Боевая целительница в Академии. Вторая книга

В эту ночь по академии бродил призрак. Он пугал

эдильгийцев, предсказывал будущее Лориэну и заставил

легендарного орка выскочить на улицу в одних трусах.

Это был лучший Хэллоуин в моей жизни.

Эльза

Глава 1. Булочка, тюрьма и «наставник»

Я проснулась от того, что хочу есть. Не просто хочу – выть хочется от голода. И это странно. Потому что последнее, что я помнила, – это дикая, рвущая боль в груди, темнота в глазах и падение.

Инфаркт.

Обширный, судя по симптомам. Я проработала медсестрой сорок лет. Шансов выжить тогда у подъезда почти не было. Я лежала и пыталась мысленно вызвать скорую, но тело не слушалось.

Паралич?

Нет, просто слабость. Но главное – я дышу. Я думаю. Значит, кто-то нашел, откачали.

Повезло.

С огромным трудом я разлепила веки и тут же захотела зажмуриться обратно.

Надо мной оказался не белёный больничный потолок, а серое хмурое небо и какие-то кривые ветки. Чуть дальше на фоне облаков маячила каменная махина, похожая на собор или очень старую церковь. А запах... Запах противный. Пахло сыростью, гнилой соломой, дымом и еще чем-то кислым, что я не могла идентифицировать, но нос морщить не переставала. Тело болело, но слушалось.

Я огляделась: сижу на земле, в какой-то грязи, практически под дощатым забором. Вокруг покосившиеся домишки, лужи, пара тощих кур. Деревня. Захолустье.

И тут я опустила взгляд на свои руки, которыми опиралась на землю. Руки маленькие. Не мои. Грязные, с обломанными ногтями, но маленькие. Детские или подростковые. Я ощупала себя – руки худые, но не костлявые, кожа не в синяках, не в грязи, как у бездомной. Одежда простая, но целая, даже кружево на рукавах.

Таких детей не бросают умирать под заборами. Таких детей ищут.

Я попыталась вспомнить хоть что-то из жизни этой девочки и не смогла. Ни имени, ни лица, ни дома. Только пустота.

Паника накатила липкой волной, но голод перекрыл ее с головой. Желудок скрутило так, что перед глазами поплыли круги. Не до рефлексии.

Мимо прошла женщина, и я потянулась к ней, попросила кушать. Голос мой был мне незнаком, как и речь. Но слова срывались сами собой, и главное – я поняла ее ответ. Она гневно крикнула: «Пошла прочь, оглоедина!» И я поняла каждое слово. Просто поняла – и всё. И поняла, что не помогут, но что-то надо делать. Но что?

Запахи!

Нужно идти на запахи. Отфильтровав вонь помоев и прелой листвы, я уловила нечто божественное – горячий хлеб и, кажется, жареное мясо.

Я встала и, шатаясь, побрела на этот запах. Ноги ватные и тоже какие-то чужие и короткие.

Базарчик оказался маленьким: три-четыре лотка и пара мешков с крупой прямо на земле. Люди косились на меня, но меня это не задевало. Я подошла к тетке в грязном фартуке, которая резала горячий пирог с чем-то зеленым.

– Пожалуйста, – прохрипела я, и голос прозвучал тонко и сипло. – Я очень голодна. Мне бы кусочек. Я отработаю.

Тетка сердито взглянула, потом отвернулась, ничего не ответив, и продолжила резать.

Я поплелась к другому лотку – с булочками. Попросила снова. Меня грубо толкнули в плечо и велели идти просить подаяние у храма, если такая нищая.

Голод затмил разум. В прошлой жизни я была законопослушной, даже чопорной. Но сейчас инстинкт выживания орал громче совести. Я метнулась к лотку, схватила одну сдобную булочку и рванула прочь.

Бежала я плохо. Ноги заплетались, а бег отнимал последние силы. Меня сцапали через десять метров. Больно вывернули руку, заехали по шее так, что я врезалась лицом в грязь, и куда-то потащили.

Очнулась я уже на грязном полу, в клетке. Спина горела огнем, видимо, те самые удары, которыми меня сопровождали. Вокруг сидели люди. Несколько мужиков бомжеватого вида, которые даже не взглянули на новенькую. И один мужчина, державшийся особняком. Лохматый, с длинной бородой, в одежде, когда-то неплохой, но сейчас застиранной и мятой. Он не походил на бомжа, скорее на опустившегося ученого или спившегося аристократа. И что странно, от него не воняло так, как от остальных. Он внимательно смотрел на меня, а когда увидел, что я очнулась, тут же отвернулся.

