Темаркан. Том II: Когда гаснет пламя

Внизу под ним шла стена — не гладкая, он это знал; окна корпуса были забраны решётками, старыми, кованными в толстый прут, вмурованными намертво. По ним и надо было спускаться. Ирвуд стиснул мокрую кромку — пальцы после Каэлана мелко дрожали и держали через силу. В другую ночь он прошёл бы и по голой кладке — не в первый раз. Сегодня одних пальцев на такой вес не хватит. А решётка — это как лестница, только положенная не там, где нужно, и надо ещё дотянуться до первой.

Он полз по кромке боком, пока носок ботинка не нашёл под собой холодный прут. Тогда Ирвуд перенёс на него вес — осторожно, готовый рвануться обратно, если нога соскользнёт, — и стал сползать с крыши на стену, перехватываясь руками за самый край, пока и руки не легли на верхний прут решётки.

Стена дохнула на него другим холодом — не ветром, а камнем, мокрым и мёртвым. Вода текла по прутьям, по рукавам, набиралась в ботинки. Прутья были склизкие, и держал его один хват. А хват после этой ночи сдавал с каждым перехватом. Ирвуд повис на них, нащупывая ногой прут ниже, и в этот миг склянка качнулась за пазухой и стукнула о чугунный прут решётки — коротко, твёрдо, изнутри.

Всё внутри у Ирвуда встало.

Он распластался по стене и не смел вздохнуть. Проверить он не мог: обе руки держали его над пустотой, отпустить хоть одну — сорваться.

«А если уже?»

Если стекло треснуло. Если чёрное уже вышло. Такая пыль не лежит — она встаёт в воздух от любого движения. Здесь, притянутая поясом к боку. А пыль пойдёт вверх — под рубахой, к вороту. Он дышал сквозь зубы, мелко, как можно меньше.

Пять минут. Сколько прошло — он не знал. Он тронул языком нёбо: чужое и гладкое ещё было там. Тоньше, чем в трубе, но было. Значит, время ещё есть. Мало.

Он заставил себя дышать ровно и лезть дальше. Найти опору — потом проверить; сначала перестать висеть. Нога нашла прут, приняла вес. Рука перехватилась ниже. Ещё. Стена шла вниз медленно, прут за прутом, и на каждом Ирвуд отвоёвывал себе немного тела обратно.

Верхняя решётка кончилась у карниза. Здесь окна второго этажа обрывались, узкий каменный выступ делил стену надвое, а ниже, под ним, начиналась другая решётка — окна первого этажа, окна Феодора. Это место он держал в голове всю дорогу и всё равно не любил: на карнизе хвататься было не за что.

Ирвуд сполз на выступ животом, вжался в мокрый камень и на миг завис между двумя решётками, держась одними руками за карниз. Носок шарил в пустоте, не находя ничего, — и наконец поймал верхний прут нижней решётки. Между руками и ногой не было ничего, кроме дождя, склизкого камня и собственного веса. Он перекладывал себя с рук на ноги медленно, вдох за вдохом, будто откладывал падение на потом.

Потом под руки снова легли прутья — уже нижней решётки, той самой, что забирала окно Феодора. Самое голое место осталось позади.

Когда он сместился боком, к самой форточке, и вжался в откос рядом с ней, целое стекло само отозвалось на боку — твёрдым, гладким овалом. Не треснуло. Он не поверил сразу — прижал локтем, ещё раз. Целое.

«Целое. Дошёл».

И на один короткий, обманный вдох ему стало легко.

Он зацепился локтем за прут, вжал ноги в решётку понадёжнее и позволил себе замереть — у самого окна Феодора, лбом к мокрому камню. Крыша позади. Стена позади. Он здесь. Руки дрожали, но держали, и это казалось теперь единственным, что важно. Дальше — просто. Дальше он умел.

За стеклом было темно и тихо, но не совсем: где-то в глубине комнаты тлел неяркий огонёк — лампа, прикрученная на ночь. Значит, Феодор там. Спит в своём кресле, как спит уже которую ночь, — весь приют знал, что Смотритель сам не свой и ночует в кабинете. Ирвуд не стал вглядываться. Ему не нужно было его видеть. Ему нужно было, чтобы тот проснулся от боли и понял.

«Пусть боится. Пусть задыхается от страха. Пусть поймёт, каково было ей».

Он повторил это про себя не как злость — злости в нём после Каэлана почти не осталось, — а как уговор. Свой с Вайрэком. Феодор должен испугаться. А Линус должен успеть. Убивать спящего он не станет: тому оставят шанс, которого не оставили ей.

Дождь стучал по прутьям и по стеклу. За стеклом было сухо и тепло — так казалось отсюда, снаружи, — и от этого тепла в двух ладонях от его лица делалось совсем невыносимо.

Он сглотнул. Чужое и гладкое в горле дрогнуло и поползло, истончаясь: то, что Вайрэк отмерил ему на всю дорогу, кончалось прямо сейчас, под языком.

Считать было нечего. Сейчас или никогда.

«Хватит. Делай».

Он запустил руку за пазуху и вынул склянку.

Вытащить её оказалось трудно. Весь он висел теперь на одном заложенном за прут локте и ногах. Пояс держал крепко, пальцы задеревенели и слушались плохо. Ирвуд вытянул сосуд и зажал в кулаке. Стекло тонкое, почти невесомое. Большой палец мазнул по воску: пробка сидела плотно. Не открывать. Только разбить — там, внутри, а не у него в руке.

Форточка была приоткрыта — как всегда, узкой чёрной щелью. Ирвуд подцепил её краем ладони и отвёл шире. Из щели пахнуло чужим теплом — воском, бумагой, спящим человеком. Он сунул руку по локоть. Примерился. Вниз и в сторону, на голые доски. Чтобы наверняка.

Потом вынул руку обратно, для замаха. Кинуть надо было без промаха — коротко и сильно, чтобы склянка ушла в глубину комнаты, а не ткнулась в раму рядом со спящим. Он перехватил стекло покрепче, вжал ноги в прутья и отвёл руку.

«Пора».

Рука дрожала от кисти до плеча. Он начал замах.

В затылке вспыхнуло белым.

Свет выжег глаза и потёк внутрь, будто что-то в нём лопнуло. Пальцы разжались сами. Прутья вырвало из-под ног, мокрая стена ушла вбок.

Раз — вспышка.

Второй — тише.

Третьей не будет.

Осталась одна мысль, пустая и без ответа:

«Полетел или в руке?»

Темнота.