Убийство на далеком астероиде

— Я под домашним, — Джон сел напротив. — Просто дом у меня большой.

Грегор хмыкнул. Он не спросил, зачем Джон здесь. Он не спросил, как Джон вышел из модуля. Он просто отпил из своего стакана, прищурился и сказал:

— Значит, дело серьёзное. Ты пришёл за долгом.

— Я пришёл не за долгом.

— Все приходят за долгом, — Грегор покрутил перстень на пальце. — Просто не все это сразу говорят.

Джон поставил чашку на стол. Растворимый кофе пах химией и чем-то отдалённо напоминающим жжёный сахар. Он сделал глоток. Поморщился. Грегор заметил и усмехнулся.

— Марек тебя траванул?

— Я сам попросил.

— Растворимый кофе? Ты? Шериф, который молится на свою турку?

— Сегодня я пью что дают.

Грегор откинулся на спинку стула. Его улыбка стала чуть менее весёлой и чуть более оценивающей. Он смотрел на Джона так, как смотрят на груз, который неизвестно сколько весит и неизвестно куда падать.

— Том погиб, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— И ты думаешь, я знаю что-то, что поможет.

— Я думаю, ты знаешь больше, чем говоришь.

Грегор долго молчал. Потом поднял стакан, посмотрел на свет и тихо произнёс:

— Знаешь, шериф, в космосе есть два вида людей: те, кто возит груз, и те, кто проверяет накладные. Угадай, кто живёт дольше?

— Тот, кто не лезет не в своё дело?

— Тот, кто не задаёт вопросов, — Грегор допил. — Но ты, я вижу, задавать вопросы всё-таки пришёл.

Джон ничего не ответил. Он просто ждал. Грегор покрутил перстень ещё раз, потом вздохнул — устало, как вздыхает человек, который слишком долго носил что-то внутри, — и поставил пустой стакан на стол.

— Ладно, шериф. Ты когда-то меня не заметил. Я запомнил. Долг платежом красен. Спрашивай.

Джон взял чашку с растворимым кофе, сделал ещё глоток и приготовился слушать.

Разговор о старых долгах

Джон не стал спрашивать сразу. За девять лет работы в колонии он усвоил: если человек сказал «спрашивай», это ещё не значит, что он готов ответить. Сначала нужно дать ему выговориться на его условиях. Пусть покрутит перстень, пусть отхлебнёт из стакана, пусть решит, с чего начать.

Грегор крутил перстень.

— Помнишь тот рейс? — спросил он наконец. — Марс-четыре-семнадцать. Ты тогда меня тормознул на досмотре. У меня в грузовом отсеке лежало два ящика незадекларированного табака. Ты посмотрел на накладную, потом на меня, потом снова на накладную. И сказал: «У тебя тут ошибка, Грегор. Перепиши». И ушёл.

— Помню, — сказал Джон. — У тебя дрожали руки.

— У меня всегда дрожат руки. Это старая история. Плохая гравитационная компенсация на грузовиках первого поколения.

— Ты говорил, что это после аварии.

— Я много что говорил. — Грегор усмехнулся, и золотой зуб снова сверкнул. — Это была не авария. Это был Марс. Я родился на Марсе, шериф. Там гравитация — треть земной. А здесь мы живём при искусственной, которая скачет от семидесяти до ста десяти процентов в зависимости от настроения станции. Вот руки и не выдерживают.

Джон ничего не сказал. Он знал, что Грегор родился на Марсе. Знал и то, что золотой зуб появился не после аварии, а после драки в портовом баре на Фобосе, — эту версию он слышал от Марека года три назад. Но версии Грегора никогда не имели отношения к правде. Они имели отношение к тому, кем он хотел казаться.

— Я тогда подумал: вот же дурак, — продолжал Грегор. — Шериф, который мог меня сдать, сдать с потрохами, — и не сдал. Я потом неделю ждал, что ты придёшь и скажешь: «Грегор, ты мне должен». Но ты не пришёл. Просто делал свою работу. Патрулировал, пил кофе, разнимал соседей.

— Я не разнимаю соседей. Я миротворю.

— Это одно и то же. — Грегор отхлебнул. — И вот теперь ты здесь. В баре «Шлюз», пьёшь растворимый кофе, хотя я знаю, что ты ненавидишь растворимый кофе. И говоришь, что пришёл не за долгом. Но я тебе не верю.

Джон поставил чашку. Растворимый кофе успел остыть и стал ещё хуже — если такое вообще было возможно.

— Ты прав, — сказал он. — Я пришёл за долгом. Но не за тем, о котором ты думаешь.

