. Бедовый, несмотря на все, – его подданный. И тем самым великий князь покажет, что для правителя его люди являются расходным материалом. Конечно, так оно и есть, однако дружине это знать необязательно.

Прежде бы к нему подошел Башка и нашептал правильное решение на ухо. Теперь Марат сбежал. Испугался и сбежал.

Святослав думал, что хорошо знает свою правую руку. И что Башка, услышав о планах правителя, попытается остановить его. Однако у Марата кишка оказалась слишком тонка. Он решил удрать, скрыться в надежде, что его не найдут. Найдут и накажут за предательство. Как только придет время.

– Отвези его на квартиру. Позже придумаем, что с ним… как ему помочь, – тут же исправился великий князь.

Святослав уже развернулся и даже сделал несколько шагов по направлению к аптеке. Его мысли были заняты самым важным – предстоящим ритуалом, который, конечно же, великий князь собирался провести незамедлительно. Однако крики и брань за спиной заставили обернуться.

Вниманию правителя предстала странная картина. Над Лютым проворно кружила сирин в серой скособоченной футболке Puma. Кружила с упорством голубя, увидевшего в руках прохожего кусок батона. Она хлопала крыльями по лицу кощея, но вместе с тем не пыталась расцарапать физиономию рубежнику или впиться в того когтями.

За свою жизнь Святослав не видел сирин. Нечисть редкая, ценная, и в то же время просто убить ее невероятно тяжело. Под силу разве что кощею. Говорили, что на севере осталась пара гнезд, в приличном отдалении от людей. Впрочем, Никитинский никогда не испытывал особого интереса к нечисти. Однако сейчас не мог не признать определенной привлекательности сирин.

А еще вспомнил донесения группы наблюдения за домом. Что именно подобная птичка, совсем редкий гость для Санкт-Петербурга, пыталась напасть на прохожую чужанку, когда та оказалась близ Матвея. Само собой, Лютый не тянул на женщину. Впрочем, и сирин не торопилась навредить кощею.

То, что пыталась сейчас сделать нечисть, можно было бы назвать самоубийством. Стоит щелкнуть пальцами – ратники разорвут ее на части и от несчастной не останется даже мокрого места. Однако великий князь неожиданно вновь ощутил подкатывающее к животу чувство грядущей опасности. Договор? А он здесь каким боком?

– Не трогать ее! – прокричал он, прежде чем что-то понял.

А когда нечисть ухватилась за Бедового, целуя и рыдая над ним, запоздало осознал. Она – тоже часть его так называемой команды. Ведь Матвей сказал, что будет набирать тех, кто поможет ему с походом в башню, сам. По всей видимости, сирин не понадобилась.

Святослава посетила мысль, что Бедовый был все-таки странным рубежником. Как же он легко сходился с нечистью! Бес, черт, сирин, леший близ Выборга. Великий князь даже не удивился бы, если он у себя в хозяйстве нашел место верлиоке или злыдням. Или, чего доброго, вообще Одноглазое Лихо приютил.

О том, что сирин принадлежала именно Матвею, свидетельствовал и следующий факт. Как только нечисть стала причитать и убиваться, роняя свои крокодильи слезы, к ней подошла приспешница Бедового. Она приобняла сирин, как старую подругу, и стала медленно гладить ее по голове, стараясь утешить. Вот ведь, тоже, нашли невесту для мертвого рубежника.

Впрочем, не прошло и нескольких секунд, как сирин неожиданно отстранилась от тела Матвея. Она глядела на него странно, точно впервые увидев. И ее лицо выражало крайнее неодобрение, если не сказать большего.