Боль в спине и пустой желудок уже полностью лишили меня сил, и я просто лежала и думала, за что я попала сюда, и как быстро кончится тут моя жизнь.

Позже принесли баланду. Вонючее пойло, которое назвали похлебкой: вода, какая-то разварившаяся крупа и плавающие куски разваренной капусты и кусок дубового хлеба. Даже собаки побрезговали. Но я съела всё. И облизала миску. Остальные тоже ели с таким аппетитом, будто это омары под белым соусом.

А тот особенный мужик, съев свою порцию, устроил театр. Он встал у решетки, обращаясь к стражникам, начал вещать. Громко, на всю тюрьму. О том, как он честно жил, людям помогал, а теперь всеми покинут, куска хлеба никто не подаст, и боги все всё видят и с вами поступят так же. Это выглядело настолько пафосно и лживо, что я чуть не рассмеялась, несмотря на боль в спине.

Но это сработало!

Ему кинули краюху хлеба, а кто-то из стражи и вовсе просунул миску с остатками похлебки. И он съел это быстро под наши завистливые взгляды.

И так он сделал и на следующий день. Кто-то из обитателей нашей клетки попытался также выступить с речью, но стража тут же заткнула их, припомнив, что у них есть судимости за страшные дела.

Этот почему-то не пахнущий мужчина выступал не каждый раз, то ли он понимал, кто может сжалиться и дать похлебку, а следовательно, знал, кто тут работает, то ли у него имелась другая причина. И в днях, полных бездействия в ожидания еды, я решила поучиться у него – попробовать устроить такой же театр. Встала, как он, на то же место и запричитала. Копировала его интонации, плакалась в голос.

Тишина. Никто даже не обернулся.

Я поняла, что это наука. И она мне пригодится. И стала тщательнее наблюдать за удачливым попрошайкой.

Прошло еще несколько дней.

Я узнала его имя – Руди. И запомнила тех, кто мог ответить на мольбы. И даже один раз получила дополнительную порцию. Мое новое тело перестало болеть, в нём даже появилась какая-то странная легкость, словно я могла бегать быстрее или прыгать выше, но не рискнула проверить.

Казалось, что жизнь налаживается.

Но вот за Руди пришли. Дверь открыли, сказав, что десять дней халявы хватит, пора и честь знать. Он, кряхтя, вышел из клетки. Я поняла: это мой последний шанс. Не из-за жалости, а из-за того, что он единственный в этом мире, кто показался мне не просто куском мяса, а человеком с мозгами и нестандартным подходом к жизни.

Я кинулась вперед и вцепилась ему в ногу. Вцепилась мертвой хваткой, как клещ, обхватив щиколотку руками.

– Наставник! – заорала я в голос, навзрыд. – Не бросайте меня! Я без вас пропаду! Не оставляйте меня здесь, наставник!

Стражник попытался оторвать меня пинком, но я висела. Тогда в ход пошел кнут. Первый удар обжёг спину, разрывая тонкую ткань. Второй – просто адская боль, почти до крови. Я взвизгнула, но рук не разжала. Я знала, что это больно, но знала и то, что, если сейчас отпущу, то меня либо убьют, либо сгнию в этой дыре.

Третий удар... четвертый...

– Да заберите вы эту падаль с собой! – рявкнул стражник.

И меня, всё еще вцепившуюся в ногу мужика, вышвырнули на улицу.

Руди шел, хромая, и злобно шипел на меня.

– Отвали! – брызгая слюной, крикнул он. – Ты зачем это устроила? Мне такая обуза даром не сдалась! Я сам еле ноги таскаю!

Я молча плелась за ним. Он сворачивал к заборам, я – за ним. Один раз он шмыгнул в тупичок, за угол, явно надеясь, что отстану. Я не отстала, подбежала и обнаружила, что он... ну, справляет нужду. Я деликатно отвернулась, а когда обернулась, его и след простыл. Метнулась по улице, увидела его тень за углом и снова припустила. Так повторялось несколько раз.

Наконец, он остановился, тяжело дыша, и уставился на меня.

– Ты... Ты чего прицепилась? Я же сказал, мне никто не нужен. У меня ни кола, ни двора. Перебиваюсь с воды на сухарь.

– Мне без вас не выжить, – выдохнула я, держась за бок. – А я вам пригожусь. Честно.

Он окинул меня взглядом. Тощую, грязную.