— А о каком?

— Ты кое-что знаешь. Кое-что, что может помочь найти убийцу Тома.

Грегор перестал крутить перстень. Его лицо, только что расслабленное, почти весёлое, застыло. На секунду он стал похож на человека, который увидел что-то в иллюминаторе — что-то, чего там быть не должно.

— Я не знаю, кто убил Тома, — сказал он тихо.

— Я знаю, кто убил Тома. Мне нужно другое.

— Что?

— Схема.

Грегор долго смотрел на свой пустой стакан. Потом подозвал Марека и попросил повторить. Марек принёс бутылку, налил, не проронив ни слова. Трубка всё так же торчала из угла рта, и дым поднимался к низкому потолку, где уже много лет собиралось облако из сотен таких же трубок.

— Лин знает, что ты здесь? — спросил вдруг Грегор.

— Знает.

— Она хорошая женщина. У неё кофе правильный. Я в её заведение не хожу, но это не потому, что она мне не нравится. Она мне нравится. Просто там слишком уютно.

— А тебе уют вреден.

— Именно. — Грегор поднял стакан. — Уют расслабляет. А расслабленный контрабандист — мёртвый контрабандист.

Джон позволил себе слабую улыбку. Грегор заметил и хмыкнул.

— Ты изменился, шериф. Раньше ты не улыбался, когда говорил о мёртвых.

— Раньше я не пил растворимый кофе.

— И это многое объясняет.

Они помолчали. Где-то у стойки двое пилотов заспорили о маршруте, и Марек лениво прикрикнул на них, не вынимая трубки изо рта. За иллюминаторами грузовой док жил своей ночной жизнью: магнитные захваты тихо гудели, удерживая корабли, и дальний погрузчик медленно тащил контейнер с маркировкой «Вода — Марс».

Грегор проследил за взглядом Джона.

— Ты хочешь знать, как это работает, — сказал он. — Не просто кто кого убил. Ты хочешь знать, как вода уходит налево.

— Да.

— Это долгий разговор.

— У меня есть время.

— У тебя нет времени, шериф. У тебя домашний арест, потерянный значок и инспектор с Земли, который через пару дней передаст твоё дело в трибунал. Времени у тебя нет. Но ты всё равно здесь. Пьёшь эту дрянь и ждёшь, пока я начну говорить.

Грегор поднял стакан. Джон поднял чашку.

— За Тома, — сказал Грегор негромко.

Джон кивнул, и они выпили. Растворимый кофе не стал вкуснее, но теперь это было неважно. Грегор откинулся на спинку стула, покрутил перстень в последний раз и начал рассказывать.

Как добывают лёд

Долго он не начинал. Грегор вообще не любил начинать первым — он предпочитал, чтобы разговор разогнали другие, а он бы вставил реплику, поправил, усмехнулся. Но Джон молчал, бармен Марек молчал, и даже пилоты у стойки на минуту притихли. И Грегор заговорил.

— Ты хочешь понять, как вода уходит налево, — сказал он, вертя стакан в пальцах. — Но для этого надо понять, как она вообще добывается. Потому что схема Вейла начинается не в диспетчерской. Она начинается там, где лёд. Всё всегда начинается со льда.

Он отхлебнул и поставил стакан на стол. Перстень с тёмным камнем стукнул о пластик столешницы.

— Я не шахтёр. Я пилот. Но я летал над шахтами, и я видел, как это выглядит. Ты когда-нибудь был на поверхности?

— Нет, — сказал Джон.

— И не надо. Там холодно, темно и всё время кажется, что астероид сейчас треснет у тебя под ногами. Хотя он не треснет — он миллиард лет не трескался. Но ощущение такое, будто стоишь на спине спящего зверя. Дышит. Движется. Ждёт.

Он повертел рукой, изображая что-то в воздухе.

— Лёд там не такой, как в стакане. Это не кубики. Это композит — вода, каменная пыль, замёрзшие газы. Аммиак, метан, ещё какая-то дрянь. Всё это смерзлось в монолит крепче бетона, и чтобы его разбить, нужны либо взрывчатка, либо лазеры, либо просто время и упрямство. У нас упрямство. И ещё купола.

— Купола?

— Тепловые. Их ставят над участком поверхности, накачивают теплом, и лёд начинает таять. Газы отводят, воду собирают. Это старая технология, ещё с Марса. Медленная, зато дешёвая. Второй способ — механический. Роботы-вездеходы. Бурят, дробят, везут крошку на завод. Шахтёры сидят в операторских, как дети за игровыми приставками, и следят за картинкой. Только если у ребёнка джойстик задрожит — это батарейка садится. А если у шахтёра задрожит — это микрометеорит в соседний купол прилетел.

— Часто прилетает?

— Раз в пару месяцев. Купола чинят, дыры латают. Работа опасная, но платят хорошо. Я когда-то думал пойти в шахтёры, но потом понял: лучше сидеть в кабине корабля, чем в операторской. В кабине хотя бы летишь. А там — сидишь на месте и ждёшь, пока в тебя что-нибудь прилетит.

Марек за стойкой сменил трубку — старая погасла, он раскурил новую, и облако дыма медленно поплыло к потолку. Грегор проводил его взглядом и продолжил.

— Дальше — завод. Ты видел водоочистительный?

— Видел снаружи.

— Изнутри он скучный. Трубы, насосы, фильтры, химики с кислыми лицами. Ледяную крошку везут туда, плавят, фильтруют — сначала грубо, потом тонко, потом ещё тоньше. Дистиллируют. Вымораживают. Минерализуют. На выходе получается вода — чистая, как совесть младенца. Её заливают в контейнеры и отправляют на Марс. Или должны отправлять.

Грегор сделал паузу. Джон понял, что сейчас будет главное.

— Теперь смотри на цифры. Загрузка контейнера — двенадцать с половиной тысяч литров. Это примерно. Вода — она не стоит на месте, она плещется, испаряется, часть уходит в микротрещины. Это нормально. На это списывают. Пять процентов потерь — это законно. Это считается технологическими потерями, и никто не задаёт вопросов. Но если ты, скажем, списываешь семь процентов — а грузишь двенадцать с половиной, а в отчёте пишешь одиннадцать семьсот — разница в шестьсот двадцать литров с одного контейнера. Умножь на количество рейсов в месяц.

Джон молчал. Цифры были ему знакомы — почти те же, что в клочке Тома.

— И куда девается эта вода?

— Хороший вопрос, шериф. — Грегор криво улыбнулся. — Она никуда не девается. Она просто не долетает до Марса. Её перекачивают в отдельные ёмкости. Неучтённые. Стоят в грузовом секторе Г-семь, дальний угол, за контейнерами с маркировкой «Технический груз». Их не проверяют, потому что по документам они пустые. А они не пустые.

— И кто их забирает?

— Частные перевозчики. Такие, как я. Маленькие корабли, которые не ходят по основным маршрутам. Мы прилетаем, забираем, увозим. Кому — топливо после электролиза, кому — питьевую воду для нелегальных поселений. Марс — большая планета, там полно людей, которые не хотят светиться в официальных реестрах.

— И платят наличными.

— Или криптой. Или услугами. Деньги оседают на счетах, которые не проходят через бухгалтерию колонии. Вейл, Рейн, может, ещё кто-то из совета — я не знаю всех. Я только возил.

Он допил и отодвинул стакан.

— Вот такая схема, шериф. Простая, как молоток. Добыча — очистка — загрузка — списание — перепродажа. На каждом шагу кто-то отщипывает свой кусок. И тот, кто попытается заглянуть в цифры, — покойник.

Джон подумал о Томе. О том, как он стоял в диспетчерской, склонившись над терминалом, и хмурился, глядя на цифры. Он не знал о схеме — он просто увидел, что цифры не сходятся. И начал задавать вопросы.

— Ты знаешь, кто конкретно корректирует цифры? — спросил Джон.

— Тот, у кого доступ. Рейн. Больше некому. Диспетчеры — мелкие сошки, они только выполняют приказы. А Рейн — он тень Вейла. Если Вейл говорит «сделай», Рейн делает. Я его пару раз видел. Он не пьёт кофе и не смотрит в глаза. Этого достаточно, чтобы я держался от него подальше.

Джон запомнил эту деталь. Не пьёт кофе. Как и Вейл. В мире, где кофе был жестом доверия, отказ от него означал полную закрытость.

— Ты сам корректировал накладные, когда возил воду? — спросил он.

Грегор посмотрел на него долгим взглядом. Потом достал из внутреннего кармана сложенный листок и протянул через стол.

— Вот. Партия четырёхмесячной давности. Контейнер тот же, маршрут тот же. В накладной — одно, по факту — другое. Я сохранил. На всякий случай.

Джон взял листок. Бумага была потёртой на сгибах, с жирным пятном в углу — кажется, от машинного масла. Он развернул. Цифры, печать, подпись. Неумелая подделка под официальный документ, но достаточно убедительная, чтобы пройти поверхностную проверку. Таких накладных у Вейла, наверное, десятки.

— Это то, что тебе нужно? — спросил Грегор.

— Это часть того, что мне нужно.

— А остальное?

— Остальное у нас уже есть.

Грегор хмыкнул. Он не спросил, что именно. Может быть, не хотел знать. Может быть, уже догадался.

— И что дальше? — спросил он. — Ты пойдёшь с этим в совет?

— Пойду.

— Они тебя сожрут. Вейл не тот человек, который сдаётся. Он будет драться, пока не останется ничего. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И всё равно пойдёшь?

— И всё равно пойду.

Грегор долго смотрел на него. Потом покачал головой — то ли с уважением, то ли с жалостью.

— Ты точно дурак, шериф. Дурак с растворимым кофе и отсутствующим инстинктом самосохранения. Но, чёрт возьми, я тебе завидую.

— Чему?

— Ты всё ещё веришь, что правда что-то меняет.

Джон сложил накладную и убрал во внутренний карман. Рядом с клочком Тома. Два документа, написанные разными руками, в разное время, по разным причинам. Один — последний поступок мёртвого техника. Второй — страховка контрабандиста, который слишком долго боялся.

— Правда уже кое-что изменила, — сказал он. — Ты только что дал мне эту бумагу.

Грегор ничего не ответил. Он смотрел в свой пустой стакан, и в его глазах — впервые за весь вечер — не было ни цинизма, ни усмешки. Только усталость. И что-то ещё, чему Джон не сразу подобрал название. А когда подобрал — понял: это облегчение.

— Я не знаю, чем всё кончится, — сказал Грегор тихо. — Но если ты выживешь — передай Лин, что я, может быть, когда-нибудь зайду. Попробовать её кофе. Тот, который ты пьёшь, — он кивнул на чашку с остывшим растворимым пойлом, — явно не помогает.

— А что помогает?

— Ничего. Но хороший кофе хотя бы делает это утро сносным.

Джон допил. Растворимый кофе действительно был отвратительным. Он мечтал о турке, о медленно поднимающейся пенке, о запахе — сначала горьком, потом глубоком, с оттенком шоколада. О том, как Лин скажет: «Чёрный как космос» — и поставит чашку на стол.

— Я передам, — сказал он. — Но ты мог бы зайти и сам.

— Может быть, — сказал Грегор. — Когда всё кончится. Если всё кончится правильно.

Он подозвал Марека и заказал ещё один. Джон не стал ждать, пока принесут. Он встал, кивнул Грегору — тот ответил коротким движением подбородка, — и пошёл к выходу.

У двери он задержался. Обернулся.

— Грегор. Спасибо.

Грегор не обернулся. Он смотрел в стену и крутил перстень.

— Не благодари меня, шериф. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для Тома, который однажды починил мне кофемашину бесплатно. И для себя. Потому что даже трусу надоедает бояться.

Джон вышел в коридор. Дверь бара закрылась за ним. Робот-уборщик с нарисованными усами тихо жужжал под вывеской, и в его объективе отражалась мигающая буква «Ш». В кармане у Джона лежали две накладные — Тома и Грегора. Две бумажки, за которые уже убили одного человека.

Он пошёл обратно в кофейню. Лин ждала. Ей нужно было знать, что Грегор сказал «да». И что у них теперь есть свидетель, который слишком долго боялся, но всё-таки перестал.

Возвращение в кофейню

«Свежевыжатый» встретил меня тишиной и запахом свежемолотого кофе. Лин не спала — она сидела за стойкой с книгой, но страницу не перелистывала уже, кажется, минут двадцать. Гирлянда над окном мигала жёлтым, лампа над стойкой горела вполнакала, и в этом свете Лин выглядела моложе и одновременно старше — как человек, который слишком много знает и слишком мало может рассказать.

— Ты долго, — сказала она, не поднимая глаз.

— Грегор любит говорить.

— Грегор любит говорить о себе. О деле он говорит коротко. — Она наконец отложила книгу. — Как всё прошло?

Я сел за свой любимый столик у стены — тот, с которого видно и вход, и стойку, и окно в гидропонный сад. Усталость навалилась разом, как будто ждала, пока я доберусь до безопасного места. Ноги гудели, глаза щипало. Я не спал почти двое суток — с той ночи, когда мы слушали запись, и до этого разговора в баре, и теперь организм напоминал, что он не железный.

— Сначала расскажи ты, — сказал я. — Маркус?

— Завтра. Среда. Я приготовлю новый пирог. — Лин встала и подошла к плите. — С карамелью и морской солью. Ему нравится карамель.

— Ты знаешь, что ему нравится?

— Я знаю, что нравится всем моим постоянным посетителям. — Она поставила турку на конфорку. — Это моя работа.

Я достал из кармана накладную Грегора и положил на стойку. Потёртая бумага, жирное пятно в углу, неумелая подпись. Лин взяла её, поднесла к свету, изучила. Потом положила рядом с клочком Тома — тем, что мы нашли в кофемашине. Два документа легли рядом, как две половины одного пазла. Один — про списание. Второй — про сбыт. Вместе — полная картина.

— Том бы оценил, — сказала она тихо.

— Том бы сказал: «Цифры не врут, но люди — да».

— Том бы сказал: «Кофе любит память». — Она улыбнулась уголком губ. — Он всегда говорил это, когда мыл кружку. Раз в день, не чаще.

Кофе закипел. Лин перелила его в чашку — мою, с трещиной по ободку, — и поставила передо мной. Себе налила в другую, тонкостенную, из фарфора.

— «Чёрный как космос», — сказала она. — С двойной надеждой. Ты сегодня заслужил.

— Двойная надежда — это новый сорт?

— Это состояние души.

Я сделал глоток. Кофе был именно таким, каким должен быть: горячим, горьким, с долгим послевкусием. Не растворимая дрянь из «Шлюза» — настоящий кофе, от которого просыпаешься, даже когда устал до смерти.

— Он согласился, — сказал я. — Грегор. Даст показания.

— В обмен на что?

— Амнистию. Безопасность. Выход из колонии.

— Это много.

— Это меньше, чем то, что он даёт взамен.

Лин кивнула. Она не спросила, можно ли ему доверять. Она знала Грегора — не близко, но достаточно, чтобы понимать: он не предаст. Не потому, что он хороший человек. А потому, что он слишком напуган, чтобы предать. И слишком зол на Вейла, чтобы молчать.

— Он сказал кое-что ещё, — добавил я.

— Что?

— Что когда всё кончится, он, может быть, зайдёт. Попробовать твой кофе.

Лин подняла бровь.

— Грегор? В мою кофейню?

— Он сказал: «Там слишком уютно. А мне уют вреден». Но, кажется, он готов сделать исключение.

— Я поставлю для него отдельный стул, — сказала Лин. — Самый жёсткий. Чтобы не расслаблялся.

Мы помолчали. Гирлянда мигала. Где-то далеко, в портовом бару, Грегор, наверное, всё ещё сидел над своим стаканом и крутил перстень. А где-то ещё дальше, в диспетчерской, Элли обрабатывала файлы и ждала сигнала.

— У нас теперь есть свидетель, — сказал я.

— И у нас есть почти всё. — Лин посмотрела на доску с сортами кофе. — Остался Маркус.

— Завтра среда?

— Завтра среда.

Я допил кофе и отодвинул чашку. Лин взяла её и, не спрашивая, налила ещё. Я не протестовал.

— Ты выглядишь как покойник, — заметила она.

— Я себя чувствую как покойник, который слишком много ходил.

— Иди спать, Джон. Завтра тяжёлый день.

— Все дни тяжёлые.

— Этот особенно. — Она поставила чашку передо мной. — Допивай и иди. Грегор — это половина дела. Маркус — вторая половина. И ещё диспетчерская.

— Диспетчерскую мы сделаем.

— Обязательно сделаем. Но не сегодня. Сегодня ты спишь.

Я не стал спорить. Лин была права — я держался на кофе, адреналине и упрямстве, и любой из этих трёх ресурсов мог кончиться в любой момент. Я допил вторую чашку, поднялся, взял со стойки накладные — Тома и Грегора — и убрал их во внутренний карман.

— Я спрячу их в надёжном месте, — сказал я. — Завтра утром принесу.

— Утром у меня Маркус. Приходи к вечеру. Сравним заметки.

— Договорились.

Я направился к двери. Уже взялся за ручку, когда Лин окликнула меня.

— Джон.

Я обернулся.

— Том гордился бы тобой. Тем, что ты делаешь. Я это знаю.

Я ничего не ответил. Просто кивнул. И вышел в коридор.

Гул гравитационной станции провожал меня до самого модуля. Он звучал сегодня ниже обычного — или мне так казалось. В кармане лежали две бумажки, за которые убили человека. В голове крутились цифры: двенадцать четыреста, одиннадцать семьсот восемьдесят, шестьсот двадцать. Разница, из-за которой началась эта история.

Я вошёл в модуль, запер дверь и рухнул на кровать, не раздеваясь. Завтра среда. У Лин — Маркус. У Элли — диспетчерская. У меня — разговор с собственным телом, которое требовало сна, и с совестью, которая требовала действий. Сон победил.