Убийство на далеком астероиде

Я ехал в грузовой отсек Г-7. Круассан всё ещё грел карман. День продолжался.

И я ещё не знал, что ложный вызов в грузовом отсеке Г-7 станет началом конца. Но пока — «Койот» гудел, в наушнике молчала диспетчерская, и где-то впереди, в техническом секторе, Том, возможно, уже ждал меня со своей неизменной отвёрткой с синей ручкой. А может, и нет.

Об этом я думал меньше всего. И зря.

Технический модуль Тома

По пути я свернул к Тому — всё равно обещал Лин. Технический сектор колонии располагался в нижнем ярусе, там, где гул гравитационной станции ощущался уже не звуком, а скорее давлением в ушах. Здесь пахло машинным маслом, озоном от старой проводки и той особенной сухой пылью, которая скапливается только в помещениях, где люди работают, а не живут. Я оставил «Койот» у входа в сектор, кивнул механику, который возился с распределительным щитком, и пошёл пешком. В техническом секторе транспорт был бесполезен: коридоры здесь были узкими, заставленными ящиками с запчастями и свёрнутыми кабелями.

Модуль Тома находился в тупике коридора «Д», рядом со старой вентиляционной шахтой, которую заварили ещё в прошлом году после аварии. Дверь была приоткрыта.

Это было первое, что меня насторожило.

Том никогда не оставлял дверь открытой. Не из паранойи, а из профессиональной привычки: кофемашины — техника тонкая, пыль и влага их убивают, а коридорный сквозняк нёс и то, и другое. Я помнил, как однажды Лин жаловалась, что Том прочитал ей целую лекцию о микроклимате, когда она забыла закрыть дверь в подсобку.

— Том? — позвал я, подходя ближе. — Ты здесь?

Тишина.

Я толкнул дверь и вошёл.

Мастерская Тома была ни складом, ни офисом, ни жилым отсеком, а чем-то средним — обжитым до мелочей и всё равно чужим. Вдоль стен стояли стеллажи, уставленные разобранными кофемашинами. Модели «Кухня-Плюс», старые «Бариста-3000», списанные с марсианских кораблей агрегаты, которые кто-то когда-то пытался приспособить под местную гравитацию. У каждой из них была бирка с номером и пометкой, сделанной мелким, убористым почерком Тома. Я присмотрелся: «Ждёт помпу», «Грелка под вопросом», «Пациент скорее жив, чем мёртв», «Этому только молитва». Том относился к кофемашинам как к живым существам. Может, поэтому они его слушались.

Самого Тома не было. На верстаке, в круге света от лампы, лежала раскрытая папка с инструкцией к кофемашине — той самой, номер три из «Свежевыжатого». Страницы пестрели пометками: «Помол — проверить калибровку», «Давление — 9 бар, не выше, иначе пенка горчит», «Спросить Лин про шум на второй скорости». Рядом с папкой стояла кружка с недопитым кофе — уже холодным, с плёнкой на поверхности. И отвёртка.

Отвёртка с синей ручкой.

«Малышка». Том никогда с ней не расставался. Всегда носил в нагрудном кармане, шутил, что это единственная женщина, которая его не подводит. И вот она здесь — а его нет. И дверь открыта. И кофе не допит.

Странно. Не то чтобы в колонии не случалось странностей, но от Тома я такого не ожидал.

Я приклеил стикер к папке с инструкцией, вывел: «Том, зайди к Лин — она волнуется. Дж.» — и уже собрался уходить, когда снова бросил взгляд на «Малышку». Может, просто забыл? Замотался с делами и оставил? Успокоительная мысль, но она почему-то не успокаивала. Я слишком хорошо знал Тома, чтобы поверить в такую забывчивость.

Лин бы точно не поверила. Она с утра уже заметила, что Том не пришёл чинить кофемашину, и это её встревожило. «Он никогда не опаздывает», — сказала она. А я ответил: «Заскочу проверю». Теперь я стоял в его мастерской и понимал, что проверка не сняла вопросов, а только добавила.

Я вышел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь и кивнул механику, который по-прежнему возился с распределительным щитком. «Койот» завёлся с третьей попытки, и я выехал в транспортный коридор. В наушнике молчала диспетчерская. Впереди был грузовой отсек Г-7, ложный вызов и долгий день, в котором почему-то не получалось отделаться от мысли о синей рукоятке на пустом верстаке.

