За маской Демона

— Господин, — прошептала она, и ее голос был тихим, хриплым от крика. — Господин, вы ранены. Позвольте мне принести воды, вашу скулу нужно промыть…

Он резко обернулся, и его движения были слишком быстрыми, слишком резкими для человека. Его глаза встретились с ее глазами, и она отшатнулась, потому что в его взгляде она увидела то же, что видел Горм — бездну. Она увидела тьму, которая была глубже любой человеческой тьмы, она увидела нечто такое, что не могло быть объяснено словами.

— Уйди, — сказал он, и его голос был грубым, почти злым. — Уйди отсюда. Ты не хочешь быть рядом со мной. Ты не понимаешь, кто я.

Она колебалась. В ее глазах была благодарность, но рядом с ней был страх. Он видел этот страх, и он ненавидел себя за то, что является его причиной. Он не хотел, чтобы она боялась его. Он хотел, чтобы она ушла и забыла, что он существует. Он хотел, чтобы она исчезла из его жизни, потому что каждое ее присутствие, каждое ее дыхание только усиливало то липкое, отвратительное чувство, которое он испытывал к себе.

— Я… я не могу вас оставить, господин, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Вы спасли меня. Вы рискували своей жизнью ради меня. Как я могу уйти и оставить вас здесь, раненого?

— Ты должна, — сказал он, и в его голосе теперь было больше усталости, чем злости. — Ты должна уйти, потому что я не могу обещать, что не сделаю тебе больно. Ты не знаешь, что я такое. Ты не знаешь, что скрывается внутри меня. Уйди, пока я еще могу контролировать себя.

Она медленно отступила, ее глаза были полны слез. Она не понимала, что происходит, она не понимала, почему ее спаситель вдруг стал таким пугающим, таким холодным. Она хотела помочь ему, хотела отблагодарить его, но он отталкивал ее, и это отталкивание было для нее почти такой же болью, как нападение тех троих.

Она повернулась и побежала прочь, ее шаги затихали в коридоре, и он остался один. Он остался в тишине, которую нарушало только его собственное дыхание, его собственное сердце, его собственное мучительное чувство вины.

Он вернулся в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его ноги подкосились, и он медленно сполз на пол, садясь на холодный камень. Вокруг было темно — свеча почти догорела, и свет стал тусклым, едва различимым. Он сидел в темноте, глядя перед собой невидящими глазами, и думал о том, что с ним произошло.

Он спас ее. Он, демон, воплощение зла, разрушитель миров, спас человеческую жизнь. Он сделал это не потому, что хотел, а потому, что не мог иначе. Потому что чувство вины, это отвратительное человеческое чувство, заставило его действовать вопреки своей природе. И это было для него страшнее любой битвы, страшнее любой пытки, страшнее самой смерти.

Он поднес руку к лицу и посмотрел на свои пальцы. Они дрожали. Мелкая, противная дрожь, которую он не мог контролировать. На пальцах была кровь — не его кровь, а кровь Жилы, которому он сломал запястье. Он поднес их к носу и вдохнул запах. Железо. Жизнь. Смерть. Все смешалось в единый коктейль, который пьянил его сильнее любого вина.

И он снова рассмеялся. Тихо, беззвучно, одним лишь содроганием плеч. Смех вырывался из его груди помимо воли, и в нем не было ни радости, ни удовольствия — только горечь, только отчаяние, только бесконечное, всепоглощающее отвращение к себе. Он смеялся над своей слабостью, над своей глупостью, над своей неспособностью быть тем, кем он был всегда.

— Что же вы сделали со мной, люди? — прошептал он в темноту. — Какую же мерзкую штуку вы называете душой? Зачем вы научили меня чувствовать это? Зачем вы научили меня страдать?

В ответ ему молчала темнота. Молчал дом. Молчал мир, который был вокруг него, но который теперь казался ему чужим и враждебным. Он был один. Он был один в этом теле, в этом мире, в этой жизни, которую он не выбирал и не хотел. И в этой одиночестве он понял, что самое страшное еще впереди. Потому что он не знал, как жить дальше. Он не знал, как управлять этой силой в этом мире, как контролировать свои эмоции, как существовать в этом человеческом теле, которое было одновременно и тюрьмой, и источником невыносимых страданий. Он не знал, как смотреть на себя в зеркало, не чувствуя отвращения. Он не знал, как дышать, не чувствуя вины.

Его пальцы сжались в кулаки, и в тот же миг стекло в оконной раме покрылось тонкой паутиной трещин. Сила вырвалась наружу — неконтролируемая, дикая, такая же темная, как и он сам. Она была его проклятием и его даром, но теперь она была и его тюрьмой. Потому что он не знал, как использовать ее по-другому, как подчинить ее своей воле, как сделать ее инструментом, а не оружием. Он закрыл глаза и откинул голову назад, ударившись затылком о дерево двери. Боль была острая, реальная, и эта боль была единственным, что напоминало ему о том, что он все еще жив. Что он все еще существует. Что он все еще может чувствовать что-то, кроме этой невыносимой, разъедающей его изнутри вины. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, несколько часов. Он сидел на полу, глядя в темноту, и его мысли текли медленно, как смола, вязко и тяжело. Он думал о том, что будет завтра. Он думал о том, как он будет смотреть в глаза этим людям, которые видели его слабость и его силу. Он думал о том, как он будет жить в этом теле, которое стало его тюрьмой, его наказанием, его проклятием.

Но больше всего он думал о ней. О той девушке, которую он спас. О ее глазах, полных благодарности и страха. О ее дрожащих руках, которые вцепились в его рубашку. О ее доверии, которое он не заслужил. Он думал о том, что, возможно, впервые за свою бесконечную жизнь он сделал что-то, что не было продиктовано его природой. Что-то, что не принесло ему удовольствия. Что-то, что было правильным, но при этом причиняло боль. И эта мысль была страшнее любой битвы, страшнее любой пытки, страшнее самой смерти. Потому что это значило, что он меняется. Что он становится тем, кем никогда не хотел быть. Что он теряет свою сущность, свою природу, свою силу. Он, демон, становился человеком. И от этого невыносимого осознания он не мог найти спасения ни во тьме, ни в свете, ни в той бесконечной, всепоглощающей бездне, которая была его домом в течение тысяч лет. Он был один. Он был слаб. И впервые за свое существование он боялся — не смерти, не забвения, а того, что он может стать кем-то другим. Тем, кто чувствует. Тем, кто страдает. Тем, кто любит. В этой комнате, в этой тьме, в этом невыносимом одиночестве, он понял, что самое страшное наказание для демона — не уничтожение, а человечность.