– Пригодишься, – хмыкнул он. – Кому ж ты такая дохлая нужна? Продать и то, поди, дорого не возьмут.

Но он сдался. Мы пошли к реке. И честно говоря, когда мы подошли к воде, я подумала: «Вот сейчас он меня и утопит». Но старик покопался под камнями, что-то пошептал и достал заначку: кусок мыла, половину черствой буханки и жестяную кружку.

Он зачерпнул воды, отломил кусок хлеба, размочил его и протянул мне. Я съела, чуть не подавившись. Запила водой из той же кружки.

– Работай, – коротко бросил он, снимая с себя рубаху и штаны. – Постирай.

Вода в реке ледяная, но я терла его одежду этим куском мыла, пока руки не покраснели и не перестали чувствовать холод. Терла долго, до ломоты в плечах, но спиной чувствовала его взгляд. Он сидел на берегу, закутавшись в какое-то тряпье, и следил за мной.

Когда я, шатаясь от усталости, выползла на берег с мокрой, но чистой одеждой, он даже не притронулся к ней, просто махнул рукой.

И тут я увидела магию.

Воздух вокруг вещей закрутился, стал плотным, и через пару минут рубаха и штаны стали абсолютно сухими. Он оделся и кивнул на мои лохмотья.

– Свою теперь постирай. Только переодеть тебя не во что.

Свое тряпье стирать я не стала.

Мы прошли еще с километр вдоль реки. Он нашел еще один схрон: пара медяков, снова сухарь и старая рассохшаяся кружка.

– Не надо все всё в одном месте хранить, – пробурчал он поучительно. – Найдут – и всё пропало. А так – понемногу, но что-то да останется.

– Яйца в одну корзину не кладут, – машинально ответила я старой поговоркой.

Он резко остановился и уставился на меня. Взгляд у него стал цепким, колючим.

– Ишь ты... – протянул он. – Схватываешь. Умная.

В сумерках мы сидели у воды, жевали тот самый сухарь. И тут он взял мою руку, ту самую, которую я стерла в кровь о холодную воду и мыло, и повернул к свету. Царапины, возникшие пару часов назад, почти затянулись. Синяки от ударов кнутом на спине, судя по ощущениям, уже не болели, а только чесались, как заживающие.

Руди посмотрел на меня долгим и внимательным взглядом, от которого мне стало не по себе.

– Ты что... – голос его сел до шепота. – Лекарь?

Это слово прозвучало как приговор. Или как мой счастливый билет. Судя по тому, как изменилось выражение лица с брезгливого на хищное, всё только начиналось.

– Лекарь? – переспросила я, чувствуя, как от его взгляда по спине побежали мурашки. – Что это значит?

Вместо ответа он вдруг схватил мою левую руку, резко дернул мизинец – и хрустнуло.

– Ай! Твою ж дивизию! – заорала я не своим голосом.

Боль прострелила руку, перед глазами поплыли круги. Я попыталась вырваться, но он держал мертвой хваткой. Палец распухал прямо на глазах, кожа натянулась, пошла красными и синими разводами.

– Сиди тихо! – рявкнул он. – Нужно проверить.

– Да пошел ты со своей проверкой! – прошипела я, вытирая слёзы здоровой рукой. – Думать сначала надо, прежде чем людям кости ломать!

Но руку я всё-таки забрала и, превозмогая боль, принялась ее рассматривать. Автоматически. Привычка, въевшаяся в кровь за сорок лет работы.

Вывих основной фаланги мизинца без смещения – определила я на глаз, осторожно прощупывая пальцами здоровой руки. Отёк нарастает быстро, гематома формируется, пульсация в пальце сохранена, – значит, сосуды целы. Движения ограничены из-за боли, но пассивно сгибается – сухожилия не задеты. Хорошо, хоть не открытый и не осколочный.

– Ну, что смотришь? – спросил Руди, наблюдая за мной с каким-то странным интересом. – Разбираешься?

Я не ответила. В голове уже крутился стандартный протокол действий при переломах, который я сотни раз выполняла и сама, и подсказывала молодым интернам.

Иммобилизация. Холод. Обезболивание. Покой.

– Дай сюда, – я выхватила у него из рук кружку и приложила к пальцу.

Холодно.

– Ты чего творишь? – опешил он.

– Холод нужен, чтобы отёк не рос, – буркнула я, прижимая медную кружку к распухающему пальцу. – И фиксация.

