Ген Дракона

Глава 15. Молчание нити.

Утро наступало мрачными багряными тенями. Они ползли по стенам, как кровь по камню — медленно, неумолимо, просачиваясь сквозь витражи и ложась на пол длинными полосами. Анаис открыла глаза, когда в дверь постучали.

Стук был негромким, но в тишине покоев он прозвучал как приговор. Три удара. Ровно. Без спешки.

Она не ответила сразу. Лежала неподвижно, глядя в потолок, где в полумраке угадывались очертания резных сводов: змеи, цветы, чужие лица. За неделю она так и не привыкла к этим лицам. Они смотрели на неё каждое утро, и каждое утро она чувствовала себя в западне.

Неделя. Ровно неделя прошла с тех пор, как ей отвели отдельные покои.

Тогда, в первую ночь, она не поверила своему счастью. Своя комната. Своя дверь. Своя тишина. Никаких рук Люктора на плечах, никакого его голоса в темноте, никакого присутствия, от которого стыла кровь. Она просидела до рассвета, прижавшись спиной к стене, и слушала тишину так, словно та могла исчезнуть в любой момент.

Но тишина не принесла покоя.

Потому что в этой тишине не было его.

Анаис закрыла глаза. Пальцы сами собой скользнули к груди, туда, где под тканью сорочки лежал маленький холодный флакон. Слёзы Ундины. Она не расставалась с ним ни днём, ни ночью. Прятала в складках платья, в кармане, под подушкой, и всё равно каждую минуту чувствовала его тяжесть. Как напоминание. Как обещание. Как единственную нить, ведущую прочь отсюда.

Старик сказал: не пей, пока не услышишь зов. Не раньше.

Она ждала. Прислушивалась к себе каждую ночь, каждое утро, каждый вздох. И ничего не слышала. Только море за стенами, далёкое, глухое, отчуждённое. Оно звало, но не так. Не её.

А может, она просто не хотела слышать.

Анаис повернулась на бок. Простыни были холодными, хотя под ними было тепло. Она снова думала о нём. О Ноктусе.

Это случалось всё чаще. Сначала редко, урывками, как случайная мысль. Потом — каждый день. Теперь — каждую минуту, стоило только закрыть глаза. Его лицо. Его голос. Тепло его ладони над сердцем. Запах его волос — дым, соль, что-то ещё, неуловимое, родное.

Она больше не чувствовала его.

Нить, что связывала их, — та самая, что пульсировала когда-то в венах, отзывалась на его присутствие, тянулась сквозь миры, — молчала. Анаис касалась её мысленно, тянулась, звала — и натыкалась на пустоту. Глухую, ровную, как стена.

Может, из-за браслета. Может, Люктор нашёл способ оборвать их связь. Может, нить порвалась сама — там, в Сером Кристалле, когда она сделала свой выбор.

А может, он просто забыл её.

Анаис стиснула зубы. Нет. Не думать так. Не сейчас.

— Увижу ли я его когда-нибудь?.. — прошептала она в подушку. — Или наша нить оборвалась?

Ответа не было. Только море за окном, глухое, далёкое, чужое.

В дверь постучали снова. На этот раз настойчивее.

Анаис села. Волосы упали на лицо, спутанные, тяжёлые. Она сбросила одеяло, и холод сразу пробрал до костей. В покоях было сыро, дворец дышал морем, и это дыхание пропитало стены, ткань, её кожу.

Дверь приоткрылась без разрешения.

Вошли прислужницы — трое, молодые, в серых платьях, с лицами, лишёнными выражения. Они двигались тихо, слаженно, как тени. В руках у первой было платье, алое, глубокого тёмного оттенка, почти винного. Ткань переливалась в полумраке, как нежнейший бархат, и казалась живой.

Анаис смотрела на него, и внутри всё сжималось.

Алое. Цвет крови. Цвет дворца. Цвет Люктора.

— Верховный просил вас оповестить, — сказала молодая девушка, та, что держала платье. Голос у неё был ровный и пустой. — Сегодня вечером состоится ужин.

Она помолчала, опустив глаза, и добавила тише, почти извиняясь:

— Он не любит, когда задерживаются. Мы придём ко времени, чтобы вас сопроводить.

Анаис не ответила. Смотрела на платье, на алый бархат, на то, как он ловит багряный свет из окна, и чувствовала, как под рёбрами поднимается что-то холодное, тяжёлое.

Ужин. С ним.

Она подняла взгляд на прислужницу. Та стояла неподвижно, ожидая. Ждала ответа. Ждала, что Анаис покорится, как покорялись все в этом дворце.

Анаис медленно кивнула.

— Я буду готова, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, но ровно.

Прислужницы переглянулись. Кажется, они ждали другого: сопротивления, слёз. Но Анаис уже научилась не показывать слабость. Не здесь. Не перед ними.

Они положили платье на кресло у окна и вышли так же тихо, как вошли, бесшумно притворив за собой дверь. Стук шагов растворился в коридоре.

Анаис осталась одна.

Она встала, подошла к окну. За ним лежало море — тёмное, беспокойное, в алых отсветах Мирель. Волны бились о скалы внизу, и их рёв доносился даже сюда, сквозь толстые стены.

Она положила ладонь на холодное стекло. Пальцы дрожали, то ли от холода, то ли от чего-то другого.

Флакон под сорочкой отозвался лёгким холодом. Как будто напомнил о себе.

Анаис закрыла глаза.

— Ноктус, — прошептала она в стекло. — Где ты?

Море ответило ей молчанием. Только ветер ударил в окно, и где-то далеко, за стенами дворца, за скалами, за горизонтом, может быть, в другом мире, что-то дрогнуло. Слабо. Едва слышно. Как отголосок.

Или ей показалось.

Анаис открыла глаза. Взяла платье. Алый бархат потёк между пальцами, мягкий, тяжёлый, чужой.

Вечером будет ужин.

Она должна быть готова.

Зеркала дрогнули.

Ноктус обернулся.

Семь отражений Анаис поплыли, теряя чёткость, как рябь по воде. Потом тьма в зеркалах всколыхнулась изнутри, и вместо застывших лиц, вместо семи осколков её души, в глубине стекла проступило другое: зал.

Багряный зал.

Свечи. Золото. Тяжёлые драпировки, алый камень. И она.

Анаис.

В алом платье.

Бархат облегал её, тёмный, винный, почти чёрный в тенях, и струился к полу, как кровь. Плечи открыты. Шея открыта. Волосы убраны вверх, и в причёске — тонкая алая нить, как порез. Она сидела за столом, спиной к колонне, лицом к зеркалам. К нему. И не видела его.

Анаис, в алом платье, в зале.

Ноктус застыл. Дыхание остановилось. Сердце ударило один раз, тяжело, глухо, и провалилось куда-то вниз.

Зеркала дрожали сильнее. Тьма в них расходилась волнами, и сквозь эти волны просачивался звук. Музыка.

Скрипки.

Они играли в нишах вдоль стен; полуобнажённые скрипачки, их плечи и спины блестели в свете свечей, как воск. Волосы распущены, руки ведут смычок медленно, чувственно, и музыка льётся — тягучая, томная, чужая — льётся через зеркала прямо в разум Ноктуса. Мелодия была не просто звуком. Она была прикосновением. Она была голодом. Она была страстью, обнажённой, как тела скрипачек, и она лилась, обволакивала, входила в кровь.

Ноктус смотрел.

И в глазах его вскипала ярость.

Дракон в кристалле на груди дёрнулся, заворочался, обжёг рёбра. Дрожь прошла по рукам. Пальцы сжались в кулаки. Он смотрел, как она сидит за шахматным столом, как её пальцы касаются чёрной фигуры, как она наклоняет голову, обдумывая ход, и не мог дышать.

Его женщина.

В зале.

С мужчиной.

Под эту музыку.

Мужчина сидел напротив. Он был красив той отточенной, опасной красотой, что не знает отказа: пепельные волосы, тонкие губы, глаза, в которых горел холодный ум. Он не сводил с Анаис взгляда. Он смотрел на неё так, как смотрят на то, что уже считают своим.

Шахматы. Доска между ними. Белые фигуры, чёрные фигуры. И эта музыка, интимная, тягучая, обвивала их обоих, как шёлк.

Ноктус видел, как мужчина протянул руку. Медленно, не спеша. Взял её ладонь, ту самую, что касалась фигуры, и поднёс к губам.

Поцеловал.

Долго. Не отрывая глаз. Губы к коже, взгляд — в её лицо. И музыка в этот миг всколыхнулась, поднялась, застонала скрипками, и полуобнажённые скрипачки качнулись в такт, и их смычки прошли по струнам так, что воздух в зале стал плотным, влажным, как дыхание.

Ноктус рванулся вперёд.

— Нет, — сказал Дарий. Его рука легла на плечо Ноктуса, тяжёлая, как камень.

Ноктус не слышал. Он смотрел. Смотрел, как губы мужчины касаются её кожи, как Анаис не отнимает руку, как она смотрит на него, на этого мужчину, и в её глазах… он не мог разобрать. Не мог. Из-за музыки. Из-за зеркал. Из-за этой проклятой музыки, что лилась в него, как яд, и поднимала в груди что-то тёмное, жгучее, первобытное.

Ревность.

Дракон в нём вскинулся, зарычал, и рык этот прокатился по хижине, дрожью отозвался в зеркалах, и Селария вздрогнула, отступила на шаг.