Ложный сигнал

Грузовой сектор Г-7 находился на дальней окраине колонии, там, где жилые модули уступали место складам, а склады — пустоте. Я ехал туда по транспортному коридору, который с каждым поворотом становился всё темнее и тише. Лампы здесь горели через одну — экономия энергии, — и свет фар «Койота» выхватывал из темноты то облупившуюся маркировку на стене («Г-6 →», «Г-7 →», «Технический, посторонним не входить»), то забытый кем-то контейнер. Навигатор пискнул и сообщил, что я на месте.

Я заглушил двигатель и вышел. Тишина здесь была другой — не уютной, как в жилых секторах, а глубокой, вакуумной, нарушаемой только гулом генераторов за стеной. Пахло машинным маслом и металлической пылью. Я невольно поёжился — не от холода, а от какого-то смутного чувства, которое всегда возникало у меня в пустых грузовых отсеках. Может быть, это была профессиональная паранойя. А может — здравый смысл.

— Диспетчерская, — сказал я в микрофон. — Я в Г-7. Что-то тихо.

— Подтверждаем, шериф. Датчик движения сработал в отсеке 7-Б. Возможно, ложный. Проверьте.

— Принято.

Я достал фонарь и пошёл вглубь отсека.

Грузовой сектор Г-7 был огромным — высотой в два яруса, с потолком, теряющимся в темноте. Вдоль стен громоздились контейнеры всех размеров: одни опечатанные, с маркировкой корпораций, другие открытые, с каким-то хламом. Здесь хранилось всё, что не нужно было прямо сейчас, но могло пригодиться потом: запасные панели для купола, бухты кабеля, старые скафандры, детали для ремонта шлюзов. Тусклый аварийный свет едва освещал пространство, и тени от контейнеров падали на пол длинными, кривыми полосами. Я медленно пошёл по центральному проходу, светя фонарём по сторонам.

— Есть кто? — спросил я в темноту. — Шериф колонии. Обход.

Тишина. Потом — шорох.

Я замер, положил руку на бластер и медленно повернулся. Луч фонаря скользнул по контейнерам, по стенам, по чему-то мелкому и тёмному, что метнулось в угол.

Крыса.

Обычная, живая, с блестящими глазками и длинным хвостом. Она замерла на секунду, глядя на меня с выражением полного недоумения («А ты что здесь делаешь?» — читалось в её глазах), а потом юркнула в щель между контейнерами и исчезла. Я выдохнул и убрал руку с бластера. Крысы в колонии были, хоть служба санитарного контроля и пыталась это отрицать. Они попадали с грузами, размножались в тёплых отсеках и, говорят, даже научились переживать кратковременную разгерметизацию. Лин как-то сказала, что если колония когда-нибудь погибнет, то последними, кто покинет её, будут крысы и запах кофе. Я тогда посмеялся, но сейчас, глядя на пустой отсек, подумал, что в этой шутке было больше правды, чем хотелось бы.

— Ложный вызов, — сказал я в микрофон. — Тут только крыса. Диспетчерская, зафиксируйте ложное срабатывание датчика в Г-7Б.

— Принято, шериф. Отбой вызова.

Я уже собирался развернуться и уйти, когда заметил кое-что ещё. В углу, за грудой пустых контейнеров, стоял груз. Отдельный, тщательно закреплённый, с яркой биркой, которая блестела даже в тусклом аварийном свете. Я подошёл ближе.

«ВОДА — МАРС. Партия № 44. Отправитель: Little World Logistics. Получатель: Mars Colonial Authority».

Контейнер был опечатан, но на пломбе виднелись царапины — свежие, металлические, не пыльные. Кто-то открывал его недавно. Я провёл пальцем по краю пломбы, не касаясь её, просто оценивая. Царапины были не от инструментов — такие остаются, когда пломбу снимают в спешке и ставят обратно, надеясь, что никто не заметит.

Я достал планшет и сфотографировал бирку, пломбу и царапины. Потом, повинуясь привычке, которую не выключить даже в пустом отсеке, сделал пометку: «Г-7, контейнер № 44, пломба повреждена, проверить логи доступа».

Я убрал планшет и задержался на секунду. «Вода — Марс. Партия № 44». Тысячи тонн в месяц, я видел эти цифры в ежемесячных сводках, которые приходили в участок. Колония жила водой, как Земля когда-то жила нефтью, а Марс — мечтами о терраформировании. Вода была нашей валютой, нашим смыслом существования, единственной причиной, по которой кто-то вообще вложил деньги в этот астероид. Интересно, сколько из того, что мы грузим, доходит до конечного получателя?

Я слышал, что при транспортировке списывают процентов пять на технологические потери. Испарение при погрузке. Микротрещины в контейнерах. Ошибки учёта. Корпоративная норма, утверждённая советом директоров и подписанная самим Вейлом. Пять процентов — это звучало разумно, когда читаешь отчёт за столом в участке. Но когда стоишь рядом с контейнером, который весит тысячи тонн, пять процентов — это целое озеро. Куда оно девается?