Я огляделась. Вокруг голая земля, река, камни. Ни бинтов, ни даже чистой тряпки. Кроме…

Я аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, примотала больной палец к здоровому безымянному оторванными от рукава кружевами. Потом огляделась, подобрала с земли тонкую, но крепкую веточку, приложила вдоль пальца и примотала сверху той же тканью. Получилась грубая, но функциональная шина. Палец зафиксирован, кости не должны сместиться.

– Для полного счастья мне нужен покой на пару дней, – пробормотала я, разглядывая свою работу. – И обезболивающее бы... но где ж его взять.

– Ты где так научилась? – тихо спросил Руди.

Я подняла на него глаза.

– Жизнь научила, – коротко буркнула я.

Он помолчал, потом кивнул на палец:

– А теперь попробуй его заживить магией, раз ты такая умная.

– Что? – я даже забыла про боль. – Как? Я даже не знаю, что это такое!

– Ты же чувствуешь в себе что-то? – он подался вперед. – Энергию, силу? Все лекари ее чувствуют. Сосредоточься и направь силу в палец.

Я закрыла глаза. В теле и правда чувствовалось странное тепло, какая-то пульсация, которую я сначала приняла за обычное сердцебиение. Но сейчас, прислушавшись, поняла – это другое. Словно внутри меня течет светящийся ручеек, независимый от дыхания и пульса.

– Я не знаю, как это делается, – прошептала я честно.

– Объясняю для умных, но тупых в магии, – фыркнул он. – Я воздушник. Для меня магия – это ветер, потоки, движение. Твоя магия другая. Ты должна чувствовать тело. Представь, что внутри пальца есть энергия, и дай ей больше, направь туда, как будто наливаешь воду в сухую ямку.

Я попыталась. Честно попыталась. Сидела, сжимая замотанный тряпкой палец, и представляла всякие «воды» и «потоки». Но вместо магии в голову лезли совсем другие мысли.

Покой. Иммобилизация. Холод. Первые сутки самые важные. Если кость встанет неправильно, потом придется ломать заново. Надо следить за цветом кожи: посинение скажет о нарушении кровообращения. Если начнется онемение кончика пальца, значит, повязка слишком тугая.

– Ты чего застыла? – вывел меня из размышлений голос Руди.

– Думаю, – ответила я, не открывая глаз. – Анализирую.

– Анализировать будешь потом. Лечить надо!

– Лечение уже начато, – отрезала я. – Иммобилизация проведена, холод приложен. Сейчас главное – не навредить. Магией своей я всё равно пользоваться не умею, так что пусть пока работает обычная медицина.

Руди уставился на меня с таким выражением, будто я только что заговорила на древнеэльфийском.

– Ты... ты странная, – выдал он наконец.

– Я медсестра, – ответила я. – Бывшая.

Руди не понял. Конечно, не понял.

Откуда ему знать, что такое медсестра?

Но вопросов задавать не стал, только покачал головой и буркнул что-то про ненормальных попрошаек.

– Ладно, – протянул он, зевая. – Давай спать. Утром посмотрим, что с твоей магией и с твоим пальцем.

***

Ночь я провела, свернувшись клубком на жесткой земле, прижимая больную руку к груди. Палец пульсировал, ныл, не давая уснуть. Я то и дело проверяла повязку – не сползла ли, не передавила ли. Щупала палец здоровой рукой, – отёк вроде не увеличивался, температура местная не повышалась, значит, воспаления нет. Хорошо.

В какой-то момент, сквозь дрему, я вдруг почувствовала тот самый внутренний ручеек, который сам, без моей команды, потянулся к месту боли. Стало тепло и спокойно. Я не мешала, просто наблюдала, как тепло растекается по пальцу, укутывая его, словно ватой. И под это тепло я незаметно уснула.

Утром меня разбудил тычок в бок.

– Вставай, соня. Показывай, что там у тебя.

Я села, размотала тряпку и... Палец выглядел абсолютно здоровым. Я пошевелила им – никакой боли, никакого дискомфорта. Сгибается, разгибается, чувствительность полная, как будто вчера и не ломали.

– Ни фига себе, – выдохнула я.

Руди довольно ухмыльнулся:

– Я же говорил. Ты лекарь, девочка. Маг жизни. Теперь ты моя золотая жила.

Утром, когда я налюбовалась своим зажившим пальцем и в сотый раз проверила его на подвижность, Руди не стал тратить время на сантименты.

– А теперь лечи меня, – велел он.

Даже не попросил – приказал тоном, не терпящим возражений.

