Сбежавшая невеста ледяного дракона
В коридоре послышались шаги. Легче, чаще, с пришаркиванием на левой ноге. Я выключила лампу и прижалась спиной к стене у двери. Шаги остановились. Потом раздался стук: два коротких, один длинный. Код Дары. Я открыла.
На пороге стоял Лар без шапки, в мокрой куртке, с запиской в руке. Он не смотрел мне в лицо — смотрел на мои руки.
— Мать велела отдать до рассвета, — сказал он хрипло. — Тут про ночной ключ. Он уже у вас.
Я взяла записку. Почерк крупный, без завитков: «Ключ от дневной мастерской в третьем кадке слева за штукатуркой. Берите до того, как герцогиня пошлет обыск. Д.»
Я кивнула. Лар сунул руку в карман и достал моток черной тесьмы.
— И это. Мать сказала, что вам пригодится, чтобы обмотать руку, если печать опять сожмет.
Я взяла тесьму. Она пахла домом — дымом, сушеной мятой и чуть-чуть тем железным холодом, который оставался на ключах после его пальцев.
— Лар, — сказала я тихо. — Ты знаешь, что он приходил ночью.
Это был не вопрос. Лар дернул подбородком.
— Знаю. Мать знает. Герцогиня пока нет. Но Лотар Вейн, говорят, спрашивал начальника стражи, почему от вашей двери пахнет мятой. Мать велела передать: больше не варите мяту, пока он не уйдет.
У меня обожгло уши. Не от стыда — от ярости. Я кивнула, и Лар ушел, тяжело переставляя ноги по мокрому камню.
Я заперла дверь, подошла к стене и нащупала третью кадку слева. Штукатурка под пальцами была сухой и теплой. Я ковырнула ножом, и в руку мне упал медный ключ с черной обмоткой. Дневной ключ. Я сжала его так, что он впился в ладонь, и прижала кулак к губам.
Это была не помощь. Это была сделка. Дара не отдала бы ключ просто так. Она покупала мое молчание про визиты канцлера и мою память о том, как я провела ночь.
Я обмотала ключ тесьмой, спрятала его под подкладку саквояжа рядом с копией реестра и крошкой хлеба, который мы ели с Кайреном. Потом села за стол и написала в рабочей тетради: «ночной визит канцлера, синий пигмент зафиксирован в стекле, дневной ключ получен, печать сжимается при упоминании его рода». Под датой и временем добавила одну строку: «Лотар спрашивал про мяту у двери. Утром надо сменить заварку».
Свечной огарок оплыл мимо гнезда, и воск потек по жестянке с чаем. Я сняла огарок, положила рядом с синим стеклом и долго смотрела, как изморозь со стекла медленно подбирается к моему рукаву. За стеной снова заплакал ребенок, и я поняла, что уже светает.
Стук в дверь раздался, когда я завязывала узел. Ровный, официальный, с металлическим отзвуком костяшек о дерево. Я натянула рукав пониже, надела фартук и открыла.
На пороге стоял начальник храмовой стражи. Не сам — прислал человека в ливрее с серебряной нашивкой на плече. За ним, на три шага позади, переминался с ноги на ногу Лар с пустым подносом.
— Надзиратель гильдии, — сказал человек. — Ждет в кабинете при канцелярии. С собой — реестр коллекции и образцы пигмента в трех пробирках. Если есть что предъявить — предъявляйте.
Я кивнула. Реестр лежал в саквояже, пробирки с синим зерном — в синей же жестянке под замком, стекло с пигментом — на столе у лампы. Стекло я взяла, завернула в чистую тряпку и положила в нагрудный карман фартука. Оно легло холодной пластинкой в форме его ладони.
В коридоре пахло мокрой шерстью и сургучом. Мы шли молча: впереди — человек в ливрее, за ним я с саквояжем, сзади — Лар с подносом, на котором лежал запечатанный сургучом сверток. Я не спрашивала, что в свертке. В коридоре было слишком тихо, чтобы это был не он.