Я представил себе цепочку, о которой нам рассказывали на инструктаже: роботы-добытчики дробят ледяной реголит, везут на завод, там его плавят, фильтруют, дистиллируют — и вот из грязной космической породы получается прозрачная вода, которую можно пить, поливать помидоры миссис Грин или заливать в топливные баки. А потом её загружают в такие вот контейнеры и отправляют на Марс. И где-то по пути пять процентов исчезает.

Я тряхнул головой. Это не моя работа. Моя работа — следить за порядком, а не за водяным балансом колонии. Для этого есть логисты, бухгалтеры, администраторы. Пусть у них голова болит.

Я развернулся и пошёл к выходу.

И где-то по пути, между контейнером № 44 и дверью, я его потерял.

Значок.

Тот самый, что висел у меня на груди каждое утро, каждый день, каждый патруль уже девять лет. Я не почувствовал, как он отцепился. Возможно, зацепился креплением за выступ контейнера, пока я пробирался в узком проходе. Возможно, просто выпал, когда я наклонялся, чтобы сфотографировать бирку. А возможно — и эта мысль придёт ко мне позже, уже ночью, когда я буду ворочаться в кровати, — кто-то хотел, чтобы я его потерял. Чтобы значок оказался там, где его найдут. Чтобы его нашли не просто в грузовом отсеке, а на месте преступления.

Но пока — я вышел из Г-7, сел в «Койот», завёл двигатель и поехал обратно, в жилые сектора. В наушнике молчала диспетчерская. В кармане лежал круассан, слегка помявшийся, но всё ещё тёплый. Я думал о контейнере с водой, о царапинах на пломбе и о том, что пять процентов от тысяч тонн — это и вправду целое озеро. И куда-то оно ведь девается.

День клонился к вечеру. Впереди была рутина: бумажная работа, отчёт о ложном вызове, вечерний обход. А потом — звонок от Лин, который заставит меня забыть и о контейнере, и о значке. Но пока я об этом не знал. Пока я просто вёл патрульную машину домой, а значок лежал на полу грузового отсека и ждал, когда его найдут чужие руки.

Я нажал на газ. «Койот» загудел и поехал быстрее, унося меня из тёмного грузового отсека обратно в свет, к людям, к работе. К жизни, которая пока ещё была нормальной.

Вечерняя смена

Участок располагался в центральном секторе колонии, в двух шагах от административного корпуса, с которым мы старались не пересекаться без крайней нужды. У них там были свои заботы: бюджет, контракты, отчёты перед Землёй. У нас — свои: драки, кражи, бытовые ссоры и иногда — настоящие преступления. За девять лет я привык, что администрация смотрит на нас как на некое подобие обслуживающего персонала: «полиция — это санитары общества», кажется, так выразился однажды Вейл. Я не спорил. Санитары так санитары. Лишь бы зарплату платили.

Я припарковал «Койот» у служебного входа, кивнул дежурному — сержанту Мире, которая сидела за пультом с выражением лица человека, слишком давно не пившего кофе, и прошёл к себе.

Мой кабинет был маленьким. Стол, два стула, терминал, сейф, голографическая карта колонии на стене и неизменная кружка с трещиной, которую я принёс сюда из дома. Я сел, включил терминал и начал разбирать накопившиеся за день отчёты.

Бумажная работа — это особая форма пытки. Я не знаю, кто её придумал, но подозреваю, что тот же человек, который спроектировал систему вентиляции в грузовом секторе. Каждый вызов, каждый инцидент, каждое движение нужно было зафиксировать. «Ложный вызов, сектор Г-7, датчик движения, крыса», — напечатал я. Помедлил и добавил примечание: «Осмотрен контейнер "Вода — Марс", пломба повреждена. Рекомендуется проверить». Потом подумал, стёр «рекомендуется проверить» и написал «проверю сам». Не потому, что не доверял логистам. Просто привык доводить дела до конца.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Мира — сержант с усталыми глазами и причёской, которую она поправляла раз в неделю, не чаще.

— Шериф, сводка за день, — она положила на стол планшет. — Драка в портовом баре (словесная, без травм), жалоба на шум в жилом секторе В (подростки, музыка, разогнали), заявка на пропажу инструментов со склада (скорее всего, переучёт). И ещё...

— Что?

— Пришёл запрос с Земли. Инспекция. Проверка работы правоохранительных органов колонии. Завтра прибывает инспектор.