– Как? – я растерянно моргнула. – Я ж не знаю, как это делать осознанно. Ночью оно само как-то...

– Само оно только у покойников бывает, – перебил он. – Ты теперь моя ученица. Я твой наставник. И если ты хочешь жрать, а не дохнуть под забором, будешь делать то, что говорят.

Я отшатнулась. Спорить с ним после вчерашнего перелома и сегодняшнего чуда как-то не тянуло. Но подчиняться при таком отношении я не планировала. Зачем мне становиться безвольной «золотой жилой»?

Я отступила от него еще на шаг и с вызовом спросила:

– Я тебя даже не знаю. Ты меня вчера прогонял и сломал мне палец. С чего мне тебя слушаться?

Он ухмыльнулся, сделал шаг навстречу мне. Я опять отшагнула, показывая всем видом, что еще шаг, и я убегу.

Он вздохнул, успокоился и примиряюще пригласил сесть на камни.

– Хорошо, – он устроился поудобнее, морщась от боли в спине, – ты должна знать, кто я такой, и почему мы с тобой, вообще, оказались в одной клетке. Что ж, слушай.

И он рассказал.

Звали его Рудольф Фальк. Когда-то, лет двадцать назад, он был никем – простолюдином из захолустной деревни, где магией даже не пахло. Но в нём проснулся дар. Воздушник. Не аристократических кровей, не обученный с пеленок, а самородок, который пробивался сам.

– Я хотел быть сильнейшим, – усмехнулся он, глядя на реку. – Глупый пацан. Думал, если есть магия, то весь мир у ног. Нанимался в отряды, ходил на вылазки, дрался с тварями, выслуживался перед теми, кто платил. Зарабатывал неплохо. Даже думал, что скоплю денег, куплю дом, жениться смогу. Идиот.

Он помолчал. Я не перебивала.

– Потом попался на глаза одному аристократу. Барону местному. Нанял он мой отряд, пообещав хорошие деньги. В каком-то старом лесу зверье расплодилось, людей жрало. Мы пошли. И попали в засаду. То ли звери там стали непростыми, то ли магией их кто-то натравил, то ли сам барон подставил, чтобы не платить, – теперь уже не узнаешь. В общем, выжил я чудом. И то не полностью.

Рудольф снял рубаху, и я увидела шрамы. Старые, рваные, плохо зажившие. Они тянулись от ключицы вниз и по спине уходили под лопатку. Такие раны я видела в своей практике после нападений собак, после аварий, после неудачных операций. Но здесь они заросли неправильно – бугристыми келоидными рубцами, которые наверняка тянули кожу, мешали двигаться, болели при каждом движении.

– Барон, когда узнал, что я жив, оплатил лечение, – продолжил Руди с горькой усмешкой. – Но такое, чтобы не сдох. Самый дешевый вариант. Лекарь пришел, травок дал, мази, пару раз магией мазнул – и всё. На большее денег не дали. А я и так не при деньгах оказался, всё в этом походе оставил. Вот и получилось, что раны затянулись, но неправильно. Тело с тех пор плохо работает. Спина не гнется, рука иногда немеет, а магия...

Рудольф махнул рукой в воздухе, и я действительно почувствовала неслабый ветерок.

– От моей силы остались крохи. На то, чтобы сухари сушить, хватает. А на нормальную работу – нет.

– Почему не пошел к другим лекарям? – спросила я. – Накопил бы...

– Ха! – он рассмеялся, но смех вышел злым.

– Ты знаешь, сколько стоит приём приличного лекаря? Даже самого завалящего, без лицензии? А лекари при аристократах вообще к простым не ходят. Это же штучный товар. Их с рождения растят, учат, они потом всю жизнь на один род работают. Передаются по наследству, как вещь, – добавил он задумчиво.

– Сытно, безопасно, но ни капли свободы. А те, кто послабее, в госпиталях сидят. Там цены закачаешься. Простой человек за всю жизнь разве что на один приём накопит. А чтобы в таком госпитале работать, нужна лицензия, обучение в академии, куча бумаг с печатями. Деньги и связи, короче.

– А если безо всего? – спросила я. – Просто лечить по-тихому?

Руди посмотрел на меня с интересом.

– Можно. Если есть крыша. Или если ты кочевник. Пришел в город, подлечил кого-то за деньги, ушел – и ищи ветра в поле. Но тут проблема: увидят, что ребенок лечит, и могут захотеть тебя... э-э… прибрать к рукам. Силой. Или хитростью. Ты девочка, маленькая, слабая. Тебя украсть – раз плюнуть. И будешь ты тогда всю жизнь на какого-нибудь жирного купца работать, без денег, без воли, как рабыня.