Дверь кабинета была открыта. Внутри, за длинным столом, сидел надзиратель гильдии — сухой старик с красными от бессонницы веками, рядом — секретарь с пером и протоколом. На столе лежал мой реестр, раскрытый на странице с поддельной строкой.
— Мастер Ланвей, — сказал надзиратель, не вставая. — Покажите руки.
Я показала. Правая ладонь — в синем пигменте, левая — с потемневшим от черной тесьмы ободком на запястье. Надзиратель посмотрел на ободок так, будто его заранее предупредили, но все равно поморщился.
— Это не относится к делу, — сказал он. — Относится следующее. В реестре коллекции, который вы передали в канцелярию, подделана строка о мастерской Вейнов. Подпись под строкой не совпадает с подписью покойного главы дома. Я обязан доложить регенту.
Я молча достала из кармана стекло, развернула тряпку и положила его на стол перед надзирателем. Стекло лежало синей пластинкой, и в утреннем свете зерно под ним горело холодным огнем.
— Это пигмент из-под лака портрета королевы, — сказала я. — Тот самый, который требует ваше уведомление. На стекле он зафиксирован ледяной магией. Если вы не верите мастеру, поверьте канцлеру.
Надзиратель не дотронулся до стекла. Он посмотрел на дверь. В дверях стоял Кайрен — в мундире, с мокрым от снега плечом, и печать из его перстня уже стояла на свертке, который принес Лар.
— Подпись верна, — сказал он, не входя. — Я свидетель.
Надзиратель закрыл реестр. У него побелели костяшки пальцев.
— Мастер Ланвей, — сказал он наконец. — Ваш статус временной хранительницы подтвержден на четырнадцать дней. Образцы остаются в канцелярии до решения. Вы свободны до полудня.
Я взяла реестр, засунула обратно в саквояж и пошла к двери. У порога остановилась.
— Надзиратель, — сказала я, не оборачиваясь. — Попросите экспертизу подписи на строке о мастерской Вейнов. У мастера Тарена есть второй экземпляр реестра.
За моей спиной тихо закрылась дверь. Мне нужно было дойти до своей мастерской, сварить чистой воды без мяты и впервые за два дня сесть за стол не как гостья, а как человек, у которого есть четырнадцать дней и подпись на бумаге.
Глава 6. Долг в книге
Ночной ключ лег в саквояж под реестр, и я зашила подкладку грубой ниткой, чтобы он не звякнул при ходьбе. В комнате пахло лавандой от мокрых бинтов и чуть-чуть металлом от миски с иглами. Рука болела ровно, как хорошо натянутая тетива, и я знала, что к утру синяк сойдет, а вот ссадину придется показать Даре.
Я открыла домовую книгу долгов на странице с моим именем и впервые увидела, что записано чернилами, которые я не пила. Строчка «браслет темного серебра, получен у младшего лорда Вейна в день помолвки» была аккуратно перечеркнута тонкой линией и подписана другим почерком: «возвращен по требованию храмовой стражи». Ниже стояла подпись начальника стражи и дата вчерашнего дня. Подделать чужую подпись в книге дома можно только с ключом от кладовой, а ключ у Дары.
В коридоре пахло холодным камнем и подгоревшей кашей. Я прижала ладонь к странице, чтобы буквы перестали расплываться, и услышала, как под дверью кто-то возится. Не условный стук два и один, а просто возня, шорох и тяжелый вздох.
— Кто там? — я не убрала руку с книги.
Дверь открыл не Лар. На пороге стояла Тина, босиком, в наброшенной шубе, с миской горячей каши и хлебом под полотенцем. От нее пахло льном и тем самым дымом, которым пахнет ткацкий станок к ночи. Она посмотрела на меня, на книгу, на мою руку и молча вошла, поставила миску на стол и села на табурет у двери, не раздеваясь.
— Не спишь, — сказала она, и это был не вопрос.
— Записали, что я браслет вернула.
— Кто записал?
— Не я.
Тина выдохнула и посмотрела в пол. Ее глаза были красными не от льна, а от бессонницы.
— В казарме говорят, — сказала она, помолчав, — что канцлер уходит к тебе в мастерскую по ночам. Что стража слышит шаги на лестнице в три и в пять. Что запах его плаща остается на твоей двери до утра.
