По ту сторону Олимпа

Я приготовилась поднять свою в ответ — простой обмен словами, каким и полагалось быть тосту между супругами на глазах у гостей. Но он не стал ждать моего ответа. Он отпил — медленно, не сводя с меня взгляда, — а затем протянул чашу мне. Свою собственную.

Я замерла, не сразу понимая, что происходит. Такой жест — предложить отпить из уже начатой тобой чаши, а не поднимать каждый свою, — я видела прежде лишь между близкими друзьями или братьями по оружию, поклявшимися друг другу жизнью. Это был не тост. Это было доверие — такое дают редко и не всякому. Персей смотрел на меня в упор, и его взгляд, обычно такой самодовольный, сейчас был нечитаем.

Признаюсь, на один короткий вдох я растерялась по-настоящему и не сразу сумела взять себя в руки. Медленно, не слишком уверенно, я приняла чашу из его рук — надеясь, что дрожь, если она была заметна, сойдет за трепет благодарности.

Отказаться я не могла — это разрушило бы всю игру, которую я затеяла. Но выпить означало нечто большее, чем поддержать застолье. Это значило принять доверие, которое он мне протягивал вместе с чашей, — принять его в тот самый момент, когда я уже знала, что предам это доверие раньше, чем взойдет солнце.

Я поднесла чашу к губам и выпила. Вино было терпким, с привкусом чего-то смолистого — и вместе с ним я проглотила последние сомнения, что еще остались во мне. Что ж, если он решил довериться мне сегодня — тем хуже для него. Я не просила об этом доверии и не собиралась расплачиваться за него собственной свободой.

Он забрал чашу обратно, коснувшись при этом моих пальцев чуть дольше, чем требовалось — и в этом прикосновении даже было что-то нежное, совсем не похожее на того Персея, что недавно стоял над окаменевшим Финеем с довольной ухмылкой.

— Мне нравится, какая ты теперь, — сказал он тихо.

— Может быть потому, что теперь я наконец узнала себя такой, какая есть, — ответила я, и в этом, по крайней мере, не солгала ни единым словом.

***

Я пила, но не пьянела — решительность выжигала хмель быстрее, чем он успевал растекаться по крови. Я смеялась над его шутками, касалась его руки, когда он говорил тост, и позволяла ему задерживать взгляд на моём лице чуть дольше приличного. Я видела, как он расслабляется, как исчезает из его глаз та холодная настороженность, что была там раньше.

Когда заиграл авлос и часть гостей поднялась кружиться в танце, я поднялась вместе с ними. Персей наблюдал, как я двигаюсь между гостей, как звенят браслеты на запястьях в такт музыке, и на его лице читалось нескрываемое восхищенное самодовольство. Пусть смотрит. Пусть весь зал смотрит. Чем убедительнее мой танец сегодня, тем крепче будет его сон этой ночью. А нет ничего убедительней искренних чувств, поэтому выплескивала в этом танце все свои истинные эмоции.

Он думал, что я в восторге от него.

А я думала: «Смотри на меня. Смотри и запоминай. Потому что это последняя ночь, когда ты видишь меня такой. Этот вечер будет той самой благодарностью тебе за свое спасение».

***

Гости провожали нас до дверей спальни с непристойными песнями и пожеланиями скорейшего потомства. Факелы в коридоре чадили, отбрасывая на стены пляшущие тени. Кто-то сунул мне в руки гранат — символ плодородия, — и я сжала его так, что кожица лопнула, а сок стекал по пальцам липкими, сладкими полосами до локтя.

Наконец дверь за нами закрылась, а песни остались снаружи, с каждым мгновением становясь отдаленнее и отдаленнее. Теперь мы действительно остались одни.

Персей повернулся ко мне. В полумраке спальни, освещённой лишь масляной лампой, его лицо казалось почти божественным — скульптурные скулы, тёмные глаза, в которых плясали огонь и нетерпение. Он был красив, и он это знал.

— Ты удивляешь меня, — сказал он, подходя ближе. — Совсем недавно ты смотрела на меня как на врага.

— Я была напугана, — опустила глаза, не позволяя ему прочесть в них правду, маскируя это под смущение. — Теперь я понимаю, как мне повезло.

Он взял меня за подбородок, приподнимая мое лицо, заставив смотреть в глаза. Без лишней робости я поймала его довольный взгляд, что лениво, но жадно он водил по моему лицу. Ему нравилось то, что я говорю. Таким вообще нравится, когда их признают, когда склоняются перед ними, когда благодарят за их внимание и благосклонность. И хоть склоняться я не умела, но у меня всегда хорошо получалось играть. Умение быть той, кем необходимо, чтобы получить желаемое — я считала своим даром. Не тем, которыми боги наградили Персея, но тем, которым я смогу обыграть самого любимчика богов.

— Ты ведь спас меня, — продолжила я, все еще смотря ему прямо в глаза. — Ты убил чудовище и спас наше царство. Спас мою жизнь. — я положила руку ему на грудь, прямо туда, где сильно и ровно бьется его сердце. — Ты навсегда останешься в памяти моего народа. Позволь же мне быть достойной тебя.

Он усмехнулся, наклоняясь ближе так, что я чувствовала его дыхание у своего виска — теплое, чуть сбившееся.

— Немногие женщины умеют быть благодарными как следует.

Его пальцы скользнули по моей ключице.

Я ответила не сразу. Расстегнула фибулу на его плече — хитон соскользнул на пол с тихим шелестом. Встав на цыпочки, я прошептала ему в самое ухо:

— Я совсем не такая, как другие женщины. И докажу тебе это.

Я знала, что делаю. Я не была невинной девой, которая узнает о мужском теле только в первую брачную ночь — среди моих придворных подруг было принято делиться друг с другом куда более смелыми секретами, чем полагалось царевне. И сейчас эти знания служили мне лучше всякого оружия.

Я целовала его плечи, ключицы, шею, чувствуя под губами частый стук его пульса — куда более частый, чем позволял себе показывать герой, привыкший держать лицо. Его пальцы дрожали от нетерпения, скользя по моей спине, а его низкое сорванное дыхание у самого моего уха на миг заставило меня забыть, зачем я здесь. Тепло его тела растекалось по моему быстрее, чем я успевала это осознать.

В какой-то момент я перестала притворяться. Его тело было горячим, его руки — сильными, его желание — искренним, и что-то во мне откликнулось помимо воли. Конечно же дело не в любви, но я женщина, и эта близость, пусть и отравленная расчётом, была настоящей. Я позволила себе забыться настолько, чтобы эта ночь не только не стала для меня пыткой, но и чтобы я получила от нее удовольствие.

Потом он уснул. Быстро и глубоко — как и любой мужчина после близости, Персей, хоть и был полубогом, ничем не отличался от смертных. А я лежала рядом, глядя в потолок, и слушала его ровное дыхание. Вино всё ещё гудело в крови, тело помнило его прикосновения. Я не сразу поняла, что делать с этим — с тем, что мое тело все еще хранило отголоски удовольствия, которое я не планировала испытывать. Разозлиться на себя? Пожалуй, стоило бы. Но злость быстро уступила место более трезвой мысли: даже это я обратила себе в пользу. Персей уснул сном мужчины, уверенного, что покорил не только чудовище, но и меня целиком. Пусть. Чем крепче его самодовольство, тем длиннее моя фора до рассвета.

Я вспомнила его чашу, протянутую мне за ужином, его взгляды, обращенные на меня, его трепет при нашей близости — все это было непохоже на того Персея, что я видела до этого. Может, под всем этим самодовольством и правда пряталось что-то живое, человеческое? Будь я той женщиной, которой притворялась весь вечер, из этой трещины, пожалуй, могло бы вырасти что-то настоящее.

Мысль не задержалась во мне надолго. Даже если это так, даже если где-то под маской героя и вправду прячется человек, способный на подлинную привязанность, — это ничего не меняло для меня. Он спас мне жизнь и в тот же момент счел меня своей собственностью, ни разу не спросив, чего хочу я сама. Он доверился мне один раз за этот вечер — а я не просила и не обещала ему верности взамен. Предать доверие, которое тебе не измеряли и не давали права отказаться, — разве это вообще предательство? Или я просто убеждала себя в этом, чтобы легче было подняться с этой постели.

Так или иначе, свою свободу я не собиралась приносить в жертву ничьей трещине в самодовольстве — даже такой редкой, как эта.

В голове было ясно, как никогда. Но сердце не знало покоя.

Я перевела взгляд на его вещи, сложенные у стены. Сандалии с крылышками тихо трепыхались в темноте, будто ждали, когда обратят на них внимание. Рядом лежала сумка, в которой, насколько я помнила, можно найти место для всего, что угодно и в ней же находились остальные божественные дары. Что ж, пожалуй, эта сумка мне сейчас будет нужнее.

Обнаженная, я выскользнула из постели, тихо ступая по холодному мрамору, стараясь не разбудить Персея. Его дыхание было ровным, глубоким, и я на мгновение замерла, прислушиваясь. Одевшись в свой самый любимый и удобный хитон, я решила, что мне следует собрать вещи необходимые на первое время для побега. Сумка Персея — та самая, из которой он доставал голову горгоны — легла мне в руки, и я начала набивать ее всем подряд. Руки не дрожали. Сомнения, что терзали меня совсем недавно, испарились навсегда. Потому я без раздумий сложила в бездонную сумку и меч, которым он хвастал на пиру. Рукоять была тяжелой и холодной — я никогда не держала подобного оружия раньше. Признаться, меч мне был не нужен, но я не могла оставить Персею ничего, что помогло бы ему найти меня и убить. Сандалии лежали в углу. Еще на пиру я заметила, как они очаровательно подрагивают своими крылышками, совсем как птички — в какой-то мере они и вдохновили меня на эту затею с побегом. Чтобы не шуметь, я поспешно надела их и удивилась, обнаружив, что они пришлись мне впору, будто скроенные по моей ноге. Таких удобных сандалий я не носила никогда.

Я побросала в сумку драгоценности и пару хитонов — глупо, наверно, тащить наряды, когда за тобой будут охотиться, но даже сейчас я не могла отказать себе в лишней роскоши. Я почти убедила себя, что мой побег угоден богам — не могли же они допустить, чтобы царскую кровь держали в таком унизительном положении. Глубоко внутри я надеялась, что хотя бы Гермес — покровитель беглецов и путников — был среди них.

Где-то на другом конце покоев раздался глухой скрип. Я замерла, вжавшись спиной в стену, сердце колотилось где-то в горле. Персей не пошевелился. Так и не поняв, что вызвало тот звук, я выждала какое-то время, прежде чем снова сдвинуться с места — теперь медленнее, осторожнее, стараясь ничего не задеть.

Когда сборы были почти закончены, и я укладывала в сумку свою лиру, подаренную братом, пальцы едва задели пару струн — и в пустой тихой комнате звук прозвучал оглушительно. Замерев, я тихо молилась богу Морфея, чтобы сон Персея был достаточно крепок и он не покинул его царство. Не смея дышать, под гулкий стук собственного сердца, что громко отдавался в ушах, я медленно посмотрела в сторону постели, дабы убедиться, что мои молитвы были услышаны.

Проклятые мойры сегодня не в духе и решили испытать мою судьбу: Персей открыл глаза. Он не вскочил, не закричал, а медленно сел на постели, и ленивая, довольная улыбка растянулась на его сонном лице.

— Куда собралась? — весело спросил он, поднимаясь и медленно подходя ко мне, державшей его мешок одной рукой и другой пытавшейся вытащить оттуда что-то полезное. — Уже хозяйничаешь моими вещами?

— Дорогой супруг, — я растянула губы в улыбке, — я просто… мне не спалось. Я и подумала, дай-ка примерю. Ты ведь столько о них рассказывал, что я не утерпела.

Крылышки сандалий затрепыхались и приподнимали меня наверх, накреняя назад. В этот момент я осознала, что не умею управлять этими штуками и держать равновесие. Пришлось использовать всю свою гибкость и изящество, чтобы не перевернуться прямо перед Персеем в нелепой позе.

— А что же ты собиралась делать с моей сумкой, хитрая госпожа? — Персей был все ближе, загоняя меня в угол и отрезая мне все пути отступления.

— Хотела вернуть свою свободу, — ответила я.

Слова вырвались сами. На мгновение я замолчала, прикрыла глаза и выдохнула. Кривая улыбка сама тронула губы — единственное, что я могла противопоставить непредсказуемости дальнейшего. Но я не могла позволить отчаянию поглотить меня. Точно не сейчас. Я шарила глазами по покоям, лихорадочно пытаясь за что-то зацепиться. Окно, дверь, меч в сумке, который я все равно никак не смогла бы использовать против него… Что еще?

— Не думал, что ты осмелишься попробовать меня провести. В постели ты была так убедительна, что я и впрямь поверил твоим речам. — Остановившись в трех шагах от меня, он протянул руку в приглашающем жесте. — Отдавай вещи и возвращайся в постель. Будем считать, что ты просто… переволновалась.

Меня захлестнула злость от его снисходительного тона, и эта злость помогла мне действовать более решительно. Но что-то в его лице дрогнуло — улыбка осталась на месте, а глаза уже нет. Мне бы понять этот сигнал раньше, но я еще слишком плохо знала своего мужа.

— Персей, я благодарна тебе за спасение, — я снова попыталась использовать сандалии и стала подниматься, — но я бы хотела попробовать решать свою судьбу сама.

На этих словах я резко взмыла вверх, затем дернулась вперед, к окну. Свобода была совсем рядом, когда его рука сомкнулась на моей лодыжке. За ним — удар спиной о стену. Вспышка боли, такой, какой я прежде не знала, пронзила тело. На мгновение мир погас, а уши пронзил мерзкий звон. И даже сквозь эту вспышку боли где-то на самом краю сознания мелькнула отрезвляющая мысль: вот, значит, что скрывалось за той самодовольной улыбкой героя. Хорошо, что я не успела передумать.

В момент, когда звон в голове стал утихать, я вдруг услышала какой-то шум, по-моему со стороны окна, что отвлек Персея от расправы надо мной. Нехотя он двинулся посмотреть, что произошло, а я, воспользовавшись моментом, подобрала сумку, что выпала у меня из рук. Тошнота подкатила к горлу и пока я собиралась с силами чтобы снова подняться в воздух, быстро запустила руку в сумку, пытаясь найти хоть что-то. Она и впрямь была бездонна, ведь как назло я не могла нащупать там ничего полезного. Пока я злилась и тормошила содержимое бесполезного мешка, Персей, видимо, не обнаружив причину шума, уже возвращался ко мне. Ну же, проклятая сумка, дай мне хоть что-нибудь из того, что я в тебя закинула!

— Ты, неблагодарная змея, правда думала, что сможешь опорочить мою честь своим побегом? Без меня ваше жалкое царство ушло бы под воду, и твоя никчемная жизнь ни на что не повлияла бы. — Он приближался, зло оскалившись. — Ты — гадкая предательница, решила ударить мне в спину, тогда как я доверился тебе? — Яростно прошипел. — Не позволю!

Сердце мое бешено отбивало ритм, прямо как тогда, когда я стояла прикованная цепями перед монстром. От страха оно готово было выпрыгнуть из груди. Потому я сама не заметила, как снова рванула вверх, не позволив ему приблизиться. Но проклятый Персей снова успел — его пальцы вновь сомкнулись на моей лодыжке. От накатившей паники я приложила все силы, чтобы заставить сандалии тянуть меня из его стальной хватки. В то же время я наконец нащупала то, что может мне помочь.

— Думаешь, сандалии тебя спасут? Долго ты на них не протянешь — они вытянут из тебя все силы. А я могу держать тебя так до рассвета, — смеясь, измывался надо мной муж.

— Знаешь, Персей, с каждым твоим словом ты упрощаешь мне задачу…

На этих словах я резко вытащила голову Медузы и направила ее прямо ему в лицо. Он не сразу понял, что произошло, и потому не успел прикрыть глаза. Осознание застыло на его уже каменном лице, а сам он так и замер в положении, в котором был мгновение назад. Его теперь уже окаменевшая рука так и осталась в крепкой хватке, не давая мне вырваться. Перестав трепыхаться, как пойманная в клетку птичка, я подумала о мече Персея и, засунув руку в сумку, я сразу же нащупала его там. Недолго думая, я ударила им по камню и, как по маслу, разрезала часть тела, удерживающую меня. Поморщившись — рука, хоть и отделилась от тела, все еще держала мою лодыжку мертвой хваткой, — я ударила ею о стену, наконец избавившись от этих странных оков. Я не стала ждать. Бросив последний взгляд на каменного мужа — безрукого, застывшего с угасающей ухмылкой на лице, — я рванулась к окну. Ночь ударила в лицо ветром облегчения и свободы, и я сделала глубокий вдох, жадно вбирая его в себя. Позади остались мой дом, семья и прежняя жизнь. Я подавила желание оглянуться.