Я поёжилась. Перспектива так себе.

– Поэтому, – подвел итог Руди, – надо разработать стратегию. Не сидеть на месте. Переходить из города в город, из деревни в деревню. Зашли, подзаработали, смотались, пока никто не понял, что выгодно тебя украсть. Или пока лекари местные не заинтересовались, откуда конкуренция.

– Как цыгане, – кивнула я.

– Кто? – не понял он.

– Люди такие... кочевые. В таборах живут, по городам ездят, гадают, поют, лошадей воруют. Тоже нигде не оседают.

– А, – он пожал плечами. – Ну да, похоже. Только у нас не табор, а два человека. Одна – ребенок, который ничего не умеет, и старый покалеченный маг, который тоже не умеет почти ничего.

Я задумалась.

В прошлой жизни я привыкла к стабильности. Работа, дом, поликлиника, одни и те же лица.

А теперь кочевать? Прятаться? Бояться, что украдут?

С другой стороны, а что я теряю?

В прошлой жизни я умерла одна. В этой пока жива, и даже палец залечился. Уже прогресс.

– Значит, план такой, – начала я, собравшись с мыслями. – Идем в ближайший город. Ты ищешь клиентов – таких, которым нужна помощь, но которые не сдадут нас властям и не попытаются украсть ребенка-лекаря. Я пробую лечить магией под твоим руководством. Получаем деньги, покупаем еду, нормальную одежду и… – я запнулась, вспомнив, чего мне не хватало все эти дни. – И мыло. Много мыла. И щетку. И нормальную обувь. И, боги, мне нужна расческа.

Руди уставился на меня с непередаваемым выражением лица.

– Ты вообще ребенок или кто? – спросил он, наконец. – Говоришь, как старая баба… Ладно, тогда давай лечи меня, пока не пришли в город. Если получится, хоть знать будем, на что ты способна.

– Но я же не знаю как! – запротестовала я.

– А ты попробуй, – настоял он и повернулся ко мне спиной. – Просто положи руки и представь, что внутри тебя тот самый ручеек. И направь его в меня.

Я медленно подошла. Шрамы застарелые, с грубой рубцовой тканью. В моей практике такое уже не лечится – только хирургически иссекать, да и то не факт, что поможет. Но у меня теперь не скальпель, а магия.

Я закрыла глаза, положила ладони на его спину и попыталась найти тот самый внутренний поток. Он откликнулся сразу теплой волной, которая потекла откуда-то из груди в руки.

– Ох, – выдохнул Руди. – Чувствую. Давай, девочка, давай...

Я не знала, что делаю, просто держала руки и позволяла этому теплу течь. Представляла, как разглаживаются старые рубцы, как уходит боль, как ткани становятся эластичными и живыми, как будто я не швы накладываю, а рисую здоровье.

Через минуту меня начало пошатывать. В глазах потемнело.

– Хватит! – рявкнул Руди, стряхивая мои руки. – Хватит, сказал! Ты сейчас в обморок упадешь, а мне тебя тащить?

Я опустилась на землю, тяжело дыша. В голове шумело, руки дрожали. Но Руди сидел удивительно прямо и осторожно поводил плечами.

– Зараза, – проворчал он тихо. – Уже лет десять так не мог спину разогнуть. А ты...

Руди обернулся и посмотрел на меня. Взгляд у него показался мне странным – смесь удивления, жадности и чего-то похожего на надежду.

– Ты даже не представляешь, сколько ты теперь стоишь, девочка, – прошептал он. – И надеюсь, никогда не узнаешь на своей шкуре.

– Почему? – спросила я, все всё еще пытаясь отдышаться.

– Потому что те, кто узнают, обычно долго не живут. Или живут, но в золотой клетке, где даже в туалет без охраны не сходят.

Я промолчала. Но внутри поселился холодок. Кажется, моя вторая жизнь будет еще интереснее, чем первая.

Глава 2. Первый пациент

Когда мне стало легче, я еще немного подержала руки на спине наставника. Совсем чуть-чуть, Руди следил, чтобы я не вырубилась снова. Но даже эти минуты дали результат: он двигался заметно легче, морщился меньше, и в глазах появилось что-то живое.

– Хватит, – остановил он меня, когда я в очередной раз потянулась к нему. – Хватит, я тебе говорю. Идем.