Я оторвал взгляд от терминала и посмотрел на Миру. Инспекция. С Земли. Это было... необычно. Колония жила своей жизнью, и Земля редко вмешивалась в наши дела. Обычно всё ограничивалось годовыми отчётами и финансовыми проверками. Но инспектор — живой человек, специально прилетевший сюда? Что-то тут было не так.

— Имя инспектора?

— Господин Корвин. Из департамента корпоративного надзора. Прилетает завтра в восемь утра.

— Корвин, — повторил я. Имя ничего не говорило, но звучало так, как звучат все имена из департаментов: сухо, официально и слегка угрожающе. — Ладно. Готовьте документы.

Мира кивнула и вышла. Я откинулся на спинку стула и задумался. Инспектор — это всегда плохо. Инспектор — это проверка протоколов, допросы, бумажная волокита, в которой можно утонуть. Инспектор — это глаза и уши Земли. А Земля, как известно, смотрит на колонистов с той смесью жалости и подозрения, с какой большая планета смотрит на маленький астероид.

Я тряхнул головой. Ладно. Утро вечера мудренее.

Я вернулся к отчётам, дописывал сводку за день, когда рука машинально потянулась поправить значок на груди. Пальцы прошли по ткани — и не нашли его.

Я замер. Опустил взгляд. На груди, там, где всегда висел значок шерифа, теперь было пусто. Только ткань, слегка выцветшая под ним за годы. Я провёл рукой по карманам, по поясу, по столу. Ничего.

— Чёрт, — сказал я вслух.

Мира заглянула в дверь.

— Что случилось?

— Значок. Потерял.

— Может, дома?

— Может, — я уже знал, что не дома. Я помнил, как машинально проверял его утром, перед выходом, и он был на месте. Где я его потерял? В жилом секторе? В кофейне? В техническом модуле Тома? В грузовом отсеке? Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Если найдётся, сообщу, — сказал я Мире. — А пока — дубликат в сейфе.

— Бюрократия, — вздохнула она.

— Бюрократия, — согласился я.

Я открыл сейф, достал запасной значок — старый, с царапиной, оставшейся после одной давней потасовки, — и прицепил на грудь. Он был легче, чем оригинал, и сидел как-то не так. Но выбора не было. Я запер сейф, выключил терминал, надел куртку.

День закончился. Я устал. Хотелось домой, к турке и тишине.

Я вышел из участка, сел в «Койот» и поехал домой. Коридоры колонии постепенно пустели — вечерняя смена заканчивалась, ночная ещё не началась. Гул гравитационной станции стал ниже, глубже, как дыхание спящего зверя. Я думал о том, что завтра надо будет поискать значок в грузовом отсеке. И ещё — зайти к Тому. И ещё — встретить инспектора. И ещё — обязательно выпить кофе.

В модуле было тихо. Я разделся и поставил турку на плиту — механически, по привычке, которую не отключить даже в самый тяжёлый вечер. Пока кофе остывал в чашке, я сидел за столом и смотрел в иллюминатор, где чернота мигала мне редкими огоньками. Я думал о значке, о царапинах на контейнере, о странном чувстве, которое не покидало меня весь вечер.

Звонок планшета вырвал меня из раздумий. Лин.

— Джон, — сказала она, и в голосе её была та нота, которую я редко слышал: тревога. — Том так и не пришёл. И на вызовы не отвечает.

— Вообще?

— Вообще. Я звонила ему трижды. Он всегда отвечает. Это не похоже на него.

Я помолчал. Отвёртка с синей ручкой. Открытая дверь. Холодный кофе в кружке.

— Я зайду к нему утром, — сказал я. — Первым делом. Обещаю.

— Хорошо, — она помолчала. — Ты только... будь осторожен. Ладно?

— Я всегда осторожен.

— Ты никогда не осторожен, — сказала она и повесила трубку.

Я положил планшет на стол и долго смотрел на чашку остывшего кофе. Завтра я зайду к Тому. Может, он просто заработался и забыл про всё на свете. Может, у него разрядился планшет. Может, он сидит у себя в мастерской, вертит в руках чужую отвёртку и ругает какую-нибудь прокладку, которая опять потекла.

Но почему-то от этих мыслей не становилось легче. Лин редко ошибается в людях, а сегодня она встревожилась по-настоящему. Я слишком давно её знал, чтобы списывать это на мнительность.

Я лёг спать. Ночь прошла тихо, как обычно — только гул станции да редкие огоньки за иллюминатором. Я ещё не знал, что завтрашний день начнётся не с кофе. Но уже чувствовал: что-то сгущается. Что-то, чему я пока не мог дать имени.