— Он видит её, — прошептала Илисс, и в её глазах зажглось что-то похожее на страх и восторг одновременно. — Он видит её через зеркала.

— Остановите это, — выдавил Ноктус. Голос был хриплый, чужой. — Остановите.

— Мы не можем, — сказала Селария. — Зеркала показывают то, что есть. Не то, что мы хотим.

Музыка лилась. Скрипачки играли. Мужчина всё ещё держал её руку у губ. Ноктус видел, как он улыбнулся — медленно, уголком рта, — и что-то сказал Анаис. Она склонила голову. Может, улыбнулась в ответ. Может, нет.

Ноктус не мог смотреть. И не мог отвести взгляд.

— Кто он? — спросил он. Голос сорвался. — Кто этот мужчина?

Антоний подошёл ближе. Посмотрел в зеркала. Его лицо потемнело.

— Это Верховный Люктор, — сказал он тихо. — Вейнмар.

Ноктус медленно повернул голову. Глаза его были чёрные, как море перед штормом.

— Он играет с ней, — сказал Антоний. — Как играет в шахматы. Это его ход. Не более.

— Он целует её руку, — повторил Ноктус, и в голосе его не было ни вопроса, ни сомнения. Только тьма, ровная, глубокая, как бездна под балюстрадой.

Музыка в зеркалах поднялась ещё выше. Скрипачки качнулись, их полуобнажённые тела блеснули, смычки прошли по струнам, и звук стал почти криком, страсть, обнажённая, без стыда, и в этом звуке Ноктус увидел, как Вейнмар наконец отпустил её руку. Медленно. Как отпускают то, что никуда не денется.

Анаис отняла ладонь. Положила на стол. Взяла фигуру. Сделала ход.

И в этот миг, на одно бесконечное мгновение, она подняла глаза.

Не на Вейнмара.

Не на доску.

В зеркало.

Прямо в него.

Ноктус замер.

Она смотрела. Сквозь тьму, сквозь миры, сквозь семь зеркал ведьм, прямо ему в глаза. И в её взгляде не было ни страсти, ни покорности. Только что-то другое. Что-то, что он не мог понять.

Потом она отвела взгляд. Опустила руку. Музыка дрогнула и пошла на убыль.

Зеркала помутнели. Зал исчез. Остались только семь тёмных стёкол, семь резных рам, семь свечей.

Ноктус стоял неподвижно. Кулаки сжаты. Дракон в груди рычал, рвался, требовал.

А в багряном зале, по ту сторону миров, Анаис сидела за шахматным столом и смотрела на чёрного короля. В груди у неё что-то дрогнуло. Слабо. Как отголосок.

Она подняла руку. Прижала ладонь к груди, туда, где под бархатом лежал холодный флакон.

И на секунду ей показалось, что она слышит, далеко, глубоко, за гранью, как что-то зовёт её.

Глава 16. Обещание моего рассвета.

Рассвет не спешил прогонять тьму — он лишь разбавлял её, делая осенний холод чуть менее безжалостным. Зармина сидела у входа в палатку, сжимая в пальцах стебли полыни. Горечь на кончиках пальцев смешалась с запахом сырой земли и остывшего пепла — запахом ночи, которая никак не хотела уходить.

Талла ушла собирать травы в ночь полнолуния, оставив её наедине с тишиной, которая теперь казалась громче любого крика. И в этой тишине шаги прозвучали особенно отчётливо — ровные, тяжёлые, знакомые до дрожи.

Рейнмар остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе, словно между ними протянулась невидимая граница, которую ни один из них не смел переступить. На нём не было рубашки — только кожаные штаны, и от этого смотреть на него становилось невыносимо. Влажный от пота рельефный торс, свежие шрамы и запах, который сводил её с ума. Лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, но в складке у рта таилось что-то похожее на усталость.

— Ты не спала, — сказал он, не спрашивая, а констатируя. Голос звучал непривычно тихо.

Зармина медленно подняла глаза. В груди всё сжалось, но она не отвела взгляда.

— А ты ходил кругами вокруг лагеря, — ответила она, и в её голосе не было упрёка, только констатация, такая же сухая, как полынь в её пальцах. — Талла говорит, ты третью ночь не спишь.

Он едва заметно кивнул, будто признавая поражение в чём-то важном.

— Не получается, — признался Рейнмар, и это «не получается» прозвучало почти как извинение. — Мысли ходят по кругу. Как волки по краю Багряной Пустоши. Всё время возвращаются к одному и тому же.

Зармина крепче сжала стебелёк, и горькая трава осыпалась на её колени.

— К той ночи у озера? — прошептала она язвительно с усмешкой, и слово «ночь» обожгло язык.

Рейнмар вздрогнул, словно от пощёчины, но не отступил.

— Да, — просто сказал он. — Я не ходил к озеру три ночи. Луна убывает… — он запнулся, подбирая слова, и наконец выдохнул: — Ты та, кого я должен защищать.

Зармина опустила взгляд, но тут же снова подняла его, заставляя себя не прятаться.

— Тогда там у озера ты смотрел на неё так… — тихо произнесла она и замолчала.

Рейнмар шагнул вперёд, но тут же замер, словно сам себя остановил.

— В том-то и беда, — хрипло ответил он. — Вины ничьей не было. Есть только страх. Тяжёлый, что он заставляет делать глупости. Заставляет отталкивать тех, кто ближе всего, потому что кажется — если подпустишь ближе, всё рухнет.

Зармина наконец разжала пальцы, и остатки полыни упали на землю.

— Страх умеет быть очень громким, — сказала она, и голос её дрогнул, но не сломался. — Он кричит так, что не слышно ничего другого. Даже правды.

Рейнмар медленно опустился на корточки напротив неё, не касаясь, но сокращая расстояние.

— Я хочу услышать правду сейчас, — произнёс он. — Не ту, что кричит страх, а ту, что чувствуешь ты. Даже если она будет резать. Даже если мне будет больно.

Зармина сглотнула, чувствуя, как в груди что-то медленно, с усилием, начинает оттаивать.

— Мне было больно, — призналась она, глядя ему прямо в глаза, и впервые за долгое время позволила себе не прятать эту боль.

Рейнмар протянул руку, но не коснулся её — лишь замер в сантиметре от её ладони, словно спрашивая разрешения.

— Дай мне шанс не повторять тех ошибок, — попросил он, и в его голосе не было ни приказа, ни уверенности — только просьба человека, который боится потерять что-то важное. — Позволь мне быть рядом. Не как сторож, не как вожак. А как тот, кто тоже боится и тоже хочет, чтобы всё было правильно.

Зармина посмотрела на его руку, на напряжённые пальцы, на тень усталости под глазами — и медленно, осторожно накрыла его ладонь своей.

— Мы оба наделали ошибок, — тихо сказала она. — Но, может быть, мы сможем их не повторять. Вместе.

Ветер, проскользнувший между деревьями, подхватил запах полыни и унёс его прочь, оставляя после себя лишь прохладу нового дня — дня, в котором было место не только страху, но и надежде.

Рейнмар не отводил глаз, пока её пальцы ложились на его ладонь — медленно, будто она примерялась к чему-то необратимому. Тепло её руки было почти нестерпимым после всех этих ночей, проведённых на холодном ветру, на краю лагеря, где единственным собеседником был собственный разум.

Он не сжал пальцы — просто замер, впитывая прикосновение.

— Пойдём, — сказал он тихо, и это не было ни приказом, ни просьбой. Скорее — приглашением, брошенным в тишину ночи. — Подальше от палаток. От всех.

Зармина кивнула, не доверяя голосу.

Он поднялся первым и, не выпуская её руки, повёл её между деревьями. Лес встретил их сумеречным полумраком — рассвет сюда ещё не добрался, и всё держалось в подвешенном серебре, будто мир затаил дыхание ради них двоих. Мох пружинил под ногами, влажный и тёмный, а где-то далеко, за пологом ветвей, угадывалась бледная полоска неба.

Рейнмар шёл первым, прокладывая дорогу сквозь папоротники и кусты можжевельника, но не отпускал её — вёл за собой, как ведут туда, куда слова уже не нужны. И Зармина шла, чувствуя, как с каждым шагом запах пепла и полыни слабеет, уступая место лесной сырости, хвое и чему-то ещё — тёплому, тяжёлому, что шло от его ладони в её ладонь, по руке, в сердце.

Он остановился так резко, что она едва не налетела на него. Повернулся. И замер, глядя на неё сверху вниз — потемневшими, почти чёрными глазами, в которых не осталось сомнений. Только она. Только голод. Только та самая правда, которую оба так долго пытались заглушить.

Он притянул её к себе — рывком, без предупреждения, — и ночь накрыла их с головой, бросив в чёрный омут страсти.

— Ты — обещание моего рассвета, Зармина, — прорычал он ей в ухо. — Без тебя не наступает утро.

И дрожь прокатилась волной по её телу — от позвоночника до копчика, острая как лезвие..

Он прижал её к старому сырому дереву — кора впилась в лопатки сквозь ткань. Между ними не осталось расстояния. Ни миллиметра. Ни вздоха. Они вспыхнули, словно хворост, на который упала искра — мгновенно, жадно, безнадёжно.

Он дышал ей в ухо — горячо, неровно. Покусывал шею, спускаясь к ключице, бережно обходя место с рептильной чешуёй — там была её самая уязвимая точка.