Псих

Провел ладонью по лицу, ощупал лоб, виски, затылок. Пальцы наткнулись на засохшую корку под волосами – запекшаяся кровь. И шишка размером с грецкий орех. Значит, головой точно обо что-то бился.

А потом я понял, что лежу в постели прямо в одежде. Той самой, что была на мне ночью. Куртка в грязных пятнах, рваная на спине, треники, футболка. И кеды… Я спал в обуви. В куртке.

Снова напряг голову, пытаясь вспомнить, как оказался в Инкубаторе. Ни черта. Чёрная дыра. Будто кто-то аккуратно вырезал из плёнки кусок и склеил концы.

– Слушай… Во сколько я вернулся? Не слышал случайно? – спросил я Гнуса, который продолжал упорно пялиться прямо мне в рожу.

Тот несколько раз моргнул, вид у него стал удивленным, спичка в зубах замерла.

– Ты чё, Псих, не помнишь? – он подался вперед, наклонился и тихо спросил: – Колись, начал каким-то дерьмом закидываться? Поганое это дело, пацан. Сдохнешь на раз. Не осуждаю, конечно, но стопудово не одобряю.

– Не плети, – осек я Гнуса. – Ничем не закидываюсь, просто реально не помню, как пришел обратно.

– Да ладно… – восхитился сосед. Его чрезвычайно веселило и радовало мое состояние. – Значит, реально не помнишь… Ну ок. Сейчас расскажу. Господа, занимайте места согласно купленным билетам, вы услышите что-то интересное.

Гнус заржал как дурак, потом отполз назад, к стенке, поджал ноги по-турецки. В следующую секунду счастливое выражение с физиономии Толика исчезло, он стал максимально серьезным. Это мне не понравилось еще больше, чем его дебильный смех. Обычно Гнуса ничего не парит, он живет по принципу: день прошел, да и ладно. Но сейчас он явно из-за чего-то парился, только не мог определиться до конца – восхищает его это или пугает.

– Слушай внимательно, Псих. Потому что я тебе один раз расскажу и больше не хочу это вспоминать. Всякое мне приходилось видеть в Инкубаторе, но ты меня ночью удивил. А я сильно нервничаю, когда чему-то удивляюсь. Ясно?

Я кивнул – к горлу сразу подкатил ком тошноты.

– Часа в три ночи… – Гнус понизил голос еще больше. – Часа в три ночи дверь открылась. Без скрипа, аккуратно. Я как раз только сходил в сортир. Чертов компот… Точно из какого-то дерьма его сварили… В общем… Лежу, таращусь в потолок, слушаю, как кишки в узел заворачиваются. И тут – шаги. Я уж думал, Церберы явились. А потом смотрю – ты.

Толик ткнул в меня пальцем. Будто я с первого раза не понял, что речь идет о моей персоне.

– Заходишь медленно. Останавливаешься посреди комнаты. И стоишь. Просто стоишь. Минуту, наверное. В темноте, грязный как чёрт из болота. Я лежу, никого не трогаю. Думаю – щас он сядет на свою койку и заснёт. А ты, сука, не садишься. Ты стоишь.

Силач прекратил отжиматься, поднялся на ноги и замер, уставившись в нашу с Гнусом сторону. Клоп у тумбочки тоже замер. В спальне стало тихо. Все, оказывается, слушали.

– А потом, – Гнус выдержал паузу, обвел пацанов торжествующим взглядом, будто он стал свидетелем чего-то очень серьезного. – Ты медленно повернулся на месте, вокруг своей оси. Ага… У тебя глаза, Псих… они блестели, что ли. Сказал бы – светились, но у нормальных, обычных людей зрачки не светятся. И ты улыбнулся.

– Я не улыбаюсь, – эти слова вырвались у меня на автомате.

– Ну вот именно. Ты не улыбаешься. А тут вдруг – улыбался. Широко. С зубами. И сказал… – Гнус вдохнул, выдохнул. – Басом таким, аж до печенок пробрало…

– Сказал что?

– «Как же я ненавижу вас, сраные людишки», – Гнус выдал это, копируя интонацию. Получилось плохо, но даже его жалкое подражание заставило меня напрячься. – Ага. Прикинь? С каким-то… театральным акцентом, что ли. Как сцена из старого кино.

Я молчал.

– А потом, – продолжил Гнус, – ты заржал. Громко. На всю спальню. Как будто услышал самую смешную в жизни шутку. И рухнул прямо как стоял – в куртке, в обуви, лицом в подушку. Захрапел сразу.

– Заржал… – повторил я тупо.

– Заржал, ага. Силача вон спроси или остальных. Многие проснулись. Мы реально думали, у тебя совсем кукуха отлетела. Хотели даже Церберов позвать, мало ли. Потом решили не вмешиваться. Ты же псих, что с тебя взять? Да еще этот кипиш ночью был? Не слышал?

– Шмонали меня? – спросил я резко, уходя от разговора о драке.

– Что? – искренне удивился Гнус.

– Карманы. Куртку. Шмонали меня? Я же вас знаю, стопудово пролазили.

– Ты совсем больной? – Толик выпятил глаза. – К тебе подойти ссали. У тебя глаза как будто светились, я тебе говорю. Никто не рискнул.

Я несколько секунд молча пялился на Гнуса, потом откинулся обратно на подушку. В голове никак не укладывалось все, что рассказал сосед. Звучало это как полный, абсолютный бред. В любом случае надо вставать. Еще минут десять, и примчатся Церберы проверять, все ли отреагировали на сигнал подъема.

Повернулся на бок, принял сидячее положение, спустил ноги на пол. Еще немного потупил, потом встал и потянул на себя одеяло с подушкой. Собрался заправить постель. Но уже в следующую секунду плюхнулся обратно на задницу, подушку резко вернул на место, чтобы никто не успел заметить, что под ней лежит. Особенно Гнус.

А там лежало. То, чего здесь, в интернате, быть не должно. Та самая черная тетрадь из бункера. Дневник, который вел неизвестный мне тип.

Я медленно сунул руку под подушку. Мысленно твердил одно и то же – пусть мне померещилось. Ни хрена. Пальцы нащупали твердый прямоугольный предмет.

Быстро оглянулся по сторонам. Силач снова вернулся к отжиманиям, Гнус ковырялся в зубах, уставившись в противоположную сторону, остальные тоже были заняты своими делами.

Аккуратно, стараясь не привлекать ничьего внимания, вытащил тетрадку и сразу сунул ее под матрас. Заначка тоже не особо надежная, но лучше там, чем под подушкой. А вообще, по-хорошему, дневник надо перепрятать в такое место, где никто не бывает. Сегодня – среда, Церберы будут шмонать на отшибись. Чисто просмотрят тумбочки. А вот в пятницу, перед выходными, перевернут всю спальню с ног на голову.

Я встал, заправил постель, снова уселся на койку. Попутно пытался изо всех сил вспомнить хоть что-то. Имею в виду, о своем возвращении. Ничего у меня не вышло.

– Гнус, – тихо позвал соседа.

Тот моментально сорвался с места, резко придвинулся ко мне и заглянул в мои глаза. Наверное, пытался найти остатки ночного свечения.

– Чего, Псих? Говори. – Голос у Толика все равно звучал немного возбужденно.

– Слушай… И много пацанов проснулось, когда я пришел?

– Хм… – Толик задумчиво почесал указательным пальцем бровь. – Я, Клоп, Силач… Еще Шкет, по-моему…

Гнус обернулся к парню через три кровати от нас. Шкет был самым младшим в средней группе и самым мелким, за что и получил свое погоняло.

– Эй, Шкет… – начал было сосед.

Я подался вперед, схватил его за руку. Вроде бы совсем не сильно.

– Заткнись! Чё ты орешь на весь этаж? Просто уточнил. Не надо об этом по сорок раз говорить. А еще лучше – вообще не надо говорить. Ясно?

Толик нахмурился, посмотрел на меня, опустил взгляд на мои пальцы, сжимавшие его запястье. Потом резко побледнел и прошипел сквозь зубы:

– Эй, Псих, грабли-то убери. Больно! Сука, реально больно!

Я молча отдернул руку. На коже Гнуса остались лиловые следы. Мы оба уставились на них так, будто видим что-то невероятное. Хотя, по сути, так оно и есть. Потому что никаких следов быть не должно. Я схватил Толика еле-еле, чтобы остановить.

– Ну ты… сука… – Толик прижал конечность к груди и принялся ее баюкать. – Голову лечи, Псих. Чуть запястье не сломал. Понятия не имел, что ты у нас такой сильный…

Я не знал, что сказать в ответ, потому что сам пребывал в тихом ахере.

– И чего завелся? – продолжал сосед. – Никому не интересно, что ты исполнял ночью. Успокойся. А то, что глаза блестели… Так-то вообще не факт. Может, свет с улицы так упал. Часов в двенадцать во дворе кипиш был. Церберы метались как ненормальные. Я так понял, кто-то посторонний пробрался на территорию, и что-то там случилось. Они потом фонари до утра не отключали. Так, может, мне то свечение вообще померещилось. Всё, не ссы. Силач с Клопом и Шкетом только твой смех слышали и дебильное высказывание. Но ты же Псих, кто на это обратит внимание?

Гнус высказался и отвернулся в другую сторону. В тот же момент из обшарпанного динамика на стене раздался бодрый мотив государственного гимна. Следом – раздражающе счастливый голос диктора.

– …великий день, граждане Евразийской Конфедерации! – жизнерадостно вещал какой-то придурок, источая казённый энтузиазм. – Сегодня мы отмечаем праздник Авангарда! Ровно пятьдесят лет назад Девятка впервые предстала перед миром, поклявшись защищать покой Конфедерации! Давайте же возрадуемся, что эти одарённые заботятся о нас. Апогей, чей Дар остановил десятки цунами, предотвратил сотни землетрясений, спас миллионы граждан Конфедерации… Горнило, чьё разящее пламя за последние десять лет очистило неимоверное количество гнёзд преступности… Панацея, светлый ангел, который с помощью своего Дара исцеляет ежедневно тяжелобольных детей…

Дальше диктор перечислил остальных – Стикс, Штиль, Бастион, Мираж, Пульс, Вектор. У каждого – список добрых дел. Все безупречные. Все идеальные. Сокровища нации.

Я потер виски пальцами. Давление все еще оставалось, но уже не такое сильное. Зато до кучи появилось кое-что другое. Мне вдруг показалось, что мой слух стал… как бы это сказать… острее, что ли… Голос чёртова диктора буквально ввинчивался в мозг, будто он талдычит свою речь прямо мне в ухо.

А ещё… Я вдруг слишком сильно начал чувствовать запахи. Например, запах Клопа. Причем это был не физический «аромат», не телесный, а что-то другое.

Кисло… Да… Как от прокисшего молока.

Но, самое поганое, я четко понимал, что чувствую его вовсе не носом, не обонянием. Этот запах сразу сформировался в моей голове.

Повернулся к Гнусу. Прислушался к ощущениям.

Твою мать… Такая же хрень…

От Гнуса тоже пахло. Чем-то тёплым, металлическим. Похоже на слегка нагретый на солнце медный пятак…

Я закрыл глаза. Запахи не пропали – только сместились куда-то на периферию.

Что со мной? Какого хрена происходит?

Потупил еще пару минут, а потом списал это на удар головой. На последствия падения. Это было разумное объяснение. Я в него почти поверил.

Почти.

В коридоре раздался резкий, неприятный голос:

– Подъём, тунеядцы! Шевелите задницами! Сначала общее построение, потом зарядка и только после этого завтрак. Кто не работает, тот не ест. Все помнят?!

В дверях нарисовалась массивная фигура.

Зубов. Старший воспитатель сегодняшней смены. Бывший военный, списанный по ранению – у него правая нога чуть подволакивает, но это не мешает ему гонять нас как здоровому. Жёсткий, сухой мужик с квадратным подбородком и взглядом замороженной рыбы. Он единственный, кого мы зовем по фамилии. Потому что если узнает, что дали кличку, будет локальный трындец.

В мужском интернате преподавательский состав подобрали соответствующий. Женщин во всём заведении числится всего две – пожилая учительница литературы и библиотекарша. Остальные сотрудники – отставные военные, бывшие охранники из колоний, надзиратели на пенсии. Разговор у них с воспитанниками всегда короткий. И всегда – болезненный.

– Пять минут на умывание! – рявкнул Зубов. – Разбор инвентаря на заднем дворе! Сегодня драите территорию до блеска!

Его взгляд остановился на мне.

– Рубин? А ты чего, мать твою, в верхней одежде дрых?! И почему весь в грязи?

Гнус рядом тихо хмыкнул и отвернулся. Сосед, конечно, тот ещё фрукт, но в данной ситуации меня сдавать не будет. Не из благородства – просто потому, что в Инкубаторе все стучат тихо. Если Толику придет в голову мысль слить мои ночные похождения, он сделает это позже, без свидетелей.

– Я задал вопрос, Рубин. – Зубов прошёл вглубь спальни, остановился в двух шагах от моей койки.

Голос у него был ровный, спокойный. Такой спокойный, что хотелось встать и сразу самому пойти в карцер.

– Да это еще вечером, перед отбоем случилось. – Я уставился в лицо Церберу с максимально искренним выражением на физиономии. – Решил побегать. Вы же знаете, страсть как люблю бегать. Дождь прошел, на очередном кругу поскользнулся и прям в грязь упал…

И тут снова появился он, этот дебильный запах. Вернее, не этот. А другой, но снова прямо в башке.

Что-то вроде сырого металла с примесью горелого пороха. Не такой, как от Гнуса. Совсем не такой. Тяжёлый, плотный, будто кто-то поднёс мне под нос гильзу от автоматного патрона.

Зубов. Запах шел от Зубова.

Я понял это сразу, без всяких сомнений. И ещё я понял – он не верит. Ни одному моему слову.

– Бегал, значит, – Зубов прищурился. – И сразу с утра пораньше напялил куртку?

Спокойно. Главное – спокойно. Не отводить взгляд.

– Я в ней спал, Иван Сергеевич. Холодно вчера было, отопление еще не включили. Завернулся, чтобы не замерзнуть.

Запах изменился. Металл никуда не делся, но к нему добавилась тонкая кислая нота – как от давно немытой бутылки из-под молока. Сомнение. Чёткое, осязаемое. Зубов колебался.

– А что случилось, Иван Сергеевич? – постарался я, чтобы голос звучал максимально тупо и заинтересованно. – Мы ночью крики слышали во дворе, сирену.

Зубов смотрел в упор. Молчал секунд десять. В тишине было слышно, как за окном наш интернатский дворник скребёт асфальт.

– Старшегруппников ночью отмудохали, – наконец произнёс воспитатель. – Говорят, вышли во двор подышать. А на них налетела толпа неизвестных. Отделала и убежала. Странно, не находишь, Рубин? Какие-то неизвестные пробрались на территорию, чтобы дать звездюлей троим старшегруппникам.

Я мысленно поставил себе пять баллов за сообразительность. Это мудачье повело себя как и ожидал. Выдали первую попавшуюся очень дебильную историю, лишь бы не признаваться, что их отметелил какой-то середнячок. Да еще в одно лицо. Конечно, Церберы в эту чушь не поверили, но разбираться не станут.

Внешне я оставался совершенно спокойным.

– Странно? – пожал плечами. – Да всякое бывает. Вы же знаете, по соседству у нас кадетский корпус. Расстояние небольшое, километров десять. Может, Бурый и там успел завести «друзей». Все ведь в курсе, что старшаки в самоволку часто ходят.

Запах Зубова снова изменился. Кислота усилилась, металл отступил. Появилось что-то новое – едва уловимая горьковатая нотка, похожая на дым прогоревшего костра. Воспитатель чувствовал себя неуютно. Я вслух сказал то, о чем вообще-то не принято говорить. Что старшегруппники позволяют себе нарушать правила Инкубатора и всем на это насрать.

Самое поганое – я вообще не мог понять, каким образом по этим запахам определяю эмоции и едва ли не читаю мысли. Может, на самом деле просто реально поехала крыша? Сижу тут себе, сочиняю всякую дичь.

– Кадетский корпус, – протянул Зубов. – Ну да, ну да… Деткам богатеев делать больше нечего, как бегать по интернатам и бить морды всякому отребью. Хотя…

Цербер на мгновение задумался. Про самоволки он знает прекрасно. Как и про то, что старшаки частенько наведываются в город. Там они реально могли столкнуться лоб в лоб с кадетами, подраться или просто сцепиться между собой.

Зубов вдруг резко повернулся и посмотрел на Гнуса.

– А ты что скажешь? Рубин всю ночь в спальне был?

Толик небрежно пожал плечами:

– Так точно, Иван Сергеевич.

Физиономия у Толика была настолько искренней, что даже я поверил. Зубов хмыкнул, покачал головой, о чем-то размышляя.

Я с удивлением понял, что его запах окончательно поменялся. Стал спокойнее. Воспитатель мне поверил.

– Ладно. – Зубов недовольно поморщился. – Если упал, дойди до медпункта. И переоденься, мать твою. Чтобы я тебя в этом рванье на построении не видел.

Он развернулся и пошёл к двери. У выхода притормозил, обернулся через плечо.

– И вот ещё что, Рубин. Если узнаю, что ты мне соврал… Сам знаешь, какое будет наказание.

Как только дверь за Зубовым захлопнулась, все середнячки облегчённо выдохнули. Я тоже. Мне показалось, гроза миновала. Зря я так подумал.