Я не шевельнулась. Каша дымилась между нами, и запах был такой домашний, что на секунду я перестала понимать, зачем мне вообще ключ под подкладкой.
— Слух, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим.
— Слух, — повторила она. — Тебе нельзя так пахнуть, Мира. Ни им, ни им. Я слышала, как Рейна спрашивала Дара, спит ли канцлер у тебя. Дара сказала, что не знает, и это хуже, чем правда.
Я закрыла книгу и положила ладонь на переплет.
— Я не сплю с ним.
— Я знаю. Они нет.
Она встала и подвинула ко мне миску.
— Ешь. Завтра надзиратель будет спрашивать про пигмент, и у тебя трясутся руки.
Она была права. Я взяла ложку и почувствовала, как каша обжигает горло. Тина стояла у двери и смотрела на меня так, будто решала, оставлять меня одну или нет. Потом она наклонилась, подобрала с пола забытый мной обрывок нитки от подкладки саквояжа и положила его обратно мне в карман.
— Спрячь ключ лучше, — сказала она. — В подкладке его слышно.
Она ушла, не дожидаясь ответа, и я слышала, как по коридору к ткацкой мастерской шлепают босые ноги. Я сидела над кашей и слушала тишину. В тишине было три вещи: стук моего сердца, дыхание стражи за дверью и где-то далеко внизу, в подвале канцелярии, скрип пера, которое могло писать только одно имя. Мое.
Я пересыпала ключ из подкладки в поясной карман фартука, потому что нитка действительно не держала. Металл сразу стал холоднее, будто почувствовал, что его нашли, и я затянула тесьму двойным узлом. На столе остывала каша, и я ела ложку за ложкой, чтобы руки не тряслись, а в голове шла та работа, которую никто не видит: кому я должна за утренний хлеб, кто из надзирателей возьмет пробу первым, и в какой день печать на запястье сядет так, что согнуть пальцы станет нельзя.
В двери снова постучали, и на этот раз стук был служебный: два коротких, один длинный, как в домовой книге записывают визит стражи.
Стражник вошел, не снимая шапки. Молодой, с нездоровым румянцем от бега по лестнице, в плаще, который пах мокрым железом. Он оглядел комнату, задержал взгляд на миске и на моем фартуке.
— Мастер Ланвей, у ворот стоит начальник храмовой стражи. Просит вас к выходу. Сейчас.
Я положила ложку. Сердце ударило ровно и тяжело, как метроном.
— Зачем?
— Не сказал. Сказал, при надзирателе.
Надзиратель. Значит, проба пигмента, которую я сдала утром, уже вызвала вопрос. Я сняла фартук, надела поверх рубашки темную накидку, потому что идти к воротам в рабочем виде — это приглашение к слуху, и вышла. В коридоре пахло подгоревшей кашей и холодным камнем, и где-то на лестнице хлопнула дверь, слишком далеко, чтобы понять кто.
У ворот толпились трое: начальник стражи, гильдейский надзиратель с моей пробиркой в руках и Тина, которая не ушла в ткацкую, а стояла в стороне, прижимая к груди моток шерсти, как щит. Надзиратель повернул пробирку так, что синий пигмент в ней вспыхнул, как маленькое северное солнце.
— Мастер Ланвей, — сказал он, и голос у него был такой ровный, что я поняла: злой. — Образец, который вы сдали утром, содержит не только охру и жженую кость. Здесь пигмент, который мы не заказывали. Холодный синий. Светящийся.
Он поднес пробирку ближе, и я почувствовала запах. Не химический, не слежавшийся. Живой, как мороз на железе. Кровь Сольдов, если верить тому, что рассказывают про их род и чего я до этой минуты не видела своими глазами.
— Это пигмент из-под лака, — ответила я, и голос мой был таким же ровным, как у него. — Снят с портрета покойной королевы в присутствии канцлера Сольда. Канцлер подписал протокол пробы как свидетель.
— Канцлер, — повторил начальник стражи, и у него дрогнула челюсть. — Канцлер был в мастерской